Позволь мне отыскать тебя во тьме.

      И вновь ей снится горящий дом.       Возвращайся снова.       Но впервые, она не чувствует такой ярости, как следовало бы. Воспоминания всё ещё заставляют её содрогаться, скручивая все внутренности в тугой узел. Но сейчас это воспринимается скорее как естественная реакция на жестокую резню. Причиной этих ощущений становится лишь осознание того, что она снова оказалась в ночном кошмаре.       Но она чувствует надежду. Прямо сейчас, именно здесь. Она понимает эту простую истину.       В её памяти всплывают тёплые взгляды матери и Юи. Их глаза сияли так ярко — ярче, чем угасающий осенний закат. И если бы Кёко Киригири могла встретить их вновь, то искренне призналась бы, что очень дорожит каждым мгновением, проведённым вместе.       Может быть, её отец тоже был где-то там. Где-то здесь.       Их нежные взгляды. Счастливые улыбки. Тёплые объятия, согревающие сердце.       И надежда, которая помогала ей двигаться дальше. Девушка смотрит на свою покрытую шрамами кожу и вспоминает те чувства, что она испытывала, когда её рук ласково касались тёплые ладони. Эти ощущения такие яркие, что она не сможет забыть их даже спустя многие годы. Девушка до сих пор помнит нежные объятия, которые сопровождали её в знойные летние дни.       Это напоминает ей, что мир не всегда был таким жестоким и несправедливым.       Возвращайся снова.       И она пристально глядит на свои руки.       Ей сказали, что они красивые.       Кёко плачет.       Она действительно хочет верить в то, что это правда.

***

      — Позволь мне оказать тебе содействие, — говорит Селестия на следующее утро за совместным завтраком. — Я хочу помочь.       Вилка останавливается у самого рта и Киригири удивлённо вскидывает брови, вопрошая: — Помочь с чем?       Селестия еле слышно шепчет: — Боже, неужели я забрала у тебя слишком много крови прошлой ночью и тебе отбило память? — она драматично закатывает глаза. Голос с акцентом звучит игриво и насмешливо настолько, чтобы Киригири поняла, что её дразнят. — С Эношимой, очевидно.       — А, понятно. Извини, — она смущённо усмехается, бледные щёки заливает выразительный румянец. — Но что именно ты имеешь ввиду?       — Эношима очень скрытна, — говорит темноволосая, — именно поэтому ты ничего о ней не слышала. Но вампирам высокого ранга, более древним — тем, что прожили от пятидесяти до ста лет — известна информация о ней. Мне в том числе. За эти годы она нажила себе множество врагов.       Кёко откусывает кусочек хрустящего тоста и вытирает крошки с губ тыльной стороной ладони: — И что ты предлагаешь делать?       Селестия задумчиво хмыкает.       — Я знаю несколько факторов, которые могут заставить непохожих друг на друга вампиров объединиться ради одной цели. Возможно, этого недостаточно, чтобы вести их за собой, но думаю, что это вполне может разжечь искру.       Она недобро ухмыляется.       — Я не могла принять кардинальных мер, потому что мой Клан слишком известен, — заявляет она, — чего не скажешь про тебя, Кёко. Ты почти такая же, как Эношима, когда речь идёт о сокрытии следов. Ты их просто-напросто не оставляешь.       Кёко удивлённо моргает: — Ох.       — Я разберусь со всеми политическими сложностями, пока ты выполняешь основную работу, — задумчиво произносит Селестия, прижав палец к губам. Её слова точны, как пули. — Если хочешь знать, я ежедневно имею дело с древними, постоянно ругающимися вампирами. Довольно забавно заставлять их чувствовать себя неловко.       — Ты… — Кёко задумчиво поджимает губы, — ты хочешь устроить что-то наподобие охоты. Это почти как революция.       Ухмылка на лице Селестии становится шире. Она произносит с небольшой гордостью: — Остроумна, как всегда, моя дорогая. Именно это я и собираюсь сделать. У меня достаточно власти и влияния, чтобы играть в эту игру, а у тебя есть все возможности, чтобы запустить механизм.       Дурная слава о Джунко Эношиме разнеслась очень далеко.       И именно это может стать причиной её смерти.       Киригири несдержанно смеётся, осознав иронию этой ситуации, и Селестия мило улыбается в ответ.

***

      В конце-концов они вторгаются в жизни друг друга без приглашений и без всяких договорённостей. И теперь, когда её скитания заканчиваются, девушка может жить совершенно обычной жизнью. Ведь отныне у неё есть место, в которое можно вернуться. Дом (девушка пока не готова называть его так, однако она уверена, что скоро это изменится), в котором ей всегда рады. И они всё время "случайно" сталкиваются, когда Кёко уходит с головой в работу, а Селестия в шутку мешает ей просто потому, что у вампирши слишком много свободного времени.       Раньше это место казалось очень, очень пустым, таило множество секретов, возможно, несколько откровений. Но теперь Селестия Таэко стала частью её жизни, и девушка может просто забыть, что изначально была просто её добычей.       Клан прознал об этих отношениях, однако Селестию данный факт совершенно не волновал. Поначалу появилось несколько протестующих, но через некоторое время все смирились, нет, это было неподходящее слово. Они признали, что нет никого, кто стал бы более идеальной парой для их госпожи.       Если говорить откровенно, то в ту самую секунду, когда девушка продемонстрировала свои навыки охотницы, её впустили в поместье без единой жалобы. Вампиры были рады ей гораздо больше, чем она того ожидала. Как будто это место всегда было предназначено ей судьбой. Девушка действительно благодарна, хоть и никогда не произнесёт этого вслух.       Трудно находиться рядом с Селестией и не касаться её. Ладонь, лежащая на тонком бедре; пальцы, что мягко касаются изящной руки; или ласковое прикосновение к бледной щеке. Она никогда не испытывала подобных чувств прежде.       «Если бы, — воображает девушка в один из счастливых дней, что они проводят вместе, — если бы только Селестия была человеком». — Тогда бы Кёко была счастлива наблюдать, как кровь приливает к её бледным щекам, и румянец покрывает бледное лицо неравномерными, красными пятнами. Киригири была воистину очарована этой фантазией, прокручивая её в голове несколько дней подряд.       Ей кажется, что она могла бы привыкнуть к этому. Руки, облачённые в перчатки, листают романтические книги из библиотеки поместья. Девушка перелистывает страницу за страницей, внимает каждое слово, и с воодушевлением погружается в каждое произведение, замечая то, как сильно они напоминают её собственную историю любви. Она радостно смеётся.       В тот день коридоры отзываются эхом радушной музыки. И Киригири наслаждается этим. Она восторгается этими чувствами, такими незнакомыми и таким успокаивающим. На мгновение она даже забывает о своей мести.       Эта любовь, она была настоящей, она была искренней, как и всё, что когда-либо происходило между ними. Все остальные, должно быть, поняли, что Кёко Киригири и Селестия Люденберг были двумя влюблёнными идиотками. Эта любовь переворачивала их мир с ног на голову. Каждая из них желала отпечатать в своей памяти образ другой девушки, касаясь её губами, руками — не важно чем. Они, словно небесные тела, которым было суждено столкнуться.       И каждый раз, когда наступает вечер, их дни подходят к самому приятному концу.       — Таэко, — тихо шепчет она.       Их тела настолько близко прижаты друг к другу, что невозможно понять, где начинается одно и заканчивается другое.       — Что ты чувствуешь? — спрашивает Кёко. Свечи гаснут. Тьма становится непроглядной. И они страстно целуются, задыхаясь, полностью утонув друг в друге. Спина Селестии выгибается дугой. С короткими, смоляными волосами, что разметались по подушке, она напоминает Киригири богиню.       — Я чувствую… я чувствую, бля,— выдыхает она со слезами на глазах, её пальцы запутываются в волосах Кёко, ногти впиваются в кожу головы. Она протяжно выдыхает, глядя в потолок. В глазах мерцают вспышки, и они напоминают ей звёзды, которыми усеяно всё ночное небо. —Я чувствую себя такой… такой живой.       «Позволь мне увидеть тебя, — хочет сказать она, — давай же погасим свет и сокроем от этого мира наши чувства».       Позволь мне любить тебя без сожалений.       Позволь мне отыскать тебя во тьме.       Когда-то она представляла, как указывает на свою грудь и поспешно, едва не задыхаясь, произносит столь важные слова: «Я знаю, что ты навсегда останешься здесь. Я клянусь тебе. Я клянусь. Здесь есть место лишь тебе и больше никому».       Несомненно, Кёко указала бы на своё сердце. Несомненно, её место здесь.       Именно здесь и сейчас Киригири чувствует себя любимой. И пусть весь мир катится к чёрту!       Она найдет её в следующей жизни. А потом в следующей. В следующей. И так будет всегда.       — Есть ли в этом мире хоть один человек, который испытывал столь же сильное счастье? — тихо шепчет Кёко, почти касаясь губами чужого уха.       Селестия пристально смотрит а ответ, в её глазах можно заметить непоколебимую уверенность.       — Никто и никогда.       Она улыбается в ответ: — Как же так?       Они готовы воспевать эту любовь в молитвах. Киригири хочет кричать всему миру об этих чувствах, что так болезненно клокочут в груди. Эта любовь настолько всепоглощающая, что вот-вот сожжёт её дотла.       Это именно то, чего хочет она, это то, чего желают они — построить что-то воистину прекрасное на руинах прошлой жизни.       — Если у всех остальных нет того, что есть у нас, — говорит Селестия, — тогда какой во всём этом смысл?

***

      Наступает лето. Прошли месяцы, месяцы, месяцы. Возможно, годы.       — Выпей мою кровь.       — Нет, — решительно отвечает Кёко, — я не могу.       Она знала, что Селестия уважает её выбор, несмотря ни на что.       Неважно, как сильно это ранит их обеих.       — Я бы хотела провести с тобой всю свою жизнь, — тоскливо говорит девушка. И эти слова встают комом в горле, душат её. — Но я правда не могу.       Киригири бы не смогла вечность наблюдать за тем, как столетия сменяют друг друга, а все люди, которых она знала, обращаются в прах.       — Ты знаешь, — печально произносит Селестия. И, возможно, если бы она постаралась, то смогла бы пролить немного слёз, — я бы хотела заплакать или яростно накричать на тебя. Какая неудача, что моего интеллекта оказалось достаточно, чтобы предвидеть твой выбор. Это так на тебя похоже.       Кёко одаривает её невозмутимой улыбкой.       — Как бы ты хотела умереть, охотница?       Этот вопрос звучит искренне. Рядом с ней Селестия пытается быть более честной. Это вызывает у Киригири восхищение.       Кёко смотрит на бумаги, разбросанные по столу. Всё это ей знакомо: хвостики, чёрная, рваная одежда, серебряный кулон её отца на шее.       —Со славой? Богатством? — игриво вопрошает Селестия, — в окружении красивых женщин? Сотни трупов?       Она со смехом произносит: — Нет.       Горящий дом.       Клацанье метронома.       И её руки.       Оружие в арсенале готово. Охотники сгруппированы. Революция — это неистовый, опустошительный лесной пожар, который разгорается всё сильнее и сильнее с неумолимым течением времени.       Она недобро ухмыляется.       — Я хочу умереть, подарив Джунко Эношиме, — говорит она самоуверенно, — предсмертное «пошла ты на хер». Это всё чего я желаю.       Селестия закатывает глаза, но всё же растягивает губы в улыбке. Девушка оголяет клыки, они угрожающе сверкают. Кёко не видела ничего подобного прежде.       И ей это действительно нравится. Поэтому она сохраняет в памяти образ, который видит, возможно, в последний раз.       — Иного ответа я от тебя и не ожидала.

***

      И снова она видит горящий дом.       Вернись. Вернись.       Только вот на этот раз он не горит.       Юи и мама устроили пикник в саду.       Отец тоже где-то здесь, возможно, в доме.       Они улыбаются ей.       — Видите ли вы, — произносит она, — чувствуете ли вы ту безграничную благодарность, которую я пытаюсь донести до ваших сердец?       Она обводит взглядом узоры шрамов на своих руках. Их больше не скрывают перчатки.       Вернись. Вернись.       Кёко смеётся.       — Судьба, — хохочет она до слёз, — какая же ты сука.

***

      — Я люблю тебя, — нежно произносит Кёко в свою последнюю ночь. Она находится в каком-то совершенно незнакомом месте. И Селестия тоже здесь — рядом с ней. И они стоят бок о бок, глядя на горящий город и полную, одинокую луну, что висит над горизонтом.       Угроза витала в холодном, ночном воздухе. И в отличие от её возлюбленной, для девушки это становится знаком того, что смерть уже дышит в спину.       — Я люблю тебя, — повторяет Киригири снова. На всякий случай.       Она смотрит на неё. Долго, долго смотрит на неё.       Она шепчет это ей в самые губы. Они близко друг к другу, как дома. Совсем как дома. И кажется, словно они стоят на краю этого мира, наблюдая за тем, как он перерождается во что-то новое.       Она произносит самую банальную фразу на всём белом свете.       Что ещё ей следует сказать?       Ах, да.       Она найдет её в следующей жизни. А потом в следующей. В следующей. И так будет всегда.       Её сердце стучит в горле, а глаза Селестии блестят даже в темноте.       Она устремляется в бой, и Селестия идёт вслед за ней.       А потом они расходятся.       Она, должно быть, испытывала это чувство раньше. Но это не всепоглощающий ужас, от которого кровь стынет в жилах. Это чувство завершённости. Близится финал. Однако это вовсе не значит, что их история окончена.       Киригири закрывает глаза. И снова открывает их.       Всё так же безрассудно, как и несколько месяцев назад, как и их первый поцелуй. Тихий шёпот в темноте, который стал началом чего-то, всего. И они могут разделить друг с другом долгие-долгие годы, но этого всё равно будет так мало.       Она отчаянно жаждет сиять в последние мгновения своей жизни. В одиночестве. Но воспоминания о тёплых губах Селестии, сопровождают её даже в последние минуты. Это похоже на путеводную звезду, что освещает её маршрут, окружённый языками неприветливого пламени.       Она пойдёт на всё, чтобы всадить кол в сердце Эношимы собственными руками.       Но сама Киригири тоже погибнет.       Она будет гореть на небесах, воздвигнутых её собственными руками.       Кёко будет вспоминать о том, как нежные руки Селестии касались её плеч, ладоней, лица. Вспоминать её бледную кожу, мягкость которой она ощущала даже сквозь ткань.       — Я так сильно тебя люблю, — говорит она снова.       А Селестия оглядывается, печально смотрит на неё и ласково произносит: — Ты же знаешь, что я тоже.       И она потеряет себя в этом свете.       И это будет её последнее мгновение.