Позволь мне отыскать тебя во тьме.

      Ей снится горящий дом.       Снова. Снова.       Она потеряла счёт снам, в которых видела эту ужасающую картину.       Киригири не гениальна и неважно, что люди считают иначе. Но она уверена — это очередной сон. Чтобы прийти к этому осознанию, не нужно обладать какими-то неординарными талантами.       Ей снова тринадцать. Но на самом деле двадцать четыре, в этот раз она полностью уверена в этом.       В этот раз она больше похожа на саму себя. Луна тускнеет, её границы становятся всё более размытыми. И тринадцатилетняя девочка — единственная свидетельница бушующего пожара, что уничтожает все её шансы на счастливое будущее.       Можно кричать сколько угодно — всё равно никто не услышит.       Даже если одиннадцать лет назад надежда умерла вместе с дорогими её сердцу людьми, девушке нравится делать вид, что она не одинока. Если бы только это было правдой.       Она закрывает глаза и рисует в своём воображении расплывчатый образ, представляет, что рядом с ней кто-то есть       Кто-то помимо обгоревших, гниющих трупов.       К сожалению девушка прекрасно помнит каждую деталь и каждое мгновение. Она отчётливо видит алую кровь, пропитавшую половицы. И жутких существ, которым неведом страх и чужды человеческие эмоции.       Как же больно. Всё ещё больно.       Кёко снова чувствует пронизывающий тело ужас. Тот самый страх, который она испытала, когда проснулась от едкого запаха дыма. Девочка была измазана в крови — не в своей собственной. Это была кровь Юи. И Кёко отчаянно цеплялась за её разорванный, изодранный в клочья плащ. А её мать больше не походила на саму себя.       Она пристально глядит на свои руки.       И в это мгновение девочка услышала крики, сотрясающие воздух. Дым клубился чёрными облаками и пачкал её заплаканные щёки сажей, он был ужасно тёплым. Ей так тепло. Слишком тепло.       Она падает на колени и отчаянно впивается руками в плечи. Девушка словно желает убедиться, что она всё ещё существует, что она всё ещё жива.       Как бы Киригири объяснила это? Как бы она описала эти чувства?       Снова. Снова.       В тот момент она испытывала такое сильное отчаяние. Пусть это и длилось всего несколько мучительных мгновений.       Киригири никогда не сможет этого забыть.       Иногда в её снах, вместо охваченного жарким пламенем дома, были тёплые моменты, проведённые с близкими. Такие сны были для девушки отрадой.       Ей вовсе не нужно было счастье вопреки.       Она просто хотела, чтобы её семья была жива.       Кёко Киригири сможет стать цельной только в их объятиях (она так много думала об этом). Лишь они могли собрать несчастную, поломанную девушку, по кусочкам.       Она заглядывала в уголки своей истерзанной души и вспоминала о том тёплом чувстве, что она когда-то испытывала.       Это был не тот разрушающий жар, что убил Киригири, когда ей было тринадцать. Это было тепло, которое когда-то помогало ей чувствовать себя по-настоящему живой.       И если говорить откровенно, то, возможно, Кёко ничем не отличается от вампира. Живой труп.       Но, может быть, месть принесёт ей успокоение. И если бы только девушка знала имя того, кто отнял у неё всё, то ей было бы кого проклинать одинокими, бессонными ночами.       Поэтому Киригири продолжит цепляться за эту призрачную надежду. Девушка будет идти вперёд до тех пор, пока силы не иссякнут.       Даже если она потеряет себя в процессе.        Киригири никогда не сумеет объяснить это. Она никогда не сможет описать эти чувства.

***

      — Здоровый сон у тебя явно не в приоритете, верно? Я уже потеряла счёт поздним ночам, в которые видела тебя здесь, охотница, — откровенно говорит Люденберг, внимательно наблюдая за ней. — Иногда мне нравится тешить себя мыслями, что ты тоже вампир.       Киригири тихо усмехается: — Возможно, это не так уж и далеко от истины.       — Твоя комната недостаточно удобна? — она вопрошающе наклоняет голову. — Я могу выделить тебе спальню получше. Для меня это вовсе не проблема.       — Нет, дело не в этом. Комната, которую ты мне предоставила, лучше всех, что у меня были за последние годы. Это просто, — она испускает тяжёлый вздох, — ерунда. Ничего. Ничего страшного.       Черноволосая девушка хмурится. — Я думала, — говорит Люденберг, закатывая глаза, — ты поняла, что мне лучше не лгать.       Её слова медленно проникают в разум Киригири — кусочек за кусочком. И девушка пытается расслабиться, прежде чем снова посмотреть ей в глаза.       — Верно, — печально усмехается Киригири и опускает руки, — виновата.       Люденберг пристально смотрит на неё.       —Ночные кошмары, моя дорогая? — она знает, что это не вопрос, а просто констатация факта. Похоже, Люденберг знакома квинтэссенция страшных снов.       — Ты снова угадала, — она больше не пытается солгать.       Люденберг улыбается, довольная её ответом: — Конечно, я живу в этом мире уже многие-многие годы. Я знаю, как выглядят люди, пробудившиеся от кошмара.       Красноглазая девушка робко глядит на неё. На этот раз нет никаких масок — только чистая и необузданная честность. В это мгновение Киригири почувствовала себя особенной.       Несколько минут они стояли в тишине, пристально глядя друг на друга. Почти полная луна висела над горизонтом, освещая мир тусклым, призрачным светом.       — Ты умеешь танцевать вальс?       Киригири знает, что она задала этот вопрос от чистого сердца.       Люденберг предлагала ей отвлечься от негативных эмоций.       «Нет». — хочет ответить она. В этот момент девушке кажется, что будет лучше, если она останется одна, утопая в собственных горестях и тревогах. Правильнее будет просто оттолкнуть вампирессу, но на этот раз сердце Киригири желает совсем иного.       На этот раз она соглашается.       — Да.       — В таком случае, — говорит Люденберг задумчиво и робко (Киригири предполагала, что девушка может быть такой. Правда она не думала, что это случится так скоро. Но всё это неважно, потому что светловолосой действительно нравится то, что происходит между ними), — не хочешь ли ты потанцевать со мной?       И вот она берёт за руку незнакомку. Или не такую уж и незнакомку.       И они танцуют. Лунный свет поглощает их, и комната бесследно исчезает. Она танцует вальс, мягко положив руки на талию Люденберг, и они тихо, самозабвенно разговаривают. Их нежный шёпот утопает в безмятежной тишине.       Она стоит в знакомом доме. Но огонь горит скорее ласково, чем яростно. Потрескивающее пламя приветливо мерцает в ночи. И нет ни тел, ни крови, ни навязчивого клацанья метронома.       Наконец девушка может рассказать об этом хоть кому-то.       И вот она рассказывает историю скрытно, тихо, самозабвенно. Наступает полночь.       — Мне было тринадцать. Два самых важных человека в моей жизни погибли от рук вампира-изгоя, — откровенно шепчет она, и Люденберг внимательно слушает. — Моя мама, Юи Самидарэ. Их больше нет. От них совершенно ничего не осталось. Их тела сгорели в огне. Убийца, вероятно, всё ещё жив.       Она рассказывает обо всём.       — Напоминает мою историю, — отвечает Люденберг. — Меня обратили во время пожара, примерно в твоём возрасте. Возможно, это было около ста лет назад, не знаю. Я возвращалась домой из казино. В тот день несколько деревень сгорело дотла. И так я стала той, кем являюсь сейчас.       Она рассказала о своём доме.       — Я начала с нуля, — говорит Люденберг на тон ниже. — Знала ли ты, что это поместье изначально мне не принадлежало? Я получила его чисто случайно. Что произошло с его бывшим хозяином? Я избавилась от него. Он убивал и похищал людей из соседней деревни. Я была одной из первых, кому надоело это терпеть. Богатство и роскошь стали призом, приятным бонусом. И с тех пор ко мне присоединялось всё больше и больше вампиров, и этот Клан рос.       Она рассказала о своих руках. Руки. Её уродливые руки.       — Мне было пятнадцать, когда я впервые убила, — признаётся Киригири. — Это тоже был горящий дом. Там был всего один вампир, но он был самым жестоким, что я видела за всё время. У меня просто не было выбора.       Она рассказала о своих руках.       — Могу ли я их увидеть? — спросила в какой-то момент Люденберг. И Киригири не знала, сколько часов они стояли там, танцевали, разговаривали, разговаривали и разговаривали. Витражи окутывали их тёплым, нежно-голубым светом.       Она не может отказать.       Девушка с красными глазами касается её рук и берёт их в свои. Кожа на ладонях без перчаток была грубой, некрасивой, мозолистой и покрытой шрамами. Но Люденберг посмотрела на девушку с мягкой, искренней улыбкой.       —Они красивые, — говорит она, и Киригири хочется плакать. — Я никогда не видела ничего красивее.       — Я думала, что забыла, — произносит Киригири. Она обнаруживает, что уже наступило утро. — Я думала, что утратила это давным-давно.       — О чём ты говоришь? — спрашивает Люденберг ласково и терпеливо. — Что же ты нашла?       — Я чувствую, как будто… — говорит девушка, охваченная трепетным осознанием. Она смотрит, смотрит, смотрит на Люденберг, берёт руку с кольцом в виде когтя и проводит пальцами по ее белоснежной рубашке. Её рука касается выступающей ключицы. Киригири чувствует такое приятное тепло. Ей так тепло. Блять. — Я чувствую, что у меня есть сердце.       И вот она изливает свою душу незнакомке. Нет. Честно говоря, она не такая уж и чужая.       — Я имею в виду, у меня всегда оно было, — тихо добавляет Киригири, и она чувствует себя такой разбитой, такой уязвимой. Весь её мир разбивается на кусочки, все стены, что она построила за эти долгие-долгие годы, рушатся. Но она осознаёт, что вовсе не против этого. — Я просто… однажды забыла об этом.       Киригири может объяснить это. Она может описать эти чувства.       Она отпускает руку Люденберг, смотрит на выступающие суставы и тонкие пальцы, а потом вновь соединяет их руки. Она повторяет действие снова и снова. Ей так тепло. Очень жарко. И она позволяет этому теплу пробежаться по своей щеке, по линии подбородка, по яремной вене на шее, наполняя сердце.       Как же приятно.       — Я понимаю, — бормочет Люденберг, на этот раз очень, очень честно, — рядом с тобой я склонна забывать, что моё сердце перестало биться давным-давно.       — Какая ирония. Ты здесь вампир, а не я.       Девушка хихикает.       — В самом деле.       И как будто весь её мир замкнулся на девушке с красными глазами. Всё, что имеет значение — это она. Возможно, просто возможно, если бы всё сложилось немного иначе, Кёко уверена, что она бы навсегда осталась здесь. Киригири ​​может представить, как указывает на свою грудь — именно туда, где находится сердце — и Люденберг, несомненно, была здесь. Она клянётся, что её место здесь.       — Ты можешь, — шепчет Люденберг, нет, умоляет, — называть меня по имени, пожалуйста?       — Селестия?       Она смеётся: — Нет, глупая. Ты действительно думала, что это моё настоящее имя?       — Конечно нет.       — Хорошо, — Люденберг Селестия дразнящие улыбается, — иначе я бы разочаровалась в твоих способностях.       Кёко усмехается: — Как же мне называть тебя?       Она влюбилась в вампира.       Что ж, это должно быть странно, но она почему-то совсем не против.       Нет. Нет. Она не жалеет об этом.       — Таэко, — тихо-тихо шепчет Селестия так, будто она впервые в своей жизни произносит эти слова. — Таэко Ясухиро — это моё настоящее имя.

***

      Она зашла в кабинет, наступая на листы неиспользованной бумаги, разбросанной по полу       Киригири искренне рада, что во время выполнения сделки ей не приходилось слишком вникать в суть дел этого Клана. В любом случае, это бы привело к ещё большей путанице в её взаимоотношениях с вампирами.       За несколько недель проживания в поместье она завела множество новых знакомств. Танака, Харукава, Пекояма и Шингуджи были самыми яркими личностями в Клане Селестии.       Киригири стала для них всего лишь подстраховкой, вспомогательным средством, тузом в рукаве. И завтра девушка покинет это место.       По крайней мере, она пыталась убедить себя в этом.       Она упрямо игнорирует тот факт, что всякий раз, когда входит в свою комнату, у неё перехватывает дыхание.       В этой комнате она чувствует себя как дома. Это место сильно отличается от её старой комнаты, но эмоции, что клокочут в груди, такие успокаивающие и знакомые. И она может дать имя этому чувству.       Все эти ощущения словно говорят, что её место здесь.       Как и ожидалось, работа не составила никаких трудностей. Киригири сделала всё в лучшем виде. В тот момент, когда девушка выпустила последнюю стрелу из арбалета и последнюю пулю из пистолета, она поняла, что это было её последнее мгновение пребывания в этом месте.       Она больше не знала, чего хочет.       — Вампир… девушка, которую ты ищешь, — тихо произносит Селестия.       Возможно, она оказалась в нужном месте…       — Её имя… — шепчет Селестия. Если Кёко пристально всмотрится в рубиновые океаны глаз, то сможет увидеть вселенскую печаль, сокрытую в глубинах её души. И похожая тоска, должно быть, виднеется и в лиловых глазах Киригири. — Её зовут Джунко Эношима.       …но в неподходящее время? — Она опасна.       «Я опасна, — хотела сказать она, — я опасна.»       — Она очень древний вампир. Эта девушка живёт уже много веков, — Селестия говорит скорее обеспокоенно, чем заинтересованно. — Сомневаюсь, что у тебя есть шансы.       — Я готовилась к этому всю свою жизнь, — сурово отвечает Киригири. Её губы сжаты в тонкую линию, а из горла едва ли не вырывается злобное рычание. — Я обязана убить её.       — Теперь ты просто ведёшь себя иррационально, — возражает темноволосая. — Ты не должна так поступать. Послушай, справиться с ней тебе не под силу. Сотни, тысячи пробовали одолеть её.       Что она из себя представляет без неутешной печали?       — И знаешь ли ты, что с ними случилось? Все они мертвы.       Что она из себя представляет без бьющегося сердца, которое отняли у неё одиннадцать лет назад?       — Я не знаю, что мне делать, — неожиданно для самой себя, отвечает Киригири, — я не способна на большее.       Как бы Киригири объяснила это? Как бы она описала эти чувства?       — Нет, ошибаешься, — говорит Селестия, делая шаг навстречу. — Ты способна на большее. Я знаю. Ты сама это знаешь.       Что она должна была делать, если её сердце сгорело вместе с трупами матери и лучшей подруги в доме, который пах сандаловым деревом и ароматическими свечами?       Что она должна была делать, если единственным местом, которое девушка могла назвать своим домом, был лишь пепел на ветру?       В тот роковой вечер, сажа прилипала к её мокрым щекам. Она испачкала всё своё лицо, волосы, шею, одежду. Она впивалась ногтями в своё лицо и желала лишь смерти. Всё, о чём девушка мечтала — это умереть.       Она собирается сделать то, что скажет тёмная часть её души: «Я пойду на риск. Я сделаю всё, что угодно, ради своей цели. И совершенно неважно, если это убьёт меня.»       Раньше она не боялась смерти.       — Кёко, — Селестия взывает к ней.       Киригири заглядывает в рубиновые глаза.       — Я не хочу, чтобы ты погибла, — она делает шаг ближе, и касается рукой щеки Кёко. Тонкие пальцы нежно скользят по мягкой коже, пробегают по линии подбородка, рука останавливается и Селестия аккуратно касается её нижней губы большим пальцем. — Ты не должна умереть. Ты не можешь так поступить со мной.       Она выдерживает задумчивую паузу.       — Не сейчас, когда я наконец нашла тебя.       Она считала, что не боится смерти. Сейчас она уже не так уверена в этом.       Ох.       — Она бы хотела, — произносит тринадцатилетняя Кёко, прячась в непроглядном тумане её снов. — Она бы хотела, чтобы хоть кто-то был рядом.       Ох.       — Я бы хотела, — прошептала двадцатичетырёхлетняя Кёко однажды во сне. — Я бы хотела, чтобы хоть кто-то был рядом со мной.       Она позволяет этому случиться.       — Хорошо.       Кёко устало выдыхает.       Хорошо.       — Мне очень жаль, что я это сказала.       Селестия с улыбкой произносит: — Ты прощена.       Хорошо. Всё в порядке.       Она нежно кладёт ладони на талию девушки и чувствует руки Селестии, её ногти, что осторожно касаются затылка. Красные глаза девушки напротив такие, такие тёмные, что напоминают кровь. Они такие восхитительные. И Кёко видит в них боль, жажду, голод. Она чувствует это так ярко, словно эти чувства струятся по её собственным венам.       Может быть, сегодня она забудет обо всём, хотя бы ненадолго.       Она чувствует собственный пульс на шее. И в комнате становится так жарко. Воздух искрится, горит. Но она совсем не чувствует страха.       Она подходит близко-близко и шепчет в самые губы Селестии: — Ты не против?       Селестия закрывает глаза, сокращает расстояние между ними и так же тихо, поспешно произносит: — Конечно нет.       В ту секунду, когда их губы соприкасаются, весь мир замирает. И Киригири на мгновение задаётся вопросом, бьётся ли давно остановившееся сердце Селестии. И в момент размышления над этой загадкой, её веки закрываются.       Интенсивность их поцелуя слегка замедляется. В это самое мгновение она чувствует себя такой счастливой, поэтому даже не думает о том, чтобы отстраниться. Кёко клянётся, бля, она клянётся, что всё это ощущается так, словно её место здесь — девушка ​​решилась на поцелуй лишь под влиянием момента, но теперь она серьёзно задумывается, могут ли эти мысли быть правдой.       Когда лиловые глаза открываются, она обнаруживает, что Селестия смотрит на неё так, словно она единственный человек во всём этом мире. В эту самую секунду вампирша выглядит такой нежной, такой страстной, такой уязвимой. И Киригири тонет.       В рубиновых глазах, в этих чувствах, в ощущениях, в неподвижной тишине этой комнаты. Единственное, что им остаётся — запоминать каждую мелочь друг в друге и пытаться распутать клубок из собственных чувств и эмоций.        Она выжигает в памяти всё: ощущения ногтей, нежно царапающих кожу её головы; тепло чужого тела, что чувствуется даже через одежду; тепло свечей; тихие вздохи, что вырываются из её горла; сбитое, судорожное дыхание Селестии. И Кёко просит ещё один поцелуй — Селестия совсем не против дать ей ещё больше. Ещё. И ещё, и ещё. И вдруг в одежде становится слишком тесно.       О подобном она и не мечтала.       На самом деле, она и мечтать об этом не смела. Девушка жадно и поспешно проводит языком по горячим губам Селестии, её перчатки (те, которые она так сильно желает снять) небрежно сжимают открытый участок кожи на бедре вампирши. И возможно, просто возможно, возможно, она хотела, чтобы ей было позволено хотя бы мечтать об этом.       — Ты можешь, — слышит она шепот Селестии, словно сквозь толщу воды, — остаться здесь на ночь?       «Не уходи, — скрывается в этой просьбе, — не покидай меня.»       — Хорошо, — произносит Кёко так уверенно, как никогда прежде.       А потом она запрокидывает голову, открывая доступ к своей шее. И сердце начинает биться громче.