Раскурим скорбь «цыганочкой»?

Закружило так, что не верится. Может быть, вся жизнь переменится? Закружило так, что танцуется. Мальчик-медляк, парень-улица.

Хочешь — бери. Если готов к последствиям. Гарри-Фред проводит языком по губе и усложняет им обоим жизнь, намекая на то, что никакого выбора нет. Подтаяв под долгим взглядом «самого себя», Джордж ощущает приток крови куда надо и принимает правила навязанной игры. Нет, не навязанной. Подаренной ему специально добрым мальчиком. На то тот и спаситель, чтоб спасать. Лицо, но не личность. Тело, но не оригинал. Это всё можно забыть на секунду, а лучше на час. Хоть на минуту, ведь это действительно невыносимо. Ему это простится. Только вот кто должен прощать? Тот, с кем изменяли, или тот, кому изменяли, будь ему не все равно на всё на свете? И всё-таки. Он столько лет думал об определении инцеста, но эту ситуацию даже можно назвать мастурбацией, с какой-то стороны. Так цинично он думает только секунду, до тех пор, пока не касается пальцами «своего» плеча и получает касание в ответ. Осознание того, что это не Фред и даже не он сам, врывается в голову и застывает в сердце. Понимание, что это Гарри Поттер. Мистер Растрепанные Волосы, Мистер Золотое Сердце. Его подпись таится на дне зрачка, даже когда он окружен голубым вместо зеленого. Там так и написано: «Делай что хочешь, я всё вынесу. Я же Мальчик-Которому-Больше-Всех-Надо». Они не испытывают друг к другу любви или чего-то похожего, даже обоюдного влечения. Их привязанности стальными канатами уходят за грань, они уже не нужны и там, так почему бы не представить, что их нет совсем? Хотя бы не попробовать? Нахлынувшее желание строчит необходимый сценарий. Гарри толкает его на кровать и смело садится на колени, подставляясь под жадность. Сжимая ягодицы, Джордж глубоко целует его, с разгона обсасывая язык. Он не взял бы, не нуждайся он в этом по-настоящему. Хватая Гарри за шею, он открывает глаза, следя за его реакцией. Усмехается, видя отсутствие испуга, видно, подобные игры Золотой Крошке не в новинку. Ай да, Снейп, ай да, выдумщик! Распалившись окончательно, он валит Поттера на кровать, справляется с ремнем и спускает джинсы. Запросто разорвав чужие трусы, он мешкает, дрожа от желания, но присматриваясь к Гарри. У того, на спизженном лице, значится неосознанная обида. Он не хочет её показывать, но когда летит одежда, летят и маски. Он, возможно, уже не рад своему порыву облегчить чужие страдания, вспомнив о собственных. Поспешно примерив образ ЛжеФреда, он по привычке сгреб Гарри Поттера в охапку и попытался спрятать подальше, чтобы потом тихонько, никому не мешая, лелеять свои разочарования. Воплощение Матери Всего Сущего, стремящейся обогреть всех страждущих мира, приклеилось намертво, хоть с кожей отдирай. Лучше отодрать, пока кожа на нем чужая, до боли знакомая. Материя ценности не имеет. Вон она, в гробу гниет. Не золотая, даже не позолоченная, раз позволяет себе причинять Джорджу боль, даже лишившись прекрасного духовного наполняющего. Джордж пристально смотрит на обкусанные губы, свои собственные. Краем глаза замечает ответный вопросительный взгляд, но не реагирует, ухватившись за спасительную нить, выводящую на новый курс, на такой смертельно опасный с летальным концом. Гарри неформален. Ненормален, если хочешь. Хочешь. — Джордж, время… — непонимающе смотрит Гарри и закусывает губу, не договаривая. — Гарри. Я не обманываюсь, это ты. Гарри, чуть сильнее прикусывает губу и распахивает глаза. Розовая тонкая кожа окроплена красным. Голубое ясное в лучиках окроплено удивленным. Удивление сменяется виной, мол, «Извини, Джорджи, что испортил сказку». — Я совсем не против, как видишь, — честно сказал Джордж. – С Гарри Поттером трахнуться. В глазах ясно читается немое «Это для меня?», словно никто ничего дороже не преподносил. Джордж рывком притягивает его к себе и облизывает губы, пробуя кровь на вкус. Кровь Победителя. Совсем недурственно. Поцелуй затяжной, словно бы оба ждут, что другой передумает, оттолкнет, остановит. Гарри чувствует под ладонью пульс своего-чужого близнеца. Несомненно, живой. — Только секс, да? — жалобно спрашивает Гарри, а Джордж прихватывает зубами его подбородок, измазанный кровью. — Это ведь не измена? — Нет-нет, — поспешно отвечает Джордж, кажется, не вполне понимая, о чем вообще речь. Гарри задыхается и стонет в поцелуй. Допускает руки Джорджа на своих запястьях, его между своих ног, везде. Допускает в себя. В тело, в мысли, в глаза и в губы. Допускает в сознание с посылом о том, что это, вопреки словам, уже не игра. Глаз не закрывает, потому что большие ладони, высокий рост, широкие плечи и узкий таз, волосы, щекочущие лицо — все слишком похоже, нельзя скатиться назад. Нельзя искать соответствия, нельзя их подмечать. Нельзя случайно назвать родным именем чужого. Нельзя назвать мертвым именем живого. По праву старшего и сильного, Джордж Уизли прямо сейчас схватил его, словно котенка за шкирку, и начал вытягивать на поверхность, хоть и самому нелегко. Нельзя мешать. Тепло. За столько дней им впервые тепло, даже жарко. Невероятно, как люди догадываются о том, что какой-то момент их жизни — рубикон, который лучше перейти, не тормозя. Пусть они и жали по тормозам, но природная жажда скорости, если и не спасла их жизни, то хотя бы отстрочила смерть. Джордж видит, как Гарри колотит, но стоны напевают разрешения продолжить двигаться. Что ж, перегрузки состояния-ощущения нехилые, неудивительно, что кроет физически. Гарри, исполняя страсть, расцарапывает ему спину в кровь, чтобы не забыл назавтра, не кинул его одного в этом предательстве. Джордж же чувствует, что сделал правильный выбор — от Гарри пахнет весной. Не могилой, а свежестью и новизной, что пробивается даже сквозь личину мертвеца. Сквозь него растут не розы из легенд о ханахаки бьё, а вишня. И он поможет ей расцвести. Довести его до оргазма, впервые наблюдая, как кончает тот самый Великий, и кончить от этого кричащего зрелища самому, вцепившись в худые бедра. Лечь рядом и наблюдать, как спадает подаренная ему личина, как обнажается суть, взмахивает влажными ресницами, стряхивая последние метаморфозы. Гарри настороженно посмотрел на него, повернув голову, словно ища протесты его «возвращению», но Джордж успокаивающе гладит его по оголённому боку и целует в плечо. Брюнет затихает, обессиленный. Вымотанный бессонницей последних дней, он, наконец, засыпает. Джордж выглядывается в его лицо, такое непохожее на своё и думает о том, что всё сделал правильно. Хоть пока и не до конца. До конца еще далеко, они не погулять вышли. Ну вот. Жили не тужили. Потом, чтобы не тужить, начали вместе жить.