This city shines all night

Когда картонная коробка синего цвета приземляется на кровать, Чонгук вздрагивает и с недовольством отрывается от толстой книги, которую так удачно нашёл на книжной полке два дня назад. Идиллия разрушается, а Джехён, напяливший красный колпак, квадратно улыбается и приговаривает Гука начать наряжать их квартиру, отрывая от младшего книгу и тёплый плед. — Джехён-а, я не хочу, давай потом, — ноет Чонгук, пытаясь дотянуться до изъятого сокровища, параллельно поправляя съехавшие с переносицы очки. Тэхён их кинул, отправившись со своей девушкой в Прагу, чтобы отпраздновать Новый год там. Такой исход событий и Джехён, и Чонгук восприняли не иначе как предательство, ведь проводить праздник вместе — их традиция, как-никак. Но традиция продолжает давать сбой и после того, как недовольный Чонгук подползает к коробке и обнаруживает дюжину побитых друг о друга игрушек, запутавшихся в мишуре. — Удача в этом году не на нашей стороне, — по делу замечает младший и получает в ответ такой же грустный вздох, как и у него самого. Чонгук никогда не был фанатом новогодних праздников, как и в принципе зимы, но собирать и дарить подарки своим друзьям ему нравилось всегда. Он составлял планы, искал красивые пакеты и коробки, в которые с любовью клал купленные или нет подарки. Ночью он их подкладывал под общую ёлку, а с утра строил из себя дурачка, когда друзья либо жаловались на стоимость подарка, либо на потраченное время младшего. Однако этот Новый год автоматически заносится в чёрный список. Он проклят. Именно так думает не только Гук, но и Джехён. Даже найденный в углу шкафа праздничный кардиган с оленями не делает кино интересней. — Пожалуй, — с досадой рассматривая содержимое коробки, шепчет старший, — шариков нам хватит аж на четверть ёлки. И скорее всего, на верхнюю. — Есть идеи? — поднимая олений взгляд, интересуется Чонгук. Джехён внимательно осматривает состояние комнаты друга, замечая засохшие шкурки от съеденных мандаринов, две пустые кружки от кофе и много разноцветных фантиков от подаренных старшим хёном конфет накануне. — Может, давай конфетами украсим? — Ты идиот? — хлопает глазами. — Хотя мне нравится. Тогда… у тебя остались какие-нибудь пластинки? Может, поставим какую и начнём украшать? — Что? Мне это предложил Чонгук? Чон Чонгук, или мне его кто-то подменил? Всегда знал, что инопланетяне существуют… Процесс украшения дома и ёлки принадлежал целиком и полностью Джехёну с Тэхёном. Каждый год они вытворяли что-то неожиданное, что-то новое. Например, года три назад они сообразили сделать из грецких орехов гирлянду вместо светящейся, которую сломал Чон. В прошлом году они решили на стенах расклеить Санта Клаусов, которых сделали сами и… Ну вы же понимаете, что «сделали сами» в принципе означает, что Санта Клаусы были не Санта Клаусами? Учтите это. Что же тогда делал Чонгук? Он, конечно, не лежал и уж точно не прокрастинировал, поглощая мандарины и конфеты. Вся готовка обычно лежала на его плечах, ибо никто из двух его клоунов-сожителей даже каши себе сварить не мог. В целях младшего каждый год всегда был жирным шрифтом выделен следующий пункт: «Прокормить два прожорливых рта». При этом ещё нельзя их допускать к кухне, пока Гук занимается приготовлением праздничного ужина. В этом году рот, который предстоит прокормить, всего один, но это не означает, что Джехён не захочет наесться за двоих. Чонгук разочарованно вздыхает и с досадой поднимается с нагретого места, всё ещё раздумывая над тем, как они проведут праздник. И даже когда противная трель звонка разрывается, наглухо перебивая новогоднюю мелодию, и Джехён ставит перед фактом, что ему придётся уехать в Кванджу к родителям, Чонгук, застыв, стоит с той самой гирляндой из грецких орехов и растерянно хлопает глазками, не понимая, чем он заслужил одиночество на этих каникулах.

***

Каждый Новый год для Юнги — это не то чтобы пытка, это просто страдания. Каждый раз он задерживается в офисе, хотя обычно всю работу выполняет дистанционно, но именно к празднику всю его команду прорывает, и они обращаются за помощью к Мину, потому что без его ясной головушки просто не успевают к дедлайну. А Юнги совсем не в кайф оставлять свою дочурку дома одну, как и все прошлые года, так и этот год исключением не становится. Вот именно поэтому они сейчас сидят в кабинете отца, где старший разбирает бумаги и обьясняет Сокджину, какие именно детали нужно изменить, Намджуну, почему нужно сменить поставщиков и каких выбрать, а Хосоку, что не так в разработанном фундаменте и цветах. В общем, кипит работа. И, к сожалению, Мин именно в это время не может толком следить за своей принцессой, которая с усталым видом каждый раз сидит, ногами размахивает и почти что засыпает. А в этом году к ним ещё присоединилась и простуда, так внезапно накрывшая Наын, у которой вообще-то очень устойчивый иммунитет, но в этот раз что-то её подвело и она сидит, зарывшись носиком в свой голубой шарф. Атмосфера в кабинете становится свободнее и спокойней, когда её покидает энерджайзер по имени Чон Хосок. Тогда Юнги позволяет себе ослабить несуществующий узел галстука (но если бы он был, Мин бы точно так сделал) и с облегчением присесть на колени перед дочерью, подтирая детский красный нос. — Сильно хочешь спать? — заботливо спрашивает Юнги, отходя от дочери, чтобы накинуть на себя куртку, и получает в ответ слабый кивок. Он обещает, что они совсем скоро будут дома. Наконец-то они пойдут домой, но перед этим им придётся наведаться в супермаркет, чтобы найти хоть что-то для куриного бульона и купить что-то к чаю. Ну и, естественно, заразить людей, которых там точно будет много-много. Когда Юнги уже готов, он нежно зовёт дочку и та моментально вкладывает свою маленькую ладошку в большую ладонь отца. Все сотрудники устало, но искренне, прощаются с директором и продолжают приводить свои проекты в порядок, спасаясь одним лишь кофе. И Мин их искренне понимает, но его время так загоняться и нуждаться в помощи уже прошло. Он взрослый человек, у него есть почти что взрослая дочь (вау, шесть лет это очень много), и они отлично поживают. Но не когда на дворе декабрь и скоро наступит Новый год. Это время не любят ни маленькая Наын, ни Юнги. Так что когда они оказываются в супермаркете у прилавка с выпечкой (по желанию младшей Мин), оба устало хлопают глазами, пытаясь выбрать начинку, с которой возьмут пончики. Наын уже конкретно вырубается, так что Юнги дожидается своей очереди и смело заявляет, что они возьмут банановые, и, разворачиваясь к дочери, которая осталась охранять их корзину, обнаруживает… только корзину. Глаза в панике начинают носиться по сторонам, лихорадочно выискивая дочь. Но всё, что на глаза попадается, это лишь люди, выбирающие чай, люди, оплачивающие свои покупки, это люди, люди, люди. Их много, а Наын одна. И от этого на душе, знаете ли, не легче. Юнги кружится по сторонам ещё несколько секунд, пока рывком не поднимает корзину и несётся с ней, куда глаза глядят. Когда в поле зрения оказывается молодая студентка с милой кепочкой на голове, которая раздает шарики, Юнги решает поинтересоваться у неё: мало ли, видела. Да и какой ребёнок не захочет себе под Новый год шарик красивый в ручки получить. Юнги, уже подвыдохшись, подбегает к улыбающейся мадам. — Прошу прощения, вы не видели маленькую девочку? Тёмные волосы, синий шарф и лисьи глазки. Как у меня. Взор девушки вмиг обращается к мужчине и, кажется, она проматывает в своей голове плёнку произошедших событий, пока Мин уже конкретно съесть себя хочет. — Да! Я ей подарила шарик, а потом она убежала, — щебечет девушка, и Юнги с мысленным хлопком по лбу осознаёт, что это по факту ему ничего не даёт. Он не знает, куда смылась его дочурка. Он не представляет, где можно обнаружить такое крохотное существо в таком огромном магазине. Однако факт того, что он сильный и крутой отец, который так-то с косами каждый день справляется, греет душу и безусловно мотивирует.

***

В то время, как Чонгук стоит в разделе молочной продукции и выбирает, какие же сливки подойдут для пасты, которую он собирается приготовить себе на ужин, он ведёт в своей голове жизненно важные переговоры и, чисто случайно повернув голову вправо, к холодильнику с йогуртами, видит одинокую маленькую девчушку, с любопытством рассматривающую содержимое холодильной камеры. Это всё происходит величиною в секунду; Гук снова возвращается к выбору и всё же останавливается на жирности 30%, когда взгляд снова обращается к девочке, которая с места так и не сдвигается. Когда Чонгука осиняет и он, поправляя воротник бежевого свитера, осматривает отдел, то замечает, что никого вобщем-то тут нет. То есть, они тут совсем одни, и эта девочка здесь без родителей. Чтобы вы понимали, Чонгук — мальчик двадцати двух лет с повышенным уровнем застенчивости в крови, который позволяет себе расслабленно общаться только в определенных случаях, — сейчас неуверенными шагами подкрадывается к девчушке, и та шарахается, когда его ладонь ложится на чужое плечо. Растерянный взор детских карих глазок обращается на него и смотрит до того умоляюще, что сердце Чонгука просто совершает двойной кульбит. — Милая, почему ты здесь одна? — спрашивает осторожно студент, замечая скопившееся слёзы в глазках девочки. Этого ему ещё не хватало: довести ребёнка одним лишь своим видом до слёз. Именно поэтому он решает предпринять какие-никакие, но меры. — Нет-нет-нет, сладкая, не надо плакать. Как тебя зовут? Меня вот Чонгук… Гук делает паузу, опасаясь, что такая излишняя разговорчивость неизвестного дяденьки может спугнуть дитя, но когда замечает, что от скопившихся слёз девочки осталась лишь икота и смешно исходящие звуки, успокаивается. Девочка маленькими пальчиками опускает ткань шарфика и, мило надув губки, говорит: — Я Наын, — и улыбается. Улыбается так мило, что сердечко не выдерживает и Чонгук становится заложником этой очаровательной улыбки. — Хорошо, Наын, — отвечает Гук, утирая с пухлой щёчки успевшую сорваться слезу, — где твои родители? После озвученного вопроса девочка начинает кружится на месте покруче всякой юлы, выискивая своего родителя. Однако спустя несколько безуспешных попыток разворачивается обратно к молодому Гуку и смотрит тем самым взглядом бездомного котёнка, который так часто показывают в мультиках. В глазах собираются слёзы, и Чонгук просто не может всё оставить, как есть. Он хватает девочку за руку и поручает вспомнить, где они в последний раз были вместе с папой, как выяснилось. Товары на полках смешиваются в одно красочное месиво оттого, как быстро они бегут. Знаете, Гук никогда бы не подумал, что такие крохотные девочки могут так быстро бегать. Он даже сам порою не поспевал за ней. Когда же они оказываются в разделе, где вкусный запах выпечки оповещает их о том, что они прибыли к точке финиша, Чонгук внимательнейшим взглядом осматривает территорию и предполагает увидеть какого-нибудь дяденьку среднего возраста с лысеющей головой. Однако, когда со стороны слышится охрипшее «Наын», Гук оборачивается и застывает. Всё дело в том, что он встретил того самого. Нет, ну вы представляете?! Вот этот вот красавчик в чёрных скини — это отец очаровательной Наын. А ещё у них глаза как две капли воды; Чонгук расплывается и совершенно упускает момент, когда девочка убегает к родителю. Дочка с отцом ещё какое-то время перешёптываются, и затем старший поднимает на Гука глаза. А у второго уши горят уже. Спасибо, что волосы отрасли достаточно, чтобы это скрыть, и он не собрал их по привычке в хвостик. Однако ему всё же неловко появляться в обычных утеплённых спортивках и разноцветных носках перед таким принцем. Вот серьёзно, если в сказке и есть принцы, то они должны выглядеть именно так и никак иначе. — Как тебя зовут? — спрашивает мужчина, ловко подхватывая дочь на руки. Именно тогда Чонгук, кажется, забывает о том, что представляет из себя корейский язык. Его строение, грамматика, слова… просто что это такое? Всё, на что он способен в данный момент, это, заикаясь, сказать, мол, Чонгуком звать меня. И, вероятно, это выходит так же неловко, как и происходило в голове Чона, однако на лицах родственников в одно мгновение расцветают две одинаково сахарные улыбки, которые заражают и заставляют улыбнуться тоже. Выходит из магазина он не только со сливками, но и с шестилетней девочкой за руку (она сама попросилась). И, конечно же, нереальным красавчиком в чёрном. А как его ещё назвать? Ну, этого красавчика зовут Мин Юнги и как бы… всё. Вам нужно больше? Чонгуку тоже. В какой-то момент Юнги вызывается подвести Гука, а дочь утвердительно кивает в ответ и теперь два лисьих взгляда выжидающе смотрят в сторону смущённого парня, который всеми силами пытается отнекиваться, но всё равно в конечном итоге оказывается пристегнутым к пассажирскому сидению чёрного джипа. Когда мужчина как бы невзначай интересуется взглядами Чонгука, его занятиями и в принципе потихоньку выуживает из младшего факты о жизни, Гук чувствует, как что-то вязкое, липкое и приятное разливается по его телу: от сердца до пяток. Ему становится так тепло, так жарко, что он чувствует, как струйка пота спускается вдоль его позвоночника. В любой другой ситуации, Гук бы подумал о том, как это его бесит и раздражает, но в данном случае… он сидит в одной машине с Мин Юнги. А это уже уровень. В какой-то момент отец девочки догадывается спросить у Чонгука, а куда, собственно, они путь-то держат. Примерно в тот же момент они уже въезжают во двор жилого комплекса, где и обитает Гук. Именно тогда оказывается, что они соседи. Буквально. Их подъезды расположены прямо друг напротив друга и над ними неотрывно горят неоновые цифры «2» и «7». Тогда Наын большими тёмными глазами смотрит на Чонгука и крепко цепляется за его уже порядком замёрзшую руку. Она заявляет, что хочет снова встретиться с «Чонгуком-оппой», отцу и тот лишь смотрит, улыбаясь глазами, на младшего и утвердительно кивает. На самом деле, Гук расценивает это, как вторую встречу. Он правда верит в это, ведь под Новый год хочется верить в чудеса. Чудо случается. Когда Чонгук идёт по тротуару двора, разговаривая с восторгающимся Тэхёном по телефону, в сторону своего подъезда после подработки, замечает на площадке носящийся из стороны в сторону голубой шарфик и его обладателя. Обладателем, естественно, оказывается маленькая Мин, мечущаяся в поисках чистого снега, чтобы, наконец, долепить последний шар для снеговика. Она его ещё не заметила, зато Чонгук, в судорогах попрощавшийся с Тэ, уже битые десять минут сидит на лавочке в дутой куртке тёмно-синего цвета и наблюдает за Наын. Глаза устремлены только на неё: Гук не упускает и секунды, боится моргнуть и, что хуже всего, проморгать меленькую мадам, а потом получить по шапке от родителя. Однако это не его работа и не его ребёнок. Об этом оповещает действительность в лице Мин Юнги, по-прежнему одетого во всё чёрное, садящегося на лавочку к Чонгуку. — Она очень хотела увидеть тебя, — не здороваясь, размеренно проговаривает мужчина, а сердце Чонгука пропускает удар в очередной раз, когда он встречается с Юнги взглядами. Он хочет, чтобы так было всегда. Ему нравится это чувство. Чувство первой любви и рождественского чуда, а может это и есть их гибрид. — А я её, — шепчет в ответ Чонгук, не договаривая «и тебя» и возвращая свой взгляд к Наын, которая его успела заметить. И сейчас это чудо с лёгкостью подбегает, радостно визжа «Чонгукки-оппа», и кидается Гуку на шею. Руки самостоятельно крепко обвиваются вокруг тела маленькой девочки, а веки прикрываются. Чонгук счастлив, а причиной этого стала семья Мин. Быть может, и неполная семья: Чонгук-то не знает ничего про жену Юнги, как и в принципе про его семейное положение, но, тем не менее, он позволяет своему разуму допускать мысли о том, что он мог заинтересовать мужчину. Ну его-то дочку точно смог. Они, наверное, сидят так минут пятнадцать, пока старший не начинает пускать пар и зарываться в карманы своей не по сезону надетой куртки. — Хённим, вам не стоит носить такую куртку зимой, — замечает Чонгук, снимая со своих колен Наын. — Вы замёрзли, так что предлагаю попить чай у меня. В мгновение ока ребёнок, держащий студента за руку, начинает прыгать с одной ноги на другую и упрашивать отца на поход в гости. В то же время Юнги смотрит на Гука немного смущенно и нерешительно, но абсолютно не жалеет, когда соглашается на предложение и оказывается сидящим на уютной бежевой кухне просторной квартиры, прекрасно подготовленной под праздник, и следит за суетящимся Чонгуком. Тот расставляет кружки, предлагает на выбор разнообразие видов чая и даже торт. Тогда Юнги узнаёт, что Гук очень любит готовить и буквально готов убить, когда на кухню незаконно вторгается нежданный гость. — Это что, гирлянда из грецких орехов? — интересуется маленькая Наын, указывая пальчиком на стену, тем самым заставляя Гука отвлечься от дел и смущённо кивнуть в ответ. Это ведь они пока не видели ёлку с конфетами… — У моего соседа… м, довольно специфичные вкусы, — замечает Гук, потирая глаза. Вот ведь. Очки забыл надеть. И вот вам результат. — Момент, я сейчас приду, — кидает студент и мчится за очками, понимая, что если не наденет, всё пойдёт к чертям. Если уже не пошло. Было бы ещё более неловко, если бы Чонгук не решил убраться с утра, ведь, вроде как, он никого в гости и не ждал. Но, наверное, в такой момент можно и в Бога поверить, и в способности Ванги, потому что вот, у Гука сейчас на кухне сидят два человечка. И ждут его, да. Не просто так сидят, из вежливости согласившись на чай, а, правда, с горящими глазами ожидают его. Это он видит в их глазах, когда возвращает свою душу в тапочках на кухню. — Ты живёшь не один? — спрашивает уже отец семейства и тихо благодарит, когда кружка, по края наполненная кофе по просьбе самого Мина, оказывается под носом. Наын же достаётся кружка с какао. — Ну, — задумывается Гук, поправляя очки на переносице, — мы живём втроём. Однако все разъехались под Новый год. — Бе-е-едный, — тянет Наын и подзывает брюнета к себе в объятья. Чонгук лениво улыбается и отлипает от столешницы, чтобы с удовольствием обнять девочку под тёплым взглядом отца, тихо потягивающего тёмную субстанцию без сахара. Гук запомнил. Чонгук никогда не был фанатом детей и уж точно никогда и мысли допустить не мог, что когда-нибудь у него появится собственный ребёнок, за которым глаз да глаз. Однако он задумывается об этом, когда Юнги звонят, и он с мрачным лицом смотрит на дочь, говоря, что ему нужно уехать в офис. Знаете, Чонгук даже сам, не под дулом пистолета, сообразил предложить присмотреть за Наын, что по-царски расположилась на его коленях. — Зачем брать ребёнка с собой в офис? Чтобы она наблюдала там за бумажной волокитой или тем, как вы там тухните, простите за мой английский?! — возмущается Чонгук и останавливается, только чтобы взглянуть в детские глазки и проследить за реакцией. Реакция, к слову, выражается беззубой улыбкой на чужом лице и расслабленным вздохом покрасневшего отца, который за три минуты, пока следовал до коридора и одевался там же, успел миллион раз поблагодарить младшего с Наын на руках.

***

— Ну что, принцесса, чем займёмся? — интересуется Чонгук у Наын, когда дверь за Юнги закрывается. Маленькая девочка трясёт ножками, как бы намекая, что хочет слезть уже с рук старшего, и тот её с осторожностью опускает на белый паркет. Наын начинает вертеться и осматривать квартиру. Она сбегает в гостиную, где сразу же оказывается с интересом рассматривающей древний проигрыватель Джехёна. Её глаза горят, в них буквально фейерверки, и Чонгук, увидевший дочь Юнги лишь во второй раз, хочет, чтобы они оставались такими всегда. — Давай поставим что-нибудь? — предлагает девочка. — Ты знаешь, что это такое? — улыбаясь глазами, спрашивает в ответ Чонгук. Как представитель уже другого поколения, он правда не думал, что такой маленький ребёнок, родившийся в 21 веке, может знать, что такое проигрыватель. Девочка в ответ уверенно кивает и говорит, что у её бабушки в Тэгу есть такой же. А Чонгук внимательно слушает, иногда задаёт какие-то вопросы, пока достаёт коробку с пластинками, к которой и кидается Наын. — Давай поставим твою любимую, — говорит Мин, улыбаясь. — Хорошо. Пока Чонгук занимается установкой, Наын осматривает оставшуюся часть квартиры. Она с усмешкой замечает, что ёлка, украшенная конфетами, смотрится вполне неплохо. Они с папой вообще ещё ёлку не ставили. И не собираются, наверное, как и все прошлые годы. Когда с гостиной было покончено, девочка собирается уже было открыть дверь в следующую комнату, пока ее не прерывает нежный голос Чонгука, оповещающий о том, что это комната Тэхёна. — А где тогда твоя комната? — интересуется девчушка, возвышая свои бровки. Чонгук указывает на дверь левее, и Наын перестраивается теперь уже на ту. Комната Чонгука оказывается… очень подходящей ему, как замечает Мин. Всё отделано в бежевых оттенках, и нельзя не отметить тот факт, что у хозяина хороший вкус. Девочка подходит к стеллажу с книгами и проводит пальчиком по корешкам кулинарных изданий. — Такими ещё кто-то пользуется? Чонгук переводит взгляд с девочки на книги и задумывается. Вообще-то все они — подарки. Подарки от мамы. Она учила Гука готовить, но по больше части выпечку и тортики. Отсюда и любовь Чонгука к тортам. Он помнит, как они с мамой готовили папе на день рождения его любимый шоколадный торт… Процесс готовки каждый раз казался ему особым. Каким бы блюдо ни было. Но, единственное, что способно его раздражать, как всем уже известно, это нежданные гости на кухне. Что Джехён, что Тэхён ну просто обожают заявляться именно тогда, когда Чонгук готовит что-то вкусное. Сначала они предлагали помощь, но после первой же «помощи» Гук стал их выставлять за дверь только при первом упоминании об этой самой «помощи». Однако сейчас он был бы не против помощника, ведь его настигло вдохновение. И, конечно же, он не забывает ответить на вопрос Наын. — Я ими раньше пользовался, но сейчас помню почти все рецепты наизусть, — улыбается Чонгук. — Не хочешь приготовить торт? Пока Гук протирает линзы своих очков от жирных пятен, совершенно упускает момент, когда Наын с ангельской улыбкой кивает головой в ускоренном темпе и подкрадывается к студенту, отчего тот еле удерживает оправу в руках и собственное равновесие, кстати, тоже. — Ай, Наын, не убивай меня, мне ещё бы диплом написать, а потом можно, — шутит Чонгук, подбирая девочку на руки; и когда они проходят на кухню мимо календаря, малая замечает, что сегодня 28 декабря. — Оу, — замирает Гук, — это же… Тебя ждёт кто-нибудь дома? Мама, там? — спрашивает, глядя на девочку испуганными оленьими глазами. — Не, — легко отмахивается Наын, — мама с папой развелись. Чонгук наконец сдвигается с места и, шаркая тапочками по паркету, заходит на кухню. — Ты часто видишься с мамой? — интересуется студент, выискивая на просторах кухни нужную посуду, пока девочка, расположившись на стуле, забавно размахивает ножками и, подложив под личико ручки, смотрит с любопытством на Чонгука. — Иногда видимся, — отвечает деловито Мин, — она тоже очень занятая, как и папа. Но папа, даже не смотря на работу, уделяет мне много времени и даже работает теперь из дома. А в маме победил дух трудоголика. Но они хорошие друзья. Первое, что испытывает Гук, услышав такую весть, так это растерянность, ведь ни разу в жизни не встречал людей, которые были вместе и, расставшись, поддерживали дружеские отношения. Наверное, они так прижились, что оборвать все связи казалось сущим идиотизмом. — Вау, — растерянно выдыхает Чонгук, — это действительно классно. На детском личике расплывается улыбка, и Гук сравнивает её с Юнги ещё больше. Наын такая же с виду суровая, как и отец, несмотря на свой нежный возраст. Но когда поближе узнаёшь обоих, они кажутся настолько сахарными, что с лёгкостью можно отхватить диабет. Продолжая размахивать ножками, девочка рассказывает о папе, моментами о маме и о своих приключениях занятиях, пока Чон занимается кремом. Оказывается, что Наын два раза в неделю ходит в художественную школу, а после упоминания об этом она обещает подарить Чонгуку розового слона на холсте. И, знаете, Гук обещает ей, что будет оберегать эту картину, как зеницу ока, и поставит на рабочий стол. В тот день они встречают уставшего Юнги все измазанные в шоколадном креме, но зато с тортом в руках и улыбками на лицах. И почему-то Чонгуку было очень тяжело расставаться с Наын снова (и Юнги, между прочим, тоже). На следующий день Гук осознаёт, что до Нового года осталось два дня. Он лениво чешет затылок, глядя на календарь, и шаркает до ванной, когда слышит звук поворота ключей в замочной скважине. Дверь отворяется, а Чонгук так и остаётся стоять в коридоре, смотря на радостного Тэхёна с кожаной сумкой в руках. — Ой, ну и что это за шпинат увядший. Ты спал-то сколько? — как ни в чём не бывало интересуется Тэхён, скидывая вещи в прихожей. Всё, на что хватает Чонгука, это похлопать глазками, как в аниме, и растерянно спросить: — А ты что тут делаешь? Тогда неловкое молчание прерывает разносящийся по всей квартире звонок в дверь. Чонгук бы даже не удивился, увидь он на пороге Джехёна, но там оказываются представители семейства Мин. И прямо сейчас оба хлопают глазками, глядя на лохматого и толком непроснувшегося студента. Первым говорит Юнги: — Я… Доброе утро. У меня… эм, снова работа, а Наын напросилась к тебе. Просто у меня нет твоего номера, так бы я позвонил. Наын же мило машет ручкой, снова наряженная в свой голубой шарф. И Чонгук тает. Он с удовольствием пропускает девочку в квартиру, пока сам остаётся на пороге и разговаривает с Юнги. Кажется, он испытывает ещё большую неловкость, чем Чон, и его выдают красные уши. — Не переживайте, — успокаивает его брюнет, — всё будет хорошо. Мне только в радость сидеть с Наын. Мин, снова одетый во всё чёрное, лишь растерянно кивает и улыбается Чонгуку, сотню раз благодарит и уносится, ведь «сотрудники ждут, прости». От этого в чонгуковой груди растекается тёплое чувство, словно это… это его семья. Словно так и должно быть. Это странно, но ему нравится. Хотелось бы ещё ко всему этому добавить каких-нибудь совместных походов в парк или кафе, просмотров фильмов и утренних поцелуев на кухне. Можно и не только утренних. И когда Гук возвращается в квартиру, натыкается на картину, писаную маслом, на которой маленькая Наын и взрослый студент Тэхён смотрят друг на друга, застыв, как статуи Микеланджело. К счастью, первым отмирает Ким, глаза которого во мгновенье загораются: — Боже, что это за милое создание?! — визжит он, тут же подскакивая к Наын, которая от чужой гиперактивности пятится назад и сталкивается спиной с коленями Чонгука в пижамных штанах. — Тэ, что ты ребёнка-то пугаешь? Она теперь не уснёт. Не порть психику, — предупреждает Гук, поглаживая по чужой макушке с косичками. Да уж, Юнги — мастер своего дела. Что же вам сказать… Наын и Тэхён начинают казаться Чонгуку оторванными друг от друга сестрой и братом примерно спустя полчаса, когда они оказываются сидящими на ковре гостиной с коронами, которые достала Мин из своего голубенького рюкзачка, на головах. В тот день Гук посещает самую настоящую вечеринку принцесс. Точнее, он сам становится принцессой. Да, это была их, Тэхёна и Наын, идея. И да, именно из-за этих чудиков Чонгук сейчас сидит, поджав колени, в розовом свитере, который более-менее соответствует образу Авроры, и принимает чашку из рук маленькой Мин, заботливо наполнившей её по края чёрным чаем с чабрецом. Да, это самый незабываемый ивент в жизни Чонгука. Потом Чон начинает подозревать, что в чай ему что-то подсыпали, или же подсыпал он сам себе, ведь чай заваривал самостоятельно на кухне, однако факт есть факт: Чонгука знатно вырубает. Вокруг по-прежнему бегает Наын и, что хуже того, за ней бегает слон-Тэхён. В общем, жизнь Гука не стоит на месте, а вокруг неё вертятся два ребёнка. Теперь идея иметь детей кажется Чонгуку отстойной. Примерно так их и застаёт Юнги. Ну, точнее, звонок в дверь. Вы не представляете, но Чонгук бежит к двери, спотыкаясь, будто боится, что Юнги сейчас уйдёт и оставит свою дочь здесь. Вот чего боится Гук, ведь Наын плюс Тэхён — убийственная смесь. Открывая дверь, Чонгук сталкивается с удивленным взглядом старшего и задумывается над тем, что с ним, собственно не так. Юнги обводит пальцем, указывая на то, что его удивляет, не произнося ни звука, а Гука настигает осознание: — А, о, — заикается он, — Наын решила… поиграть. Внезапно на лице Юнги расплывается привычная сахарная улыбка, от которой Чонгук млеет. И сейчас не исключение. — Тебе идёт, — смеётся Мин. — Может, зайдёте? Наын спи… — …Зайдёшь. — Что? Чонгук как обычно немножко подвисает и, когда Юнги проходит в квартиру, снимая свою демисезонную чёрную куртку, младший растерянно хлопает глазами и принимает куртку, чтобы повесить. — Я говорю «зайдёшь». К чему такая официальность, — и снова смеётся. — Тогда, будете… будешь кофе? — заторможенно предлагает Гук. — Буду, — кивает старший и они неслышно следуют на кухню после того, как Чонгук объявил о том, что Наын уснула. Он пока не сказал о том, что она заснула с большим мишкой по имени Тэхён, но оно и не важно. Тэ сам представится, когда ему это будет нужно. Как оказалось, Юнги — очень интересный собеседник. Ещё он невероятно заботливый, но Чонгук не уверен, исключение ли он или старший так общается со всеми, хотя сначала он кажется каким-то хладнокровным убийцей, если честно. Когда они сидят на кухне и разговаривают об искусстве, прядь чужих волос спадает на лицо и в тот момент Гук почему-то неосознанно тянется и убирает её назад. Ах да, тогда всё превращается в сплошное кино, ведь сердце совершает кульбит, лёгкие перестают функционировать, а глаза встречаются с чужими лисьими и становится ещё более неловко. Боже, что это только что было… — Прости, пожалуйста, — шепчет Чонгук, резко отстраняясь и отводя взгляд. Вот бы сейчас на кухню вошли сонные Наын с Тэхёном. Однако этого не происходит, а Юнги тянет его за локоть, возвращая в то же положение, которое показалось Чонгуку таким неловким и пугающим. Продолжает изучать его острым взглядом и младшему становится немного страшно, потому что… ну как это, почему мужчина позволяет себе такие вещи? Так быть не должно априори, но Чонгуку как-то чересчур нравится и он продолжает оленьим взглядом наблюдать за дальнейшими действиями Юнги. Тот аккуратно кладёт ладонь на выбритую щёку Гука, как бы прощупывая почву, чтобы на всякий случай в любой момент отступить. Но определённо, младшему с дрожащими ресницами теперь хочется доверять Юнги, обвивая шею и прижимаясь сильнее, чтобы чувствовать биение чужого сердца… В момент, когда Чонгук слышит шёпот где-то из-за двери, он отворачивается, тем самым отрезая Юнги возможность его поцеловать. Так быть не должно. Только не сейчас. Не сейчас, когда на кухню вбегает Наын в короне и Тэхён вслед за ней смотрит хитро, будто зная, что у Гука в голове. Чонгук чувствует себя школьницей, он смущённо закусывает губы и отворачивается к окну, замечая, как красивы сеульские вечерние огни. В это же время Тэхён знакомится с Юнги, вроде разбавляя атмосферу, а Наын даже садится на чонгуковы коленки по привычке, но Гуку всё также неловко. Наверное, он дурак. Точно, он определённо дурак. Ну какой студент мог понравится взрослому красивому мужчине, у которого есть маленькая дочка и штаб сотрудников. Естественно, нет. — Ты нравишься моему папочке, оппа, — раздаётся тихо у уха Чонгука и его взгляд вмиг обращается к загадочно улыбающейся Наын. Ох, демонёнок… искушает. Девочка никак не поясняет сказанного – обратно разворачивается и рассказывает папе о том, что они делали сегодня днём, а Чон серьёзно задумывается и пропускает всё остальное мимо ушей. Даже тот момент, когда они каким-то образом договариваются отпраздновать Новый год всеми, вчетвером, в обиталище Мин. Да, это всё странно. Но очень интересно.

***

— Ну подвинься ты, а, — слышится из-за спины раздражённый голос Тэхёна, — красивый ты, да. Не переживай, Юнги-хёну ты нравишься любой. Чонгук вздыхает. Вздыхает не то облегчённо, не то ещё больше напрягаясь. Смотрит в зеркало и видит своего же двойника с недовольной миной на лице. Показывает язык и корчит недовольную рожицу, а Чонгук в отражении повторяет все действия и Тэхён хмыкает на это. — Чонгук, ну вот правда. Даже Наын уже всё поняла и, тем более… — Да Тэ! Что, если бы ты был ребёнком и у тебя было два отца? — выпаливает Чонгук, не контролируя пусанского акцента. — Ты не считаешь, что это несколько профицитно, нет?! Тэхён устало вздыхает, прекрасно зная, что когда Чонгук говорит с акцентом, то преимущественно находится в озлобленном состоянии, и потирая пальцами лоб и выступившие на нем морщины, молча продолжает наблюдать за копашениями друга, который невзначай интересуется, звонил ли Джехён, жив ли он вообще или сёстры его съели и теперь у них появилась комната для сдачи. Когда Чонгук в очередной раз меняет красную рубашку на футболку с кардиганом бежевого цвета и, хмурясь, смотрит на себя в зеркало, то завязывая хвостик, то развязывая его, то надевая очки, то меняя их на другие, откидывает голову назад и с отчаянием взвывает: — Боже, Тэ, я не пойду туда. Скажи, что я умер, ага? Тогда взрывается и Тэхён, который давно собрался и ждёт только одного младшего. — Гук, я не понимаю, чё ты ссышь, как чайник? В ответ Чонгук разворачивается, всё-таки сделав хвостик, и смотрит прямо в глаза: — А где твоя девушка сейчас, Тэ?! В Праге забыл? В чемодане не доехала? — Гук, мы говорим не о моей девушке, а о тебе с Юнги… — Не забывай о его дочке! — поправляет Чон. — …и Наын. Она тебя любит и Юнги тебя тоже полюбит, как ты не понимаешь?! Проблема-то явно не в том, что тебя не примет его дочь или бывшая. Просто ты трус, Гук, — тыкает указательным пальцем в грудь Тэхён, — ты трус, Гук. Трус, который не может принять то, что ему нравится мужчина с дочкой на руках. В этом нет ничего зазорного. Попробуй хоть раз в жизни сделать что-то не по рецепту в кулинарной книге, а по сочетанию вкусов в своей голове. Так, как понравится тебе. Отключи ты уже голову и включи сердце. Чонгук задумывается и начинает дёргать рукав кардигана, закусывая губы от неловкости. Тэхён ведь прав. Бывает прав, когда нужно. Но ведь… — Но что подумают об этом остальные? Ким, сотый раз вздыхая, закатывает глаза, отводя взгляд в сторону и возвращая его обратно, и тянется к Гуку, чтобы разгладить невидимые складки на одежде, тем самым успокаивая младшего и себя, кажется, от нервного срыва тоже. — Гук, Юнги — это человек, которому глубоко плевать на мнение людей. Плевать с высокой колокольни, потому что все они — жалкая кучка диванных хейтеров с попкорном под боком и слезливыми мелодрамами на экранах, которые смотрят в одиночку. Если ты не признаешься — всё, что ты прячешь в глубине своего, — Тэ снова тычет в грудь, — в глубине своего сердца и сознания: каждое ощущение, каждая эмоция, — всё это будет наносить по тебе удары, подобные тонне кирпичей. Чонгук ненавидит, когда его ставят на место, но в данный момент это определённо то, что происходит. И, на самом деле, от этого и не грустно, и не горько. От этого исходит какой-то отрезвляющий эффект, благодаря которому Чонгука неплохо так встряхивает и окрыляет. После слов Тэхёна, знаете ли, многое меняется: ему хочется быть уверенным и так же уверенно пойти к Юнги и сказать всё в лицо. Сказать что? Гук пока тоже не знает, но обязательно что-нибудь придумает или пустит на самотёк… ну если что, посоветуется с Наын. Хах, дожил. Осталось только дожить до момента, когда они окажутся одни: не при детях же (читать: Наын и Тэхён) всё говорить. Однако Наын решила всё сделать по-своему и при всех. Что ещё можно ожидать от этого ребёнка? Но, чтоб вы знали, всё не настолько плачевно и не вслух, а композиционно: на листе бумаги, выведенными маленькими ручками линиями цветных карандашей. Юнги смотрит на рисунок, где дочь нарисовала их втроём, несколько удивлёнными глазами, хотя и знал, что Наын очень любит Чонгука. Но, кажется, именно этот рисунок, где она нарисовала их втроём, как семью, прямым текстом гласит: «А вы знаете, я тут подумала, что иметь двух пап — довольно круто». Чонгук же смотрит, находясь в прострации, хотя другая часть его мозга думает о том, что же лучше: сделать банановый коктейль или испечь шоколадный пирог. Однако после того, как его за бок щипает Тэхён, он осознаёт, что всё-таки дожил до момента, когда они оказались одни. Теперь он хочет вернуться… да в любой другой момент прошлого, хоть в старшую школу (хотя время было такое себе), лишь бы не чувствовать этот прожигающий взгляд Юнги на себе. Боже, теперь он вспомнил тот момент на кухне, буквально пару дней назад. С того дня Наын проводила время с Гуком и Тэ круглосуточно, пока отец Ынни, как её прозвал Тэхён, разгребал завалы своих подчинённых на работе. Но после того же случая на кухне Юнги с Чонгуком перекидывались простыми «привет-пока», а Ким каждый раз после говорил младшему о том, какой он дурак. Джехён тоже назвал его дураком. Да-да, и до него вести дошли быстро, а сам он сообщил, что вернётся сразу после Нового года и познакомит их со своим парнем. Тогда Чонгук подумал что-то типа: «Ну конечно, только стена не поддастся его очарованию. Это же Чон Джехён»… — Как дела на работе? Он сам не узнаёт свой голос, если честно, особенно после такого затянутого молчания. Юнги, видимо не ожидавший услышать в принципе хоть что-то, вскидывает поникшее лицо вверх и хрипло отвечает: — Не жалуюсь… А ты как? Чонгук хмыкает. Они будто не знакомы. Ну и каких вообще людей можно назвать друзьями после нескольких дней знакомства? Ладно, с Наын они быстро спелись, будто всю жизнь вместе провели, но Чонгук старался не замечать, как часто на рисунках девочка рисовала их троих вместе, и этот, кстати говоря, не исключение. — Нашёл рецепт банановых оладий, — зачем-то тихо отвечает Чонгук, смотря впервые прямо в глаза Юнги довольно уверенно, в отличие от его голоса. — Банановых? Чонгук бы обязательно ответил: «Ну да, что не понятного-то, они ба-на-но-вы-е», — но вместо этого почему-то говорит: — Да… Люблю всё банановое. И думает, что Юнги, возможно, примет этот факт к сведению, или, что скорее всего и произойдёт, вовсе забудет об этом. Взгляд его начинает блуждать по Мину, как обычно одетому во всё чёрное, даже в такой праздник, как Новый год, а Юнги продолжает ассоциироваться у него с горящими на улице огнями, которые тухнут лишь под утро, но сегодня сияют особенно ярко. Весь он кажется таким тёмным и холодными, но потом оказывается невероятно сердечным и искренним, сияющим ярче всех тех безжизненных лампочек снаружи, на улицах заснеженного Сеула. И вообще… — А я тебя. Чонгук возвращается в реальность и… — Чего? — Боже, Наын сказала, что это будет звучать романтично, — смеётся Юнги, потирая глаза, и Чонгук не может не согласиться с тем, что это звучит романтично… и довольно неожиданно. Нет. Слишком неожиданно. Чересчур. Ту мач, ю ноу? — Нет, — улыбаясь, произносит Гук, — это правда довольно романтично. Юнги на том конце диване заливается привычным хриплым смехом, и Чонгук реально прекрасно его понимает. Это смешно, из-за всей той неловкости, которую они ощущают… или ощущали. И он смеется тоже, играясь с побрякушками и цепочками на чёрных брюках, когда Юнги сквозь хохот говорит: — Если Наын сейчас вернётся и поймёт, что я всё ещё не предложил тебе встречаться, то очень расстроится. — Если бы не она, ты бы не предлагал? — цокает Гук, наигранно обижаясь. — Но я предлагаю сейчас, — серьёзно отвечает Юнги, а Чонгук снова начинает им любоваться оттого, как удачно свет падает на чужое лицо. Мин Юнги выглядит круто. Мин Юнги всегда выглядит круто. Ещё он изрядный любитель носить чёрное. Он носит чёрные джинсы, у него чёрные волосы, чёрные глаза… Однако в то же время разум Чонгука, не стыдясь, представляет его в растянутых кофтах, клетчатых пижамных штанах и с взлохмаченными волосами. Быть может, он тоже временами носит очки, ведь без них постоянно щурится, как крот. Это всё кусочки повседневности, в которую хочет затереться Гук, которую представляет он, о которой хочет узнать больше. Эта повседневность пахнет мятой с шоколадом, маленькой девочкой по имени Мин Наын и кажется настолько уютной, что Чонгук, честное слово, готов съехать с квартиры по щелчку пальцев и готовить торты с Наын каждый день. Флаг в руки, скажете вы. С удовольствием, ответит вам Чонгук. И также с удовольствием он кивает, пусть и запоздало, но явно намекая Юнги, что предложение встречаться кажется ему довольно симпатичным. И этот кивок действует, как рычаг действия, после которого Юнги оказывается до неприличного близко… и это физически, а не морально. Губы у него тёплые, а не холодные, какими их представлял Чонгук. Господи, ему даже не стыдно признавать, что он представлял. Но он никогда не мог представить, что целовать кого-то окажется таким приятным занятием. Однако Джехён когда-то говорил, что целоваться — это приятно, полезно и помогает «отложить» старость. Чонгук, конечно, не особо о старости заботится пока, но раз это идёт в комплекте, то почему бы и нет? Юнги целует до медовых кругов перед глазами, а Чонгук тает как тот же самый мёд. Если бы они не сидели на диване, его колени давным-давно бы подкосились. Тело расслабилось и перестало повиноваться, разум словно отключился. Гук чувствовал только его мягкие настойчивые губы и руки, зарывшиеся в его отросшие волосы, которые успели когда-то сцепить чёрную резиночку и откинуть куда-то в неизвестность. Даже здравая мысль о том, что осквернять этот бедный диван запрещено как минимум совестью Чонгука, ушла на новогодние каникулы… — Эй, Ынни, дорогая, прикрой глазки. — Да Господи, оппа, это круче, чем в фильмах.