Мир грез для тебя

      Мадара не верил, что это случилось наяву. Он порвал с Хаширамой. Действительно порвал. Чертова война, чертов клан, чертов отец!       Легкие словно заполнились битым стеклом, под ребрами все рвалось и кровило. Было больно, очень больно. Глаза жгло, словно стоял у костра — и не мог парень понять, от пробудившегося Шарингана эта боль или от желания реветь.       Словно миллионы игл воткнулись в тело разом и парализовали, а на грудь давил груз печали. Это было утратой, самой настоящей. Хотелось вогнать себе в сердце катану и проткнуть с громким хрустом, лишь бы не чувствовать этой боли.       Мальчик не разбирался в своих чувствах вообще, он потерялся в мыслях и нестерпимых страданиях. Он сделал то, что должен. Он поступил правильно. Как настоящий шиноби, он должен перенести эту боль, ведь сделал это на благо клана.       Но как же, как же поздно пришло осознание, что добрая улыбка Хаширамы, сверкающие глаза, приятный голос, манера речи, шутки, черт побери — все! — было для Мадары не просто спасением из мира ненависти. Его прическа и впрямь Мадаре не нравилась, одежда — тоже, но сам он был лучиком света, тем, с кем находиться ему было по-настоящему легко. Рядом с ним душа не болела, рядом с ним словно не помнишь, что такое ненависть, рядом с ним так легко.       Что-то закралось в душу уже давно.       Отец постоянно учил Мадару, как правильно сложить печати, как правильно бросить сюрикен, как убить противника, как правильно ненавидеть других, но ни разу не говорил, каково было любить.       Учихам нельзя влюбляться, ведь один неверный шаг — и ты уже свернул на темную тропинку, ведущую прямиком на дно отчаяния. Но парень позволил себе почувствовать это, сам того не заметив. Может, это была лишь привязанность, но факт оставался фактом: сейчас от душевной боли хотелось кричать.       Вместо сердца словно взрывная печать. Еще секунда… Нет, еще одна… Может, позже, но оно точно взорвется, он чувствовал это.       Теперь кроткие глаза лучшего друга не посмотрят на него как на брата, как на близкого человека или на кого-то еще более родного, чем просто друг. Теперь, по его же инициативе, они порвали навсегда, и осталось лишь мучиться от резко всплывших чувств. Им хватало друг друга — в силу возраста влюбленному тринадцатилетнему ребенку не нужно было ни поцелуев, ни объятий, ни страстных ночей чтобы выразить чувства, — им хватало чувственных взглядов, шуток, которые поймут лишь они, мечтательных разговоров о самых сокровенных мечтах, легких касаний во время тренировок; но даже тогда Мадара чувствовал, что хочет коснуться его не кулаком.       Хочет взять за руку и смущенно отвести взгляд, как положено поступить мальчику с симпатичной девчонкой. Но Хаширама ведь не девочка, что за странное желание?       И сейчас юный Учиха понял. Понял, что запутался окончательно; чувство утраты любимого человека давило в сумме с запутанностью, и раздавливало в лепешку.       Как же больно, должно быть, сейчас Хашираме! Как он смотрел на него, когда тот развернулся с холодным взглядом, объявив вражду, как умолял его не отказываться от своей мечты. От их мечты.       У Хаширамы такое большое сердце, ей богу, ему гораздо больнее.       Но, должно быть, тот чувствует к нему не больше, чем дружбу. А если бы… Если бы он чувствовал то же? Если бы они поговорили, если бы Мадара попытался объяснить, что у него на душе?       Но это так страшно. Сказать человеку, что тебе приятна его внешность, его голос, что с ним ты чувствуешь себя самым счастливым на свете, что ты хочешь взять его за руку сначала неуверенно, совсем легонько, а потом крепко-крепко сжать; что ты хочешь обнять его и зарыться в волосы ладошкой, что хочешь быть с ним рядом всегда-всегда.       Такое нельзя говорить мальчикам, Мадара знал. Такое нельзя чувствовать к мальчикам, это Мадара знал тоже. Откуда? А вот об этом он понятия не имел.       Но было ощущение, что чувствует он что-то запретное. Что расскажи он брату или отцу — те точно посмотрят на него как на врага клана.       Нельзя, нельзя, нельзя!       Забудь, мальчик мой, забудь об этих чувствах, закопай ты эту любовь поглубже и не вспоминай!       Любовь?       Может, это была и она.       И на мгновения от этого слова в голове Мадаре полегчало. Кажется, в одном он разобрался — хоть и не был уверен. Облегчение продлилось недолго.       Парень в мире шиноби не имеет права влюбиться в парня. Учиха не может влюбиться в Сенджу.       Так нельзя. Это неправильно.       Был бы способ...быть с ним. Иллюзия, гендзюцу, хоть что-то, благодаря чему он мог бы еще раз увидеть его улыбку и услышать его милым голосом "Мадара, ты такой классный! Ты мне нравишься!".       Но иллюзия не заменит настоящего Сенджу.