Мир грез для тебя

***

      Трава щекотала щеки. Чуть дернешь рукой — кристаллами сыпется роса в оранжевых лучах солнца. Земля прогрелась за день, и лежать на лужайке около обрыва было равно по уюту сну в собственной постели. Может, так оно вовсе и не было, но Мадару переполняли эмоции. Совсем рядом с ним беззаботно валялся его самый близкий друг. С их знакомства прошло больше трех месяцев, и он не представлял, что можно сблизиться с кем-то настолько за такое короткое время.       Хаширама понимал его не просто с полуслова. Со вздоха, со взгляда, и отвечал именно теми словами, что хотелось слышать Мадаре. Его неидеальные и абсолютно неприятные для Учихи стороны сейчас казались интересной фишкой. Он был таким интересным.       И сейчас рядом с ним так хорошо. Они оба не знали, который час, им плевать было, ищут ли их отцы: болтали о том о сём и звонко смеялись; сейчас молча смотрели на облака, будто наляпанные художником мазки.       У Мадары закололо под ребрами. Это те самые бабочки в животе? Черт… Приятно… Но почему?       Шурша травой Мадара поворачивает голову на Хашираму: тот слишком увлечен мечтаниями о грядущем и, кажется, не замечает столь странный жест. Он не просто интересный друг. Он красивый парень. Мальчик еще, но такой милый.       Бабочки в животе Учихи теперь запорхали по-настоящему. Он замер в любовании чертами лица друга, будто не видел его прежде — да и не смотрел почти, еще чего. Но сейчас…       Это, наверно, обстановка оказалась чрезвычайно романтичной и неправильной, а может свет так красиво упал. Черты лица такие родные, но при этом такие далекие. Волосы так спадали на лоб, что хотелось погладить его по голове, как гладила Мадару раньше мама. Они, наверно, пахнут каким-нибудь деревом. И кожа на ощупь, должно быть, такая же мягкая, как хорошо обработанное дерево.       Какое-то странное влечение, но от него так легко и при этом так волнительно на сердце. Дышать до трепета тяжело, от дуновения спокойного ветерка проступила гусиная кожа.       Он ведь и до этого испытывал подобное, только в меньшей степени и не придавал этому значения. Ну, волнуется и волнуется, первый друг, в конце концов. Но сейчас проснулись какие-то нежные чувства, которые к мальчику испытывать не положено.       А имеет ли это значение? Неужели отец полезет в его мысли и узнает, что Мадара всего пару раз полюбовался лучшим другом? Да и…он ведь и правда красивый. Настоящий такой. Живой.       Живой…       Можно попробовать провести по его мягким щекам с веселыми ямочками или шелковистым волосам… Что? Глупо. Ты спятил, Мадара.       Судорожно облизывает губы и едва заметно краснеет. Коснуться Хаширамы? Он тебе что, домашний питомец или младший брат? Но в области легких что-то отозвалось. От таких мыслей светло на душе. Какой-то новый спектр эмоций. Не красно-серый, какие приходилось испытывать прежде довольно часто. Не страх, не то пугающее волнение перед тем, как тебя отчитает отец, другое. Что-то, от чего сердце бьется чаще.       Дружба такой должна быть?       Мадара не знал, ведь то был его первый настолько близкий друг.       Мальчик смотрит на облака, пытаясь убежать от столь смущающего лица Хаширамы. Не смотри, не смотри, от этого в голову странные мысли лезут!       Слышит собственный пульс и слегка дрожит. Всего в расстоянии чуть меньшем чем собственный локоть, вытяни он руку вправо. Так близко. Даже слышно частные глубокие вздохи Хаширамы. Сипловатые — конечно, оба так долго тренировались! — и немного взволнованные.       Может, он думает о том же? Нет, спрашивать точно нельзя.       Трава около ладони Мадары едва зашевелилась, но он не придал тому значения. На секунду он подумал, что если бы можно было обнять Хашираму… Мурашки пробежались по телу. Крепко-крепко обнять. Господи, как же стыдно! Но как же приятно…       Его руки едва коснулось что-то теплое. Неуверенно, совсем легонько. От осознания, что это было, Мадара вздрогнул. Хаширама попытался взять его за руку? Это его ладонь сейчас так смущенно касается разбитых из-за тренировок костяшек мазолистыми кончиками пальцев? О боже…       Его рука! Та, смугловатая, с изгрызенными ногтями, мелкими ссадинками. Та, пахнущая луговыми цветами и травой. Мягкая, немного потертая в местах, где детские пальцы касались катаны. Ребяческая, по-настоящему мальчишеская ладонь; ладонь мальчика, что проводил весь свой досуг на улице, часто дрался и тренировался; рука, какой обычно вытирают кровь из-под носа; рука резвого паренька, что не умеет серьезно злиться и постоянно веселит всех вокруг. Теплая, заботливая рука, которая крепко возьмет тебя, если ты будешь висеть на краю пропасти.       Мадара испугался. Между ними через легкое касание прошло что-то на подобии разряда тока, только ни капли не колющегося. Будто счастье перетекло и вырвалось мурашками по всему телу. Он не был готов к такому.       Это мгновение, что Хаширама ласково касался его тонкой кожи длилось достаточно, чтобы Мадара успел залиться краской. Учиха, испугавшись, отдергивает руку. Словно ожегся чувствами; только не как от горячего чайника, нет. Он был холодным, он привык к холоду, а тут такое душевное тепло, такой трепет, это… Слишком.       Но он хотел бы сжать его руку крепче. Просто… Сам не знал, зачем. Он же вовсе не против был. Чувствовал, что это как-то неправильно? А так ведь оно и есть…       — Прости, — Хаширама присел, обняв колени. В этот раз он, похоже, и впрямь расстроился. Да и позу такую принял наверняка дабы скрыть лицо. Какое оно у него сейчас? Что на нем написано? Мадара до чертиков хотел знать, его мучила совесть. Даже кольнуо в сердце.       Приподнимается, опирается на вытянутые руки. Можно все исправить. Учиха тянет ладонь к подрагивающему плечу, сквозь вытянутые пальцы гуляет ветер. И, кажется, этот ветер охладил его порыв. Это тоже неправильно. Хаширама ведь его за руку в качестве дружественного жеста взял, а он тут себе напридумывал чего-то непристойного, тьфу!       — Хаширама…— вместо этого Мадара подполз к нему. Теперь они находились на самом краю обрыва, даже не представляя, насколько открывающийся с него вид через десятилетия станет важным и родным для них обоих. Да и родным он был уже сейчас, особенно в лучах оранжевого заката. Мадара небезопасно свешивает ноги: да что ему будет, он шиноби.- Ты что-то хотел сделать, да? — осторожно спросил он, все еще страшась поднять взгляд.       Волосы шатена взлетали на ветру. Плавно, будто парили в воздухе. Мадаре его колючие патлы лезли в глаза, но Хашираме, кажется, грустить вообще ничто было неспособно помешать. Кроме его чертового оптимизма.       — Да я случайно задел, не думай, — искреннюю улыбку от разыгранной Мадара умел отличать в два счета - ямочек, в которые ему всегда словно хотелось свалиться, не было - и потому сейчас с прищуром на него посмотрел.       Какой же, какой же он красивый! Такой, что не описать словами.       — Мадара, — волнуясь продолжил Хаширама, и Учиха завороженно начал слушать его приятный голос, гулять в его блестящих глазах. В них полностью, во всей свой яркости отражалось солнце, — Ты такой классный... — едва слышно пробурчал он, смущенно опустил голову, —...друг.— чуть погромче добавил он себе во спасение.       Мадара широко улыбнулся, аж щеки закололо. Вытянул лицо навстречу солнцу и забив на ветерок, зажмурился: да и не нужно ему было зрение, ведь рядом Хаширама. С ним комфортней чем с кем-либо, ему доверял он больше, чем себе самому, и потому доверился сейчас закату и траве.       — Ты лучший, кого я встречал в своей жизни, — с лаской смотрит в сверкающие как у котенка глаза друга и получает в ответ уже настоящую улыбку.       Как же спокойно.       Сейчас он понял, что без этого человека уже ни жизни, ни смысла нет.