Письма в никуда (дневник W. W.)

13 июня 1943 Дорогой Джек, Мы взяли в плен нескольких немцев. Наш офицер человечен: он приказал мне оказать помощь каждому, кто в этом нуждается... Это не так уж сложно, надо сказать. Большинство пленных ранены легко, и я должен только извлечь пули из ран и перевязать... Один — совсем молодой, на вид лет семнадцати, парень — очень меня тревожит. Мне кажется, он может умереть в любой момент! У него прострелены плечо, колено и грудь... Раны не смертельны, но в таких условиях это безнадежно. Если там малейшая инфекция, то его не спасти! Этот мальчик постоянно в бреду, он не понимает, где находится, но говорит на ломаном английском, когда обращается к нашим солдатам... Может быть, что-то он все же осознает. Впрочем, со мной он говорит только по-немецки — как будто знает, что для меня это второй язык, и я знаю его неплохо. И обращается он ко мне не иначе как "папа" или "Ханс"... Это немного пугает, зато он мне подчиняется. Я делаю все, чтобы помочь Максу, потому что он совсем молод. Такие не должны погибать! Люди вроде него оказываются на войне либо по ошибке, либо по принуждению, и от этого я жалею его еще больше. Он — человек, и отношения заслуживает соответствующего! Нам обоим одиноко, и я постоянно разговариваю с ним о жизни и мечтах. Он хочет уехать в Америку... Клянусь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ему это удалось! Я никогда не был ярым патриотом, но такие признания иностранцев заставляют гордиться своей страной... Кажется, это те самые маленькие радости. У меня как будто появился младший брат! Воодушевленно, Уилбур

***

20 июня 1943 Дорогой Джек, Макс очнулся! Он спросил, как меня зовут, а потом поблагодарил за помощь... Потом попросил ни под каким предлогом не возвращать его немцам. У него такой честный взгляд... Он не врет, чтобы заслужить наше расположение, я уверен! И... он помогает нам, когда может. Солдаты всегда рады лишней помощи, и потому им все довольны. Я рад видеть, что он в порядке, и благодарен сослуживцам за их человечность. (Мне доводилось встречать настоящих садистов, которые издевались над пленными... Это отвратительно! Я бы с радостью заставил их испытать все то, что они делают со своими жертвами, на себе.) Мы учим Макса английскому, а наш командир пообещал при первой же возможности отправить его в Америку с письмом к какому-то высокопоставленному чиновнику, чтобы его приняли как беженца. Макс счастлив знать это! Он пообещал писать нам... Надеюсь, мы с ним еще увидимся... Судьба у этого юноши интересная, но печальная: его буквально заставили вступить в армию, матери он никогда не знал, отца отправили воевать куда-то на север, где он и погиб, а Ханс — его старший брат — умер, потому что на родине все помешались на этой войне, и больного оставили без необходимой помощи. Если бы я мог что-то сделать для Макса, я был бы очень рад этому! "Вы уже сделали, доктор! Вы спасли мне жизнь, заботились обо мне все это время и разговариваете со мной на моем родном языке... И вы, кажется, попросили своих друзей помочь мне. Я очень ценю это, правда! Если мы станем друзьями в мирной жизни, я всем расскажу о вашей доброте! Вы же добрый, верно?" — ответил мне Макс, когда я заговорил с ним об этом. Пожалуй, он прав... Я не знаю, сколько еще он проведет с нами в окопах и разрушенных зданиях, и потому дал ему на всякий случай свой адрес, чтобы он мог написать мне. Честное слово, я желаю ему добра всей душой! Если после войны мы встретимся, то я готов стать ему лучшим другом... Не удивлюсь, если он столкнется с травлей в Америке, ведь он — немец, и его нацию считают теми, кто разрушает мир. Только бы у него все сложилось благополучно! Я в любом случае постараюсь сделать для него хоть что-нибудь... Он — человек, как и все остальные жители этой планеты, и заслуживает хорошего отношения к себе и благополучия... пожалуй, даже чуть больше, чем другие. Национальность не имеет значения! Радостно, Уилбур

***

8 августа 1944 Дорогой Джек, Я в плену... И здесь я вижу, что среди немецких офицеров есть люди, причем очень даже добрые. Наш надзиратель бегло просмотрел мои письма к тебе и не только позволил мне их оставить, но и дал мне ручку и чернила. Это наименьшее, что он сделал для нас! К примеру, он каким-то образом достал для нас чуть больше еды... Надеюсь, у него не будет неприятностей из-за этого. И мне не хотелось бы, чтобы нас угнали в Германию: там садистов наверняка будет больше. Встревоженно, Уилбур

***

15 сентября 1944 Дорогой Джек, Никогда не думал, что буду рад оказаться в госпитале! Но война вообще создает много непредсказуемых ситуаций... За эти полтора месяца столько всего произошло! Расскажу по порядку... В плену мы провели около двух недель, а после надзиратель раскрыл мне (именно мне по какой-то причине) свой план: он хотел помочь нам сбежать. Я дал обещание не рассказывать об этом никому даже под пытками... Скажу сразу: обещание я сдержал. Даже мои товарищи не знали о том, что мы готовились сделать! И все же закончилось это не вполне благополучно. Нас заметили за попыткой побега и открыли огонь! Оставалось только бежать как можно быстрее на запад (вроде на запад — ни компаса, ни карты у нас, разумеется, не было, и направление было не определить). Офицер-надзиратель бежал с нами, и я до рассвета был уверен в том, что он рядом, но, встретившись с нашими, мы не нашли его. Похоже, он был застрелен где-то по дороге... Я же упал, как только опасность миновала. Испуганный человек способен превзойти возможности своего тела, спасая собственную жизнь! Это со мной и случилось. Я не чувствовал боли и не замечал, что оставляю за собой кровавый след... Всю войну мне везло, и я ни разу не был серьезно ранен, но на этот раз мне прострелили ногу разрывной пулей. Мне кое-как перевязали рану и при первой же возможности отправили домой... вернее, в американскую больницу. Воевать я точно больше не смогу; для меня удачей стало уже то, что я не лишился ноги! Зато я впервые за долгое время смог отмыться и поесть как следует... Ах да, и еще я выспался — здесь так спокойно! И чисто... Я и не замечал, насколько меня выводит из себя грязь, пока все это не закончилось. Все было бы прекрасно, если бы я мог наступить на правую ногу и согнуть ее. Я смогу ходить, но нескоро. Там столько швов и бинтов, что даже взглянуть страшно! Ах да, и мама мне не пишет до сих пор... Я почти смирился с этим в окопах, загнав тревогу подальше, но здесь она снова накатывает. Может, мама все же жива? Джек, прошу, приди ко мне во сне, обними снова и скажи, что все в порядке! Тебе не поверить я не могу, ведь ты мой старший брат и лучший друг... И еще ты один из немногих, чей голос я могу назвать приятным. Почти спокойно, Уилбур