will you go there with me

17:26. Сырость на улице и пожухшая листва складываются в душную осень; бесконечность складывается сама, только из цифр вместо букв. От Кенмы не требуется ничего — и это тревожит. Поток в голове не останавливается, и Кенма стареет с каждой мыслей. Что съесть на ужин. Во что поиграть вечером. Как отмазаться за несделанную домашку по алгебре. Куда поступать. Где жить. Что написать на надгробии. 17:27. Еще три часа только на поезде; потом пилить на попутках до маленького чертового домика в горах. Осень — миниатюрный крах цивилизации, любой жизни. Все спешит умереть; и Кенма тоже, ведь он — живой. А где-то в другой вселенной другой Шое точно также мучается в дороге — к другому Кенме. Нет, он бы не стал мучаться. Шое не такой. Большая, прекрасная любовь к нему — безобразный гнойник на общем нежелании Кенмы жить _так_. А, может, все было наоборот? Шое вскрывает его со сталью в глазах. Шое дарит ему веревку. Улыбается смущенно, говорит — крепкая. Не порвется. Обнимает Кенму — еще крепче. Кенма знает, о чем он думает. Он хочет этой веревкой привязать их друг к другу, чтобы тугой клубок сплетенных змей, чтобы вечность — из цифр и чувств. Кенма знает, но не может не думать о совсем другом; не вспоминать маленький затерянный город Е и маленький чемоданчик с маленькими стихотворениями. Он даже не улыбается.