Записки нелюдимого анестезиолога

      Утром обход я как обычно начал с тяжёлых. В первой палате лежали двое после экстренных ночных операций. Первого я осмотрел быстро, там ничего критичного, а на второй задержался — бабуля без сознания с удалённой аденокарциномой толстой кишки. У меня в реанимации лежит уже второй раз, после релапаротомии сегодня ночью из-за открывшегося внутреннего кровотечения.       «Ну привет, снова», — я мысленно поздоровался с ней, глядя в её спокойное бледное лицо. Поправил кислородную маску, проверил зрачковый рефлекс, сжал её холодную руку — она не ответила. Выслушал тоны сердца, лёгкие, подняв левую руку — чтобы поймать тишину.       Потом я взял историю болезни и стал задумчиво расхаживать взад-вперёд по палате, просматривая последние записи из хирургического отделения до перевода, анестезиологическую карту, протокол операции, дневники, вчерашние назначения…       — Кто дежурил с Зейлер? — я резко остановился и обернулся на толпу ординаторов в мятных и голубых хирургичках, которые неловко топтались за мной по пятам, как цыплята за мамкой.       — Я, док! — из толпы высунулся один из моих старшеньких детей в мятной хирургичке, и ещё две голубые скромно подняли руку, я не посмотрел кто, всё равно маленьких по именам плохо помню. Большинство здесь только после универа и только транзитом на полгода — а потом разбегутся кто куда.       — Армин, ты был на операции ночью? — спросил я у старшенького.       — Так точно, — отрапортовал тот.       Я что-то промычал в ответ, достал авторучку из кармана, дважды щёлкнув ей, и открыл лист наблюдений.       — Тресков, продиктуй показатели.       — Давление сто десять на семьдесят, ЧСС девяносто восемь, сатурация девяносто шесть, диурез…       Я молча записал, нарисовал кривые синей ручкой, добавил одну красной.       — Почему у пациента тахикардия? — спросил я толпу в дверях, не оборачиваясь.       — Послеоперационная… — послышался голос другой моей старшенькой, я перебил:       — Света, дай маленьким ответить.       Она прорычала себе под нос, я с усмешкой представил выражение её лица.       Толпа малышей в голубом молчала. Я обернулся, разглядывая их.       — Ну?       — Может, она испугалась, что её лечащий врач — вы? — небрежно бросил Армин сквозь тишину.       Кто-то прыснул. Я медленно повернулся в его сторону.       — Армин, а у тебя будет ещё одна шутка про мою комплекцию? Или сегодня только про мой характер?       — Никак нет, герр, — Армин вытянулся, но улыбку не убрал. Я проигнорировал его показуху, уткнувшись в историю болезни.       — Так что, кто-нибудь ответит? — снова обратился я к ординаторам-первогодкам. Тишина.       Но не успел я что-то добавить, как с задних рядов раздалось:       — Боль! Или кровопотеря. Или…       Я уж было обрадовался, но узнал голос. Малыши в голубых хирургичках расступились — у входа в палату среди них стоял Йохан. В такой же идиотской голубой хирургичке. Я устало нахмурился.       — Роттендорф, выйди из строя.       — Чего? — он непонимающе развёл руками. — Я, по-твоему, не прав?       — Ты мешаешь образовательному процессу. Иди куда шёл, — я кивнул в сторону, намекая проходить мимо дальше.       — Да я к тебе шёл, командир. Мне всё равно заняться пока нечем.       — Тогда заткнись и не подсказывай, — фыркнул я, пролистывая историю до свежего листа назначения наркотических средств за подписью Ханны. — Армин, — обратился я к ординатору, — когда последний раз давали промедол?       Я видел по отметке, что это было три часа назад. Но мне было интересно, помнит ли он сам.       — Э-э… В шесть? — прикинул тот. Помнит.       — Значит, когда должны были дать в следующий раз?       — В… восемь?       — А сейчас сколько?       Армин посмотрел на часы:       — Девять…       Я быстро проставил свои подписи в листе и с силой сунул историю ему в живот. Он охнул и прижал её к груди, как молитвенник.       — Иди на наркопост и проконтролируй, чтоб кольнули.       — Но моя смена закончилась, вообще-то! — возразил он.       — Вообще-то нет, — возразил я в ответ. — Пока не дашь промедол, домой не пойдёшь.       Армин тяжело вздохнул и вышел с историей из палаты. Я проводил его взглядом и спросил присутствующих:       — Кто дежурит сегодня?       — Арнольд, — тихо подсказал Тресков, заглянув в свой блокнот.       — Ты, — я повернулся к Арнольду (наверное).       — Я? — удивлённо переспросил он. Рядом стоял его брат, абсолютно одинаковый с тем на лицо, одинаково с ним одетый в мятную хирургичку, с одинаковой укладкой на бок, с одинаковыми проколами в правом ухе… Я прошёлся взглядом по тому и другому. Иногда, после ночных дежурств, я думал, что схожу с ума.       — Кто из вас Арнольд?       Оба молча показали на второго. Значит первый был Вальтер.       — Проконтролируешь, пройдёт ли тахикардия после промедола. Если нет — разберись, что там ещё, кроме болевого синдрома.       — Ладно… — слегка удивлённо протянул Арнольд.       — Можете не напрягаться, я с ним тоже сегодня буду, — подал голос Вальтер.       Я снова молча окинул их взглядом.       — Вас мама случаем не сиамскими родила? — спросил я.       — Нет, — ответили оба хором.       — Странно, значит вы по приколу всё время вместе, а не по привычке?       По толпе ординаторов прокатился тихий смех. Я отвернулся от близнецов и вышел из палаты через узкий коридорчик голубых хирургичек. Все покорно поплелись за мной в следующую палату. Ближе шли мои старшенькие и Йохан, первогодки топтались чуть позади. Света что-то буркнула себе под нос, когда выходила из палаты, и я обратил внимание, остановившись у дверей следующей палаты, потому что тон мне не понравился.       — Света, хочешь поделиться мыслями вслух?       — Я ничего не говорила, — сквозь зубы произнесла та.       — Сердишься, что не дал тебе ответить на вопрос? — с усмешкой уточнил я.       — Нет, — угрюмо соврала Света.       — Вопрос был детсадовским. Тебе нравится за них отвечать на детсадовские вопросы? — я кивнул в сторону первогодок. — Раз так, блесни — в одно предложение расскажи разницу между гиповолемическим и кардиогенным шоком. Но у тебя две секунды на размышление.       Света тяжело вздохнула, и я затылком почувствовал, как она закатывает глаза.       — Гиповолемический из-за снижения ОЦК, кардиогенный — из-за нарушения насосной функции сердца, — отчеканила она.       — Молодец. Но ты опоздала на секунду, — я сверился с часами и постарался подавить усмешку.       — Что?! — Света взорвалась.       — Видишь, как одна секунда всё решает? — я поднял на неё глаза. Она раздражённо краснела. — Ладно. У этих, судя по расписанию, — я снова кивнул на малышей, — сегодня лекция в три по неотложным состояниям. Проведёшь её вместо меня?       Я готов был поклясться, что у неё сейчас взорвётся голова от негодования.       — Вы издеваетесь? — стараясь смотреть мне прямо в глаза, прошипела она в полголоса.       — Нет, это акт моего доверия к тебе, — я пожал плечами. Она хотела ругаться и раздражалась из-за моего спокойствия в ответ. — Зайдёшь после обеда ко мне, дам план лекции.       Я отвернулся, подходя к двери палаты.       — Сука, — выругалась она на своём родном. Это и пару других её словечек я хорошо знал.       — Я всё слышу, — ответил я, взялся за ручку двери, и не успел её открыть, как меня окликнул холодный и хриплый женский голос, от которого я по привычке замер.       — Кёлер.       Я поднял глаза. Конечно, Меркель, кто же ещё. Она, скрестив руки, стояла неподалёку от сестринского поста в метрах десяти, в халате поверх своей бабульской блузки, в юбке-карандаш и на каблуках, в свои-то семьдесят с лихом. Смотрела на меня со странным выражением лица — не просто холодным, как обычно, а как будто предстоял серьёзный разговор. Как будто собирается проводить меня на казнь.       — Подойди-ка сюда.       По привычке сердце забилось быстрее, дыхание сбилось. Я выдохнул бесшумно, чтобы ординаторы не обратили внимания.       — Роттендорф, — я выцепил потерявшегося в толпе первогодок Йохана. — Продолжи обход, я позже подойду.       — Почему я? — удивился он.       — А кто? Вон, Тресков тебе в помощь, — я кивнул на старшего ординатора. Он не ожидал, но кивнул.       Я хлопнул тыльной стороной запястья Йохана по плечу и, убедившись, что они уходят в палату, на ватных ногах пошёл к фрау Меркель, которая не спускала с меня взгляда. Она была всё ближе и ближе, и выражение её лица при этом совершенно не менялось.       — Я вас слушаю, — прочистив горло, сказал я, остановившись в паре метрах от неё.       — Вы уже слышали? Доктор Розендорф вчера вечером скончался. Сердечный приступ.       У меня на пару секунд отвисла челюсть. Не боль, не скорбь — просто какое-то тихое периферийное осознание на грани с шоком: человека, который совсем недавно был здесь, чьё место я занял, больше нет совсем. Не прошло и месяца, как Розендорф оставил должность заведующего отделением и эту больницу.       Где-то неподалёку заскакали воспоминания — как я впервые увидел этого спокойного и строгого мужчину в очках, как он допытывался до каждого ординатора на обходе, пока тот наконец не начинал чувствовать всей кожей свою профессию, как я первый раз дрожащими руками интубировал под его присмотром. «Не спеши, Кёлер. У тебя есть минуты две», — спокойно сказал он тогда, пока я был на грани истерики от того, что у меня на руках задыхался парень моего возраста, а я никак не мог попасть в трахею. Я был его ординатором когда-то. Он не выделял меня в любимчики, у него хватало местных звёздочек вроде Альберта. Я тоже не испытывал к нему ученической привязанности. И всё же — я стал тем, кто есть, благодаря нему.       Причём — он был не так уж стар. Лет шестьдесят с чем-то. И он ушёл с поста внезапно, словно чувствовал приближение смерти.       — Нет… Мне не сообщили, — с заминкой ответил я, отведя взгляд в сторону. Покачал головой. Стал осторожно перебирать в голове подходящие слова.       — Похороны послезавтра, — добавила фрау Меркель, — Мне нужно знать, кто из наших поедет. Но вы, как заведующий отделением…       — Должен там быть, да, — закончил за неё я, с тяжёлым вздохом закрыв глаза. — Разумеется.       — В общем, узнайте, кто будет. Я передам его семье, — сказала та и прошла мимо, удаляясь по коридору и громко цокая каблуками — строгая, прямая, холодная.       Я сглотнул, собираясь с мыслями, и развернулся — у входа в третью палату стоял Тресков и смотрел на меня.       — Почему не на обходе? — громко спросил у него я.       — Доктор Роттендорф попросил узнать, как у вас дела, — ответил мне Хеннинг. — Всё в порядке, док? На вас лица нет.       — Нет, — ответил я, разрезая пространство быстрыми шагами в его направлении. Остановился, серьёзно посмотрев в его проницательные зеленоватые глаза, и сбавил голос до полушёпота: — Розендорф скончался. Но ты не треплись никому пока. Пошли работать.       Я поймал его понимающий кивок и зашёл в палату, где Йохан тянул время не по делу, выделывался, окружённый вниманием первогодок, и травил байки. Своих ординаторов нет — так он моих распускает. Я отобрал у него историю болезни, выгнал за дверь. Как будто ничего почти не изменилось. Жизнь продолжается, работа кипит, Йохан всё такой же балбес.       И у меня здесь полно ещё живых людей.       Утром субботы мы договорились собраться на парковке больницы. Я опаздывал — что-то от меня вдруг затребовала бухгалтерия, я ходил разбираться. Грёбаные бюрократы. Серое небо проливалось мелким противным дождём, будто тоже скорбило. На пандусе у входа в приёмник, прячась от дождя под навесом, меня ждали мои коллеги. Ханна плотно куталась в пальто, Линда в своём тонком плаще рядом с ней ёжилась от порывов ветра и протирала забрызганные водой очки. Альберт стоял чуть в стороне, в чёрном укороченном пальто, задумчивый, бледный, с букетом белых хризантем в руках. Куаныш курил неподалёку, не глядя ни на кого. Меркель и Спрингборн, траурные и непоколебимые, встретили меня коротким взглядом.       — Все здесь? — спросил я. На голос все стоявшие по отдельности обернулись и подтянулись в полукруг.       — Вроде да, — ответила Ханна. — Фрау Меркель, вы с нами?       — Я на своей, — отрезала она, раскрыла зонт и, стуча каблуками на пару со Спрингборн, двинулась вниз на парковку к своему старенькому фольксвагену. — Встретимся на месте.       Мы расселись по машинам. Куаныш на своей, Ханна на своей, с ней Линда. Мне не хотелось ехать с Ханной — она любит выкручивать звук в колонках на максимум и петь за рулём на ломаном испанском, а ещё меня непременно у неё укачает. Альберт предложил подвести меня, неловко улыбнувшись. Мне было всё равно, я согласился. Он всучил мне букет хризантем и проводил к своей белой BMW.       Всю дорогу мы молчали. Двигатель работал тихо, мягко, в салоне было чересчур чисто, стоял удушающе тяжёлый запах ароматизатора. Почти неслышно играл какой-то ненавязчивый плейлист. Я отвернулся в окно в лёгкой полудрёме, придерживая рукой цветы на своих коленях. Смотрел на стекающие по стеклу капли дождя, в которых отражался свет светофоров, на мокрые улицы, проезжающие мимо машины и редких в субботнее утро людей с поднятыми воротниками, куда-то бегущих под зонтами. Думать не хотелось. Альберту я был благодарен за то, что просто не лез с разговорами.       Одиноко стоящая церковь на окраине города была маленькой, старой, с высокими витражными окнами. За ней вдаль уходило кладбище и лесопарк по другую сторону. У дороги уже стояли машины Меркель и Ханны, Куаныш где-то потерялся. Я вышел из машины и, не оборачиваясь, пошёл по узкой мокрой тропинке к церкви, где у входа толпились несколько человек в чёрных пальто. Слышал только сзади нагоняющие шаги Альберта.       Внутри, несмотря на скопление людей, было почти тихо. Даже один тихий шаг возносился эхом вверх, в многометровый потолок. Я не любитель таких мест. Слишком торжественно, слишком официально и вычурно. Все вынуждены делать скорбные лица, причём большинству и дела нет до происходящего.       Гроб стоял в центре, накрытый цветами. На крышке чёрно-белая фотография. Фон Розендорф в молодости, с густыми усами и уверенным взглядом — я почти не узнавал его. Тот, кого я помнил, был старше, сутулее, с сединой. Но взгляд — тот же. Требовательный, спокойный. Как будто он и сейчас смотрел на меня и ждал ответа на вопрос, который я не слышал.       Мы сели на скамью четвёртого ряда. Ханна в тёмном капюшоне на голове и Линда справа, Альберт слева, Спрингборн и Меркель, замотанная в чёрный платок, на другом конце. Объявившийся Куаныш — на ряду сзади. Впереди сидели родственники. Жена, дочь, внуки, кто-то ещё. Жена всхлипывала, уткнувшись в свои руки, дочь прижимала к лицу платок. Я смотрел на них со спины и не понимал, что чувствую. Ни боли, ни жалости, на даже причастности. Только пустоту. И странную неловкость от того, что я здесь, среди этих людей, которые знали его совсем другим.       Как будто это вовсе не Розендорф. Да и не похороны.       Началась служба. Священник что-то говорил, я слушал краем уха, разглядывая трещины на стене. Альберт, сидевший рядом, наклонился к моему уху:       — Веришь в Бога?       — Не знаю, — честно ответил я, покачав головой.       — Я тоже.       Потом вынесли гроб. Длинной процессией мы вышли на улицу, к свежевырытой могиле. Дождь усилился, ветер трепал полы пальто и едва не сбивал с ног. Альберт раскрыл зонт у меня над головой. Я стоял поодаль, пропустив родственников вперёд, и смотрел, как опускают гроб, как падают вниз комья земли, ударяясь о крышку. Толпа в траурном чёрном почти не издавала ни звука, лишь толкаясь спицами зонтов. Только порывы ветра гудели и норовились их унести.       Ханна всхлипнула. Линда, держащая её под руку, держалась стойко, но глаза покраснели. Альберт молчал, опустив голову и сжимая в свободной руке хризантемы. Фрау Меркель нацепила тёмные очки и стояла в стороне с каменным лицом, выпрямившись, как струна. Её платок развевался на ветру, а каблуками она утопала в рыхлой влажной земле, что на долю секунды позабавило меня.       Я по-прежнему не чувствовал ничего. Только как холод и сырость заставляют меня содрогаться. Мысли мои тоже гуляли где-то в стороне.       Как бы выглядели мои похороны? Тоже бы пришло несколько коллег из приличия и какого-никакого уважения? Простились бы молча, неловко, безучастно. И побыстрее вернулись туда, где жизнь ещё течёт, где нужно за неё бороться. Я бы не обижался на них, я всё понимаю. Они нужнее там.       Никто бы не плакал. Хотя нет, к могиле вышел бы наш главный, развернул намокший листок, который у него из дрожащих рук пытается вырвать ветер, и, шмыгая носом, зачитал бы какую-нибудь душераздирающую речь, что всех бы пробило на слезу. Сделал бы мне одолжение, чтобы на моих похоронах немного всплакнули.       О-о, и пожалуйста, пусть это будет не в церкви! Я не вынесу этого пафосного пиздеца.       Вообще, я бы хотел, чтобы меня похоронили в родном городе, рядом с отцом. Это довольно далеко от Берлина, на деле никто из больницы не попрётся туда. Там будут только самые близкие — честно говоря, я даже не знаю настоящий список этих «близких». Наверняка по пальцам можно пересчитать.       Но умирать я ещё не собираюсь. Сейчас я на месте тех, кто нужнее там, где ещё есть шанс на жизнь.       Впрочем, если я умру, я об этом даже не узнаю. Всё станет не важно. О скоротечности жизни успею подумать как-нибудь потом.              — Спасибо, что пришли, — позднее мы подошли к фрау Розендорф сказать пару слов. Она слабо и неловко по очереди пожала руку мне, Меркель и Альберту. — Генрих очень ценил своих коллег. До последнего всё переживал, как там отделение без него.       Если честно, без него отделение такое же, как и при нём. Всё своим чередом — пациенты поступают, лежат, переводятся, выписываются, умирают. Только его нет. И всё.       — Мне жаль, — выдавил я из себя, постаравшись заглянуть ей в глаза. — Мы соболезнуем.       Банально, пусто, но что ещё скажешь?       Когда мы отошли в сторону, я с надеждой спросил у Альберта, который таскал за мной по пятам зонт:       — Нам ведь не обязательно быть на поминках?       — Я думаю нет, — он покачал головой. — Поехали обратно.       На поминках остались только Меркель и Спрингборн — они были близкими друзьями Розендорфа. Я был только рад наконец-то уехать, пока всё не превратилось в нудную тягомотину. Вдобавок ко всему, я жутко замёрз.       Альберт сел в машину, завёл двигатель. Нутро автомобиля мягко заурчало и наконец-то стало теплее. Я перебирал онемевшие пальцы, не зная, куда деть их.       — Как ты? — тихо спросил Альберт, чем-то щёлкнув на панели.       — Нормально, — ответил я, не глядя на него.       — Стефан, — настойчиво позвал он, что всё же пришлось поднять взгляд. Альберт с какой-то странной озабоченностью смотрел на меня, чуть наклонив голову. — Может, за кофе заедем?       — Да не надо, — отмахнулся я и отвёл взгляд на струйки воды, стекающие по лобовому стеклу. — Поехали в больницу.       — Я всё равно собирался заправиться, — сказал он, потянув рычаг коробки передач на себя, и автомобиль тронулся.       Я почувствовал, что сиденье подо мной медленно нагревается, становится теплее. Прикрыл глаза, навалившись на дверь.       — Если жарко будет — скажи, — сквозь шуршание двигателя я снова услышал голос Альберта.       — Мгм, — отвечать сил уже не было.       Я умудрился задремать минут на двадцать, пока мы не остановились на заправке. Альберт ушёл, потом принёс два больших стакана с кофе.       — Спасибо, — я сделал осторожный глоток — не горячо, не противно, даже с количеством сиропа угадал. — Сколько?       — Нисколько, — пожал плечами Альберт.       — А за бензин? — уточнил я.       — Стефан, — он посмотрел на меня, словно я сказал глупость. Я замер с трубочкой у рта. — Нисколько. Не парься об этом.       Я закатил глаза и отвернулся к окну. Всю дорогу мы снова провели в тишине.       Когда мы подъезжали, из дрёмы меня выдернул телефонный звонок.       — Доктор Кёлер, — в трубке раздался голос постовой медсестры Нелли. — Извините, что беспокою. Нам везут донорское сердце. Звоню узнать у вас, кого из анестезиологов отправить на трансплантацию.       Я помолчал, задумавшись.       — Я пойду, — ответил я. Нелли как будто кивнула и закончила звонок. Она гениальна. Умеет ценить моё время.       — Что там? — глядя на дорогу, как бы между прочим поинтересовался Альберт.       — Сердце везут, — безучастно ответил я. Это означало, что сегодня тоже кто-то умер — и кто-то благодаря этому будет жить. Порочный круг жизни.       — М-м, — Альберт кивнул. — Кто оперировать будет? Аллесберг, Вольф?       — Не знаю.       — Аллесберг молодец, вообще-то, — продолжал рассуждать он. — Хирург хороший, но при этом влиянию Герца не поддался, не стал мудаком.       — Не стал, — монотонно не то согласился, не то просто повторил я. Альберт был в шаге от того, чтобы завести свою вечную песню о том, как он не любит хирургов. Я уже слышал это тысячу раз — даже разделял его мнение. Но всё равно надоело.       — Но он какой-то… Честно, сначала думал, что он не продержится в таких условиях. Уйдёт из хирургии.       — Он всегда хотел быть хирургом, — вставил я, задумчиво глядя в окно на пролетающие мимо фонарные столбы на Рудоер-штрассе. — Если бы не стал хирургом, он бы никуда больше и не пошёл.       — Ну да, он… такой. Каково сейчас, интересно, совмещать кабинет главврача и операционную?       Альберт держал руль одной рукой, расслабленно откинувшись в кресле. Выглядел легко и непринуждённо, светлые чуть влажные пряди волос свисали на лицо, взгляд спокойный и уверенный. Примерно так бы я и представлял себе сына известного хирурга, разъезжающего на BMW.       Я немного помолчал, пару секунд задержав на нём взгляд. Потом опустил его на почти пустой стакан кофе в своих руках.       — Какого тебе быть сыном хирурга? — поинтересовался я. Альберт на это странно усмехнулся.       — Тебе ли не знать?       — Ладно, каково, когда имя отца на слуху во всём медицинском сообществе?       Он кинул взгляд в мою сторону и продолжил:       — Времени на семью у него никогда не было. Жили по правилам его расписания. Он мог гулять на стороне — и всё сходило с рук. Из-за его невнимательности к нам мы пропустили болезнь матери. Когда мать умерла, я в основном был один. Чтобы хоть как-то быть ближе к отцу, я пошёл в медицинский. Хотел соответствовать ему, хотел, чтобы он мной гордился. Хирургом я, как видишь, не стал. Очень поздно понял, что мой отец и вся его хирургическая компашка — мудаки. Ему до меня как не было дела, так и нет.       Я понимающе кивнул. Ничего не ответил.       — А тебе? — тот задал встречный вопрос. — Тебе как было?       Я немного помолчал, задумавшись.       — Я сам захотел стать врачом, никто меня сюда не гнал. Нас в семье пятеро на одну мать, не знаю, как она со своей работой успевала столько спиногрызов воспитывать. Но ничего, воспитала же.       — Тебе явно больше повезло с семьёй.       — Да, скорее повезло.       В воздухе повисла странная тишина. Как будто мы перешли какую-то границу дозволенного в разговоре, и углубляться дальше не хотелось. Но молчание ощущалось странно, неприятно. Разговор оборвался быстро, и я чувствовал, как Альберт напрягся, пытаясь уцепиться за него и придумать продолжение, но при этом чересчур не лезть в душу.       До больницы оставалось метров двести, а мы встали в небольшую пробку. Дождь заливал стекло, дворники работали с усилием. Но фоне серого неба я вдруг увидел ярко-красный вертолёт, проносящийся мимо нас сквозь шквал дождя в сторону больницы. Что-то ёкнуло внутри.       «Вернулись», — подумал я, не заметив, как сердце от чего-то застучало, ускорившись, когда я провожал взглядом машину в небе.       — Вспомнишь солнышко, — с усмешкой прокомментировал Альберт. Я ничего не ответил.       Я с детства знал, что буду анестезиологом. Это моя стихия. Даже несмотря на то, что рос я в семье хирургов. Мама, безоговорочная глава семьи, со своим пробивным характером в любой из вселенных стала бы именно хирургом. Там же где-то в хирургии подобрала и моего отчима, а где-то ещё раньше — и моего кровного отца. Я же свернул не туда — на меня в этом повлиял другой мамин коллега-анестезиолог и мой первый негласный наставник. Я рос и воспитывался в их больнице вместо детского сада — мной там занимался, как говорят, когда — папа Карло, когда — никто. Все понемногу. Там-то я и понахватался всякого. И вот теперь я здесь.       Я полюбил операционную, но не смог полюбить оперировать. В операционной и без этого дел хватает. Весь оперблок — живой и слаженно функционирующий организм, благодаря жизнедеятельности которого хирург становится кем-то, чьё имя звучит чуть ли не божественно, произносится пациентами с трепетом и восхищением — хирург.       Впрочем, хирурги и сами знают себе цену — практически все они страдают синдромом бога и нарциссизмом. Избалованные социальным статусом и верящие в то, что они, — как никто другой, — несут особую миссию в этом мире, хирурги часто становились причиной наших стычек, и не реже — причиной томных вздыханий молодых медсестёр, врачей и вполне себе даже пациенток. Что им всем до анестезиологов! Анестезиолог ввёл в наркоз — и до конца операции сидит решает судоку или играет в тетрис на стуле в своём закутке. А хирурги героически стоят на ногах часами и спасают их жизни.       И естественно, по всем законам жанра, мой некогда лучший друг — хирург.       Альберт резко свернул на парковку, выдернув меня из мыслей.       Я вошёл в приёмное отделение, отряхивая пальто от воды, как мокрый воробей. Промокшие волосы лезли в глаза и липли к стёклам очков. Альберт со своим зонтом где-то отстал, я же спешил скорее на работу. Вертолёт уже стоял во дворе на площадке, лопасти остановились, машина затихла, омываемая дождём. У сестринского поста стояла Ханна и высокая, чуть смуглая девушка с тёмными короткими волосами, карими глазами под чёрными ресницами, мягкими чертами лица и идеальной осанкой. На ней была синяя форма санавиации и лётная куртка с эмблемой больницы. Ханна рядом с ней была совсем другой — непривычно красной, непривычно счастливой, словно впервые её видела. Она о чём-то увлечённо болтала с женой, не затыкаясь, а я подошёл поздороваться.       — Кёлер, — Кейтрин улыбнулась, протянув мне руку. — Давно не виделись. Как ты?       — Привет, нормально, — я пожал ей руку в ответ. — Где Аллесберг?       Я так уверенно спросил, словно знал, что именно он летал с ней за сердцем. Хотя ведь это совсем не факт.       — Не знаю, туда куда-то ушёл уже, — она почесала затылок и неопределённо махнула рукой в сторону коридора. Я угадал.       — Он спрашивал про тебя, — добавила Ханна.       — Что спрашивал? — спросил я с видом, будто меня это не особо волнует.       — Не вернулся ли ты ещё, — та пожала плечами. — Я сказала, что вы с Альбертом подъезжаете.       Я неопределённо кивнул. Нелли, сидящая на посту, оторвалась на секунду от стационарного телефона и обратилась ко мне:       — Доктор Кёлер, вторая операционная. Пациентка только поступила, вас ждут на осмотр минут через двадцать.       Двадцать минут. Как раз переодеться и выпить кофе.       Я, сунув руки в карманы пальто, побрёл в коридор в сторону своего кабинета. Сзади услышал шаги.       — Стефан, — опять Альберт. Я обернулся, даже остановился. Он почему-то был промокший, словно специально стоял под дождём. Волосы липли ко лбу, вода стекала по вискам, скулам, на кончике его прямого носа повисла капля. Он сдул её и внимательно на меня посмотрел: — Ты выглядишь… — он замялся, не сумев подобрать слово.       — Хреново? — я усмехнулся, окинув его взглядом. — Ты тоже.       — Да нет, ты… — он задумчиво поджал губы, словно на языке вертелось, а он не мог произнести. — Уставший будто. Может тебя подменить?       — Нет, — категорично ответил я. — А кто не устал? Ты что ли?       — Да вроде нет.       Я усмехнулся.       — Хватит, ты и так меня возил целый день и кофе брал. Сегодня точно с тебя хватит.       Альберт задумчиво помолчал, разглядывая меня. Или просто ожидая, что я изменю своё решение. В глазах читалось что-то почти грустное, чему я не мог придумать названия.       — Мне же не сложно… — тихо произнёс он.       — Альберт, — твёрдо и серьёзно сказал я, посмотрев на него поверх очков (так я его не видел, но для пущей убедительности — создаёт свой шарм), — У тебя своей работы хватает. И кстати, у тебя вообще выходной, ты чего тут носишься?       Он не ответил. Вздохнул, покачав головой.       — Ты слишком много на себя берёшь, — тише сказал Альберт.       Упрямый, как папаша его. Только по-другому. Я задумчиво отвёл взгляд.       — Иди проверь реанимацию, — наказал я приглушённым голосом, не глядя на него. — Потом доложишься. И собери мне старших детёнышей, поведу их на осмотр.       Альберт выдохнул и слабо улыбнулся.       — Я рад, что ты можешь доверить другим свои заботы.       — Иди, с глаз долой, — я махнул на него рукой. Альберт засмеялся и развернулся в сторону лестницы.       Что-то правда я устал, устал от людей. Ничего, отработаю до вечера и побуду наконец один.       Я переоделся в свою неизменную форму, накинул халат и вышел в холл, где всегда кипит жизнь. Поступления-выписки, выписки-поступления, встречи, расставания, чей-то надрывный смех, пролитый кофе, уборщик-хипарь с дредами, который всё трудолюбиво затирает поломойкой. И всё под многометровым панорамным потолком. Время обед, кабинетные врачи рвутся побыстрее в кафетерий занять очередь, как будто если они не поторопятся, вспухнут с голоду. Соваться сейчас туда — себе дороже. Затопчут и не заметят. Зато у тарахтящего кофейного автомата очереди почти никогда не бывает. Из минусов — рядом центральный сестринский пост. Пока ждёшь, когда автомат выплюнет тебе кофейка, успеешь узнать от этой компашки всё обо всех, даже больше, чем от Йохана: кто с кем спит, кто кому изменил, кто что вытворил, кто сегодня косяк герой дня. И опять там не затыкаются про хирургов.       Эти хирурги, как бы это ни звучало, сидят в печёнках у меня уже давно. Никто столько внимания не получает в этой больнице, да и тем более за её пределами у обывателей, сколько получают они. Даже не важно, что он там отчебучит. Хирургу достаточно быть хирургом, чтобы быть звездой.       Даже Альберта, сына хирурга-трансплантолога, знают только потому, что он сын хирурга-трансплантолога. Не будь у него широко известного в узких кругах папаши, про него бы никто не заикался. Ну анестезиолог и анестезиолог. Альберт хирургов не переваривает вообще. Я тоже, но по-своему. Напоминаю: я когда-то дружил с хирургом. Правда это случилось задолго до того, как он им стал. И Йохан сейчас тоже не в счёт. По сравнению с дружбой, которая у меня была раньше, у нас с ним, так, — сотрудничество на взаимных подъёбах.       Сейчас, если ты просто врач, этим никого не удивить. Не так цепляет людей. Да, всё ещё круто, благородно, уважаемо, но как же люди сразу меняются в лице, когда хирург говорит «я — хирург». Особенно девчонки, особенно молодые. Хирурги этим могут козырять налево и направо.       Вот на свидании, например, сидит он с девушкой в ресторане. Девушка спросит:       — А чем ты занимаешься?       — Я хирург. Я пересаживаю людям сердце (печень, почки, лёгкие, мозги бы тоже не помешало, но главный козырь — сердце).       — Ого, ты такой крутой. Ты спасаешь жизни. Это так здорово. А ты пересадишь мне сердце, если понадобится? Я бы вот отдала тебе своё…       Ну да. Конечно.       Если смоделировать эту же ситуацию с анестезиологом, получится примерно так:       — А чем ты занимаешься?       — Я анестезиолог-реаниматолог.       — А, это который девушек легально накачивает наркотиками? (закадровый смех).       Ой, наркоз — это жутко. Я слышала, что от наркоза раньше стареют. И что он жизнь сокращает на несколько лет.       А правда что от наркоза люди блюют и писаются? А ещё могут головой поехать, наркотики же… А я не стану инвалидом? Ой, не дай бог испытать на себе…       А ты в реанимации работаешь? Кошмар, у вас ведь там люди постоянно умирают…       Мне, конечно, сложно это смоделировать, я и на свиданиях-то никогда не был. Только в любом случае люди в этот момент вдруг забывают, что их такие романтичные трансплантации не проходят без наркоза. Что если бы в каком-то тысяча восемьсот лохматом году умные люди-отцы анестезиологии Мортон и Джексон не придумали эфирный наркоз, всё было бы не так воодушевляюще. Операционная бригада была бы раз в десять больше, пришлось бы привязать нашего бедолагу к столу, заткнуть рот, заломить руки и держать всей толпой. Ну, в лучшем случае — огреть по голове. Так гуманнее. А хирург был бы маньячеллой с ножом, который наживую вырезает сердце со словами «ну потерпи, не брыкайся, ты мне мешаешь». Скорее всего, реципиент этот пиздец не переживёт. Романтика, бля.       Кто-то сразу скажет — Стефан, ну ты и душнилка. Обижаешься на то, что твою работу ценят меньше. Да ладно, я не душнилка. Просто небольшой крик души.       И разве я не романтизирую медицину и хирургию? О, я романтизирую. А здесь по-другому никак. Я знаю, что настоящая красота (и при этом всё самое отвратительное) у человека внутри. Не фигурально, буквально. Я знаю, как красиво бьётся обнажённое сердце. Завораживающе. И при этом немного жутко. А от перистальтики кишечника во время лапаротомии у меня и вовсе бежит холодок по спине. Смотри и живи с мыслью, что оно внутри тебя тоже так шевелится. Живёт своей жизнью. Имеет собственную нервную систему, неподвластную твоему сознанию. Жуть. Мерзость. Покажи ещё.       Так что мы, анестезиологи, тогда так взъелись на хирургов? Просто многие из них никого ни во что не ставят, кроме себя. Особенно анестезиологов.       Зато когда они накосячат на операции, разгребаем мы.       И если после их косяка пациент возвращается из оперблока тяжёлым, они тоже пихают его нам в реанимацию — а сами сваливают в закат.       И ещё — они очень любят подольше держать стабильных послеоперационников на наших койках. В приёмное привозят людей с травмами в крайне тяжёлом состоянии — и вдруг мне некуда их положить.       Ну и любимое их дело — обвинить анестезиолога во всех бедах.       Такую хрень схавает, разве что, Линда. И то, другие молчать не станут и вступятся. И я, каким бы засранцем ни был, люблю справедливость и своих привык отстаивать. Борзеющих хирургов полезно иногда ставить на место. Чтоб жизнь мёдом не казалась. И пар помогает выпустить. Они вот любят выпить и потрахаться, чтоб расслабиться. Я люблю давать им на орехи.       Поэтому у нас в отделении свои правила работы с хирургами:       1. Анестезиолог в операционной — главный.       2. Если хирург говорит обратное — читай первый пункт.       3. Если хирург чересчур выёбывается — не приходи в операционную. Без анестезиолога он всё равно начать не сможет.       4. Хирург может позвать другого анестезиолога, но если он будет продолжать в том же духе, то в конечном итоге у него кончатся анестезиологи. Круг замкнётся.       Хирурги тоже не особо приходят в восторг от моего присутствия в операционной. У них меня не особо любят — Линда и Ханна иной раз могут и промолчать, Альберт — через раз, старпёрам вроде Меркель они сами не решатся что-то вякнуть, а вот я молчать не стану. Намолчался уже. Хватит.       Конечно, не все хирурги такие уж мудаки. Я бесконечно кланяюсь женщинам-хирургам. Они, живя в хирургии — в подавляющем большинстве мужиков-нарциссов, зачастую круче и талантливее них, и они ладят со всеми анестезиологами.       И ещё скажу одну удивительную вещь — Аллесберг тоже не мудак. Я хоть и могу придумывать ему сотни красочных нелестных эпитетов, но признаю — в отличие от других хирургов он себе не позволяет такой херни по отношению к анестезиологам и другим коллегам. Не знаю, дело ли в его происхождении, нашей дружбе или том, что в отличие от общей хирургии, их отделение трансплантологии на последнем этаже считается местной элитой. А бесит меня в Аллесберге то, что среди всех хирургов его теперь обсуждают с утроенной частотой.       Я вот его помню талантливым распиздяем, тактичным, но не строящего из себя дофига благородного, который не любил гистологию и химию, брать трубку на звонки родителей и пиццу с ананасами. Который любил лениться и гасить этим свои способности, таскать меня в кино и на кофе по воскресеньям, смотреть сериалы под пиво и — хирургию. Помню его таким, когда мы дружили.       Теперь Аллесберг — новая восходящая звезда этой больницы. Местный секс-символ. На радость всем свободным девчонкам новый главврач не старый хрыч, а симпатичный молодой хирург, ещё и холостой. Поэтому естественно медсестрам с центрального поста интереснее обсуждать засос на его шее, а не рабочие дела. Именно тогда, когда я хочу спокойно попить кофе и не думать о нём. Но я стою и слушаю.       — Что, перерыв, доктор Кёлер?       Я чуть не поперхнулся, вздрогнув.       — Ёб твою мать, Герц!       По-моему все в моём отделении уже выучили, что не надо подкрадываться ко мне со спины. Есть риск хорошенько получить локтем по чревному сплетению. Выучили все. Кроме Альберта, видимо.       — Извини, извини! Я не думал, что напугаю, — замахал он руками, когда я обернулся.       — Не думал он… — проворчал я, прочищая горло от кофе. — Что хотел?       — Хотел сказать, что собрал твоих ординаторов, — Альберт неловко улыбнулся. — Всех, кроме Армина.       — А Армин где?       — Не знаю.       Я помолчал, поболтал остатки кофе в стаканчике. Залпом допил его и побрёл обратно в отделение, не оборачиваясь.       Четверо ординаторов уже дожидались меня у поста в приёмном.       — Ну и где ваш самый шумный? — спросил я у них.       — Мы не знаем, — хором ответили близнецы и Света.       — Он вроде в хирургическое пошёл, — добавил Хеннинг.       Хрен с ним, как хочет. Не буду же я за ним бегать.       Дружной толпой мы зашли в лифт. Но на следующем же этаже лифт остановился и моя пропажа нашлась.       Армин не ожидал так сразу встретить нас, поэтому замер, пока двери лифта не начали закрываться. Он рванул внутрь и остановился вплотную ко мне — вшестером мы помещались уже впритык.       — Ну? — я продолжительно смотрел на него, заставив его (и себя) почувствовать этот дискомфорт.       — Что? — прикинувшись дураком, спросил он.       — Где был?       — В хирургии.       — Зачем?       — Вызывали…       — Зачем?       — Да там, ну… не важно, в общем, — Армин натянул улыбку.       — Остерман, ты можешь оповестить заведующего своим отделением, зачем тебя вызвали в хирургию? — настойчиво повторял я.       Армин держался до последнего. До последнего изображал невинного барашка. Но не надо мне врать.       — Да там доктор Хоффман просил подойти на консультацию, вот… — пробубнил он.       Я опять не поверил.       — Почему аж заведующий хирургией вызывает на консультацию именно тебя? Что за консультация?       Лифт остановился. Я вытолкал Армина спиной вперёд, жестом показал остальным ординаторам, чтобы шли в трансплантологию. А Армина отвёл в сторону.       — У тебя какие-то проблемы в том отделении? — сбавив голос и сменив тон, спросил я.       — Нет, док, вовсе нет, — он помотал головой.       — Ты скажи, мы ведь разберёмся, — добавил я. — Не надо их бояться.       — Да нет, правда всё нормально!       Я смотрел на него с недоверием. Я прекрасно знаю, каково это — когда имеешь ворох серьёзных проблем, настолько, что сказать никому о них не можешь. Потому что не хочешь никого впутывать в них. Потому что не хочешь усугублять их себе. Потому что тебя загнали в угол и пригрозили, что если кто-то узнает — будет хуже. Но если он так настаивает… ладно. Лишь бы правда всё было нормально. Я не хочу пропустить что-то важное. Я за них всех отвечаю. И не знаю, начинать мне переживать или нет.       — Смотри мне, — бросил я напоследок, прежде чем направиться в отделение вслед за ординаторами. Они уже ждали меня у палаты, но не решались войти. А я ворвался внутрь, по-хозяйски, без стука.       Аллесберг в своей тёмно-синей хирургичке сидел на краю койки молодой девушки с оголённой грудью. Он осматривал пациентку с почти профессиональной беспристрастностью. Но девушка улыбалась, отвечая на его вопросы, а при виде меня вздрогнула и смущённо прикрылась рубашкой. Он тоже обернулся — и почти никак не отреагировал, словно знал, что я приду. Но я всё равно почувствовал себя так, словно прервал их. И мне не стыдно.       Ему ведь хватает ума не поддаваться хотя бы на флирт пациентов? Надеюсь на это, по крайней мере.       Но засос на шее я всё-таки увидел, своими глазами. Действительно есть. Аллесберг вернулся к расспросу пациентки и накинул на шею стетофонендоскоп, который до этого болтался на коленях среди бумаг. Зачем он тебе, дурик? Что ты им слушать собрался?       Но, скорее всего, это попытка спрятать засос. От меня. Ага, сейчас. Наивно полагать, что об этом не треплется вся больница.       За мной в палату подтянулись мои ординаторы, неловко топчась в проходе.       — А кто это? — тихо спросила у главного девушка.       — Анестезиологи, — ответил тот, не оборачиваясь. Уткнулся в историю болезни, что-то записывая попутно.       — Зачем столько много? — усмехнулась она.       — Врач и ординаторы, — пояснил Аллесберг. И я почти поразился его здравой отстранённости.       Потеряв его внимание, девушка выглянула из-за его плеча, с любопытством нас разглядывая. Я не смотрел на них, навалился на стену и открыл блокнот.       — А вы мужчина, или…? — я сначала не понял, что вопрос предназначался мне. Поднял взгляд от страниц — и она, оказывается, в упор смотрела на меня. Наивно и бестактно. От этого я даже опешил.       Ординаторы за моей спиной зашушукались, Армин и Света тихо прыснули. Я кинул в их сторону взгляд — и они сразу приутихли.       — Мужчина. А что, — я повернулся к девушке и удивлённо вскинул бровь, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — не похож?       Аллесберг оторвался от бумаг и обернулся на мой голос. Я старался игнорировать его оценивающий взгляд.       — Да нет, просто, ну… всякое же сейчас бывает. А вы такой… маленький, — она слегка смутилась от своего вопроса — и хорошо. Но смотреть не перестала, добавив чуть тише: — У вас волосы красивые.       Я проигнорировал её комплимент. Главный с трудом вернулся к истории болезни. Девушка тоже перевела взгляд на него и практически съедала глазами, пока он этого не замечал — или делал вид.       — Ваши родственники придут? — спросил он как бы между прочим. — Кто был бы вашим доверенным лицом, если нужно будет принимать какие-то решения, пока вы не в сознании.       — Нет, доктор, — она вздохнула, чуть наклонив голову. — У меня никого нет. Я одна. Я буду доверять вашим решениям. Делайте всё, что считаете нужным.       О господи. Мог бы ещё кофе попить, пока они тут воркуют.       — Да, что ж, подпишите тут. И теперь я могу вас передать анестезиологам, — сказал Аллесберг, посмотрев на пациентку, и протянул ей бланк. — Не переживайте, они у нас самые лучшие специалисты.       Интересно, это он передо мной выделывается? Или без меня так же бы сказал?       Он встал с койки, забрал историю болезни, оставив девушку. Она как-то тоскливо посмотрела ему вслед. Ординаторы ступили ближе. А Аллесберг остался у дверей. Я непонимающе на него посмотрел, остановившись напротив.       — Ты закончил? — тихо спросил я, одарив его взглядом исподлобья.       — Ну… да?       — Тогда выйди.       И протянул руку, требуя себе историю. Он неловко отдал её мне и так же неловко вышел за дверь, обернувшись напоследок.       Я открыл карту, прошёлся по ней взглядом, поправив очки. Юма Браун, двадцать семь лет, кардиомиопатия. Прочитал весь записанный до меня анамнез. Потом, не глядя, сунул карту в руки кому-то из близнецов и подошёл к девушке, присев на край койки, где до этого сидел Аллесберг.       Обхватил пальцами её запястья, проверяя пульс. Она молчала, словно почему-то напряглась. А я краем глаза заметил, что главный стоит за окошком палаты и неотрывно таращится — хочет контролировать процесс, а может ещё что-то. Но взгляд у него не хозяйский, а как у пса, которого я выставил на улицу. Ладно, Кёлер, не обращай внимания.       — Арнольд, пиши — ЧСС восемьдесят восемь, ЧДД — двадцать, — не оборачиваясь, сказал я ординатору, которому сунул карту.       — Я Вальтер… — смущённо отозвался тот.       — Пиши, говорю! — гаркнул я на него и поднял взгляд на пациентку. — Что-то у вас дыхание и пульс частые, волнуетесь?       — Нет, — фрау Браун слегка улыбнулась. — Это так… Просто рада. У вас руки холодные… Но приятные.       Я промолчал, не глядя на неё. Молча измерил ей давление. Она украдкой смотрела в сторону окошка, где всё ещё стоял Аллесберг.       Всё равно смотрит, зараза. Я чувствовал его взгляд всем нутром. Только понять не мог, на кого он так пялится — на меня или пациентку.       — А ваш главный врач симпатичный, — фрау Браун не удержалась от комментария.       Я не ответил. От кого-то из ординаторов опять послышался смешок.       Я вытащил из кармана халата стетофонендоскоп и замер с ним в руках, повернувшись в сторону окна. Встретился с виноватым и слегка наивным взглядом главного и нахмурился.       — Хеннинг, задёрни шторы, — сказал я, не отрываясь от окна.       Хрен тебе, а не зрелище.       Тресков подошёл к окну, взялся за шнур, но замер.       — А доктор Аллесберг? — спросил он, глядя на меня и указав пальцем себе за спину.       Я медленно перевёл на него взгляд, устало вздохнув.       — Тресков, кто твой начальник, я или он?       — Вы оба, — ответил тот. Честно и прямо.       Я смотрел на него, не моргая, и эта пауза затянулась. Армин и Света притихли. Близнецы переглянулись. Даже Браун неловко отвела взгляд.       — …Вы, герр, — поправился Хеннинг и дёрнул шнур, отрезая взгляд главного и оставляя его где-то там.       — То-то же, — кивнул я и сунул оливы стетофонендоскопа в уши. — Фрау Браун, вы не будете против, если вас послушают шесть анестезиологов вместо одного?       — Ого… А это… обязательно? — удивилась девушка, окинув взглядом моих детёнышей, толпящихся за спиной.       — Как ведь скажете, — я пожал плечами, ухмыльнувшись. — Просто им надо учиться.       — Ладно, — она слабо улыбнулась и спустила рубаху с плеч.       Закончив осмотр и заполнив документы, я выгнал ординаторов из палаты и сам вышел следом за ними.       — На операцию со мной пойдёт… — я окинул их взглядом, — Тресков, ты пойдёшь. Можешь сам себе выбрать ещё кого-нибудь из младшеньких. Остальным разойтись.       Краем глаза я заметил, что главный всё ещё стоит там же. Смотрит в нашу сторону. Понятно, значит меня ждёт.       Я постарался проигнорировать недовольное лицо Светы, очередной смешок от Армина, и повернулся к тому, встретившись с ним взглядом. Взглядом слишком проницательным, слишком многозначительным, чтобы пытаться с первого раза понять его значение — сложно. И не хочется об этом думать.       — Стеф… Доктор Кёлер, — тихо позвал он, поправив себя, пока ординаторы ещё не ушли.       Я едва удержался, чтобы не закатить глаза.       — Доктор Кёлер! — раздался за моей спиной уже другой, высокий и серьёзный голос.       Да я сегодня нарасхват, я смотрю!       — Света, минуту, — я обернулся на ординатора. Остальные уже удалялись, она осталась одна.       — Нет, док, я не буду ждать, — заявила Света, что я даже слегка удивился, но не колыхнулся. Посмотрел на Аллесберга. Он кивнул мне — мол, иди, я подожду. Ну спасибо, начальник, что разрешил.       Я вздохнул и, чтобы не устраивать сцену в отделении, отвёл Свету к лифтам.       — Ну что, Свет, что тебя не устроило? — спросил я, остановившись с ней за углом.       — Почему опять Тресков? — прошипела она. — Вы уже которую операцию подряд обходите меня стороной!       — Ты что, учёт ведёшь? — я саркастично усмехнулся.       — Ну вообще-то да. По нормативам я должна выполнить определённое количество…       — Господи, Света, думаешь я не слежу за прохождением твоей программы? Это моя обязанность, — я скрестил руки, навалившись плечом на стену. — Я в курсе, сколько и каких навыков ты выполнила.       — Если вы в курсе, почему ограничиваете меня?       — Я тебя не ограничиваю. Просто ты как раз по программе идёшь вперёд.       — А мне так не кажется.       — Тогда покажи мне свой учёт, я покажу тебе документы. Выясним, где не сходится.       — Почему вы ко мне так несправедливы, док?       Я аж подавился воздухом от такого заявления.       — Несправедлив? С чего?       — Это вы мне ответьте! Вы относитесь ко мне не так, как к остальным. Потому что я единственная девушка среди них? Или потому что я по девушкам?       — Да мне вообще всё равно…       — Тогда что? — не унималась Света, — Вы не любите меня за то, что я неместная? Может вы русофоб?       Каждое её слово почти лишало меня дара речи. Вот это да! И это мне говорит суровая феминистка, которая терпеть не может мужчин и которая притом на полголовы выше меня… Признаю, я бываю вредный, но стараюсь быть справедливым. К тому же я ведь никогда не выглядел, как двухметровый маскулинный концентрат шовинизма. Наоборот некоторые относят меня к разным… меньшинствам. Кому на что ума хватит. А дрючу я всех, и только за качество работы. Так-то у меня вообще самое толерантное отделение.       А Света просто мой самый строптивый ординатор, любит повздорить. И качать права. И поэтому она здесь.       — Я не русофоб, — не растерявшись, ответил я на её родном, — У меня бабушка русская была.       Она явно не ожидала услышать родную речь и сбавила обороты, заметно удивившись. Её светлые брови поползли вверх, а сама она раскрыла рот, не находя слов. Света похожа на моего ребёнка, который выясняет, почему папа любит братьев больше, чем её. А любой нормальный отец сразу скажет, что это неправда и он любит всех одинаково.       Понимаю её, в какой-то степени. Я вот был единственным сыном в семье среди своих четырёх сестёр.       — А… это…       — Что? — спросил я прежде, чем переключиться обратно уже на свой родной, — Если ты считаешь, что я несправедлив, напиши на меня жалобу. Ты имеешь на это право, если что. Обещаю подумать об этом на досуге.       Света тяжело вздохнула и насупилась, опустив голову, выглядывая на меня сквозь светло-русые пряди, свисающие на лоб.       — Издеваетесь, да? — тихо спросила она.       — Если я и издеваюсь, то над всеми вами одинаково, — с лёгкостью ответил я. — На следующую трансплантацию ты пойдёшь одна. Я даже не предоперационный осмотр с тобой не пойду. Справишься ведь?       Она напряжённо молчала, не сводя с меня глаз. Я лишь ухмыльнулся, кивнув.       — Уверен, что справишься.       Я оставил её одну с размышлениями и вернулся в трансплантологию.       Аллесберг, всё ещё покорно стоявший на том же самом месте, вызвал у меня непроизвольный смешок.       — Вау… — выдохнул он тихо, когда я подошёл ближе.       — Что «вау»? — фыркнул я. — Ты всё слышал?       — Ну да, вас даже отсюда хорошо слышно, — Аллесберг улыбнулся, поставив руки на пояс. В своей хирургичке он выглядел по-другому — привычнее, проще. Не как начальник мне и всей больнице, а просто один из хирургов. Единственный из них, с кем мы были близки.       Я для верности обернулся, проверяя, нет ли сейчас в отделении лишних ушей.       — Что ты хотел? — тише спросил я.       — Да я так… Просто давно тебя не видел.       Ну да. Ещё бы он мне сказал что-то умнее этого. Ещё скажи, что соскучился. Я тогда с тобой вообще разговаривать перестану.       — Мы позавчера на совещании виделись.       Он молчал, опустив взгляд и слабо улыбаясь уголком губ. А я не понимал, что он хочет. Не понимал этого взгляда. Или не хотел понимать.       — Хочешь кофе? У нас есть где-то полчаса, — негромко предложил он. — Я угощаю.       — Вот только не надо своей зарплатой понтоваться. Я себе тоже кофе могу позволить.       Я исподлобья посмотрел на него. Потом развернулся, едва заметно качнув головой, и пошёл вдоль по коридору.       Он всё понял и почти бесшумно пошёл следом. Поравняться со мной я ему не давал, шёл впереди. Бок о бок по этим коридорам мы уже давно не ходим — и я не хочу позволять начинать снова. Мало ли.       Но в лифте до первого этажа снова пришлось быть друг напротив друга. Теперь руки не занять копошением в рюкзаке. Тишину не заполнить ворчанием за его приключения. Эти четыре этажа вниз ощущались по-другому. Бесконечно долгими. Бесконечно неловкими. Я прислонился спиной к стене и смотрел под ноги. Старался не смотреть на него. И игнорировать то, что он сам украдкой не сводил взгляда с меня. А я не хотел смотреть ни ему в глаза, ни на эту виноватую улыбку, ни, блять, на засос, выглядывающий из-под треугольного выреза хирургички.       Я прямо чувствовал, как в воздухе висят какие-то слова. Как он хочет что-то сказать, чтобы прекратить тишину. Хочет то ли опять извиниться, то ли… что-то ещё. А я хочу, чтобы он молчал. И он, кажется, это понимает.       Из лифта я выскочил первый, вымеряя быстрыми шагами холл. Не люблю это место. Здесь слишком много лишних глаз и ушей. Я чувствую каждый взгляд, каждую голову, обращённую в мою сторону, и стараюсь подавлять накатывающий дискомфорт. Я почти научился с этим жить. Но я не хочу, чтобы нас лишний раз видели вместе где-либо, кроме операционной и собраний в его кабинете. И так чего только не говорят. Чего только не вешают на меня за повышение им.       Но Хартман не отставал. Давал мне дистанцию метра полтора, не пытался догнать и поравняться, но старался не отстать. Потому что я вряд ли обернусь. Вряд ли буду искать, если он затеряется где-то тут. Зато я прекрасно чувствую его спиной и слышу его шаги. Их я бы из тысячи узнал.       — В кафетерий? — донёсся его голос сзади.       — Нет, там людей много, — я мотнул головой и двинулся в сторону кофейного автомата.       Как будто бы у автомата на нас некому смотреть. Нахрена я вообще согласился?       Медсёстры с центрального поста главного заметили ещё издалека, и сколько восторга оттуда стало доноситься, когда он соизволил одарить их вниманием, что я едва сдержал раздражённый вздох. Хрен с вами, развлекайтесь. Я под шумок отошёл в сторону и ткнул на панели автомата на капучино.       Молодая медсестра прям светилась рядом с Аллесбергом. Да и подружки её не отставали. Конечно, ещё бы. Секс-символ, блять. Даже медбрат Фабиан вылез из-за стойки, лукаво поглядывая на них чуть поодаль. А Аллесбергу льстит их внимание. Ну или он слишком вежливый, чтобы отказать в разговоре. Мне кажется, его поставили управлять этим балаганом за умение лишний раз улыбнуться, когда нужно. Перед его обаянием мало кто может устоять.       — Доктор Аллесберг, вы оперируете сегодня? — послышался голос с акцентом той молодой сквозь гудение аппарата.       — Да, минут через двадцать.       — Понятно… Сердце?       — Да.       — Вы надолго, значит. Кофе вам сделать?       — Спасибо, Людмила. Не нужно.       Я в ожидании своего капучино вполоборота посмотрел на них. И тут же понял — мегеры эти тоже всё косятся на меня. Зуб точат. За то, что не даю заговаривать зубы этому обаятельному придурку.       Я отвернулся. И через несколько секунд почувствовал шаги сзади. Хартман приблизился со спины, наверное, на полметра.       Но мне казалось, что почти вплотную.       Сука. Не оборачивайся.       Я почти перестал дышать от неожиданности. Мне и полтора метра между нами — мало. А тут он додумался…       — Разве из автомата лучше? — крикнула ему с поста медсестра.       Аллесберг, вроде, лишь улыбнулся ей и ничего не ответил. Удивительно. Я уж думал, что он, скорее, у них на кофе останется. Это куда поприятней, чем с рыжим моралистом общаться. Там тебе и улыбнутся, и пощебечут о всяком, ласковыми речами одарят. Тут ему светит, разве что, порция сарказма и «пару ласковых» вдогонку.       Я чувствовал его взгляд затылком. И с каждой секундой мне становилось всё больше не по себе.       Поскорее вытащив стакан с кофе из раздатчика, я тут же отошёл в сторону. Лишь бы нас рядом не видели. Лишь бы не так близко.       Я ждал его в стороне, делая вид, что не жду его. Оставаться с ним в этом холле под прицелом кучи взглядов мне не хотелось.       Но наедине с ним я тоже не мог. Ни в кабинете, ни в ординаторской, нигде за закрытыми дверьми. Это слишком… слишком. Быть один на один с этим взглядом. Чувствовать внимание только к себе. Слышать, как он дышит. Понимать, что мы здесь не ради разговора о работе. Нет, я не могу. Не могу. Кого-то из нас это сломает. Не хочу, чтобы это был я. Для него это, может быть, и ничего. А я потрачу кучу сил, чтобы держать лицо перед ним.       Поэтому, когда у него в руках тоже оказался стакан с кофе, я кивнул ему и направился в безлюдный тёмный коридор, ведущий в экстренную приёмку. Там не так много лишних глаз. Но при том это не закрытое помещение, в котором не сбежать ни от личного разговора, ни от воспоминаний, ни от него.       Я остановился недалеко от выхода из коридора, где свет холла ещё слегка касался кафеля. Навалился спиной на стену. Хартман — рядом в метре, привалился плечом, заслонив спиной холл. Я глубоко выдохнул в ожидании, сделал глоток кофе.       Я знаю, что не ради кофе мы здесь. Что этот дурацкий кофе — лишь предлог. Он всегда ищет предлог поговорить.       Он тоже молчал, словно собираясь с мыслями, тёмной фигурой нависая надо мной. Он не подходит слишком близко, даёт мне пространство, он всегда уважал мои границы. Но сейчас его приближение даже к прежним границам для меня ощущается очень остро.       Господи, ну зачем это всё? Зачем, если никто не может подобрать слов? Зачем делать вид, что мы сможем общаться, как раньше?       — …Как ты, Стеф? — его голос прорывается сквозь звуки шевеления в холле. Я смотрю себе под ноги, на белый кафель, веду взглядом линии по затирке, считаю плитки. Не могу поднять взгляд.       — Что ты хочешь услышать? — хрипло уточняю я с горечью в голосе. — Я вернулся с похорон Розендорфа. Вернулся и работаю. Ничего не изменилось.       Он тихо вздохнул, глотнул кофе. В этом коридоре жизнь замедлилась. Рядом с ним здесь всё словно замедлилось. И оно такое медленное и тягучее, почти невыносимое уже почти четыре года. Эти паузы, эти молчаливые взгляды. Я не могу так. И выхода у меня нет.       — Я знаю. Просто ответь, — чуть тише добавил он. — Хотя бы постарайся. Мне ведь не всё равно.       Кто мы вообще? Кем мы можем считаться?       Мы могли бы быть друзьями. Мы можем общаться… с натяжкой, но можем. Я знаю, что он хочет вернуть нашу дружбу. Но, чёрт, той дружбы уже никогда не будет. Я не знаю, что может быть вместо неё. Может быть, ничего. Да, вероятно я тоже по ней скучаю. Но и вернуться не могу. Я уже давно не могу смотреть на него, как прежде. И вряд ли это исправить жалкими попытками разговоров за кофе.       Но «мне не всё равно» — и я слышу внутри треск. Слышу и удерживаю всеми силами.       — Я нормально, — ответил я.       Хартман шумно выдохнул, поведя уголком губ. Я не видел — только почувствовал. Дурацкий навык — читать его мимику, не глядя в лицо.       — Ты всегда так говоришь.       Он не верил. Мне не получается его обманывать.             — Ничего другого и не могу.       — Ты никогда не признаёшься, что это не так.       И зачем ему всё это? Почему не всё равно? Он нашёл бы себе других друзей, с которыми можно пить пиво по выходным и непринуждённо болтать ни о чём. Ему есть, кем заменить меня.       А мне его заменить некем. Ни до, ни после него я не подпускал к себе никого так близко. И это мой выбор. Глупый и бессмысленный. Но принципиальный.       Я осмелился поднять голову и взглянуть ему в глаза несколько секунд. И то это было тяжело. Это почти пытка.       — Я правда нормально, — я даже приулыбнулся на полсекунды для убедительности.       Но его взгляд оставался спокойным и проницательным. Как и всегда. Он видит меня насквозь. У меня пересыхает во рту и что-то тревожно тянет в груди от этого осознания.       Он молчал, пытая меня взглядом. Я не выдержал и опустил глаза на стакан в своей руке.       — Если у тебя проблемы какие, ты скажи, я разберусь.       Ну нет. Нет, хватит. Уже перебор.       — Нет у меня проблем, — громче и резче ответил я. — И не надо мне ничего. И так все думают, что я по блату на должность благодаря тебе залетел.       — Но мы же знаем, что это неправда, — возразил он. — Ты сам сюда попал. Всё, что я сделал, — это уговорил тебя подать документы и потом подписал приказ. Тебя выбрала комиссия, а не один я.       — Вот сейчас пойди и объясни это всей больнице, — фыркнул я. — Можешь объявление на доску повесить — «доктор Кёлер не виноват, что его повысили!»       — Ну Стеф… — жалобно выдохнул он.       — Что «Стеф»? Мне в кайф, что ли, слушать на каждом шагу о том, что это ты мне местечко нагрел наверху? Чтобы мне напоминали об этом при каждом удобном случае?       — Кто так говорит?       — Какая разница, — небрежно бросил я, одним глотком допивая остатки кофе. — А что ты сделаешь? Пошли уже. Чем раньше начнём, тем лучше.       Я отлип от стены и обогнул его, снова выходя в холл. И слыша сзади прежние, почти крадущиеся шаги.       В операционную я пришёл первый, по пути натягивая шапочку и маску. Успел захватить местную колонку. У кого колонка — тот и заправляет. Поэтому сегодня оперировать будут под Бруно Марса.       Я приземлился на свой стул на колёсиках, оттолкнулся ногой от стены и через мгновение оказался в изголовье стола у себя, попутно пробежавшись пальцами по шлангам контура. «Дрэгер» приветственно мне пискнул, пока я всё перепроверял на месте. Браун уже лежала там под чутким присмотром Лины и Хеннинга. Увидев меня, пациентка заулыбалась.       — Ну что, готовы? — спросил я, заглядывая ей в лицо, пока надевал перчатки.       — Конечно готова, — ответила она, кивнув. — У вас хороший вкус, доктор Кёлер.       — Вам нравится Бруно Марс?       — Да, обожаю. Вы угадали.       — У нас всё готово, док, — шепнул мне на ухо Тресков, наклонившись. Я кивнул.       — Вы меня простите за мою бестактность, — продолжала Браун, снизу вверх ища мой взгляд. — Вы очень хороший. И руки у вас приятные.       Я не ответил — лишь тихо усмехнулся в маску и, подняв руку, еле заметно показал жест Лине и Хеннингу — пусть начинают.       — Сейчас поспите, фрау Браун, — сказал я, наклонившись к ней. — Увидимся после операции.       — А что… в маску не нужно дышать? — спросила она.       — Вам — не нужно.       — А до десяти считать?       — Да как хотите.       — А можно я подпевать буду?       — Можно.       Хеннинг воткнул шприц с пропофолом в порт капельницы, пока Браун голосила наперебой с колонкой. А я сидел, подперев голову рукой, смотрел, как препарат бежит по прозрачной трубке к катетеру, и слушал, как медленно затихает голос девушки.       Аллесберг появился в операционной, когда я интубировал пациентку, а сёстры накрывали операционное поле. Он застыл с проходе, пока одна из сестёр подавала ему стерильный халат, словно смиряясь с тем, что я уже тут похозяйничал. Скоро он со своим ассистентом стоял у операционного стола, едва заметно поглядывая в сторону моего рабочего места. А я подключил трубку к наркозно-дыхательному аппарату, дал ему отмашку жестом.       И открыл судоку на телефоне.       Мы всё ещё можем быть с ним одной командой. Коллегами. Людьми, которые работают вместе в одной операционной и при этом не враждуют. Я знаю много хирургов и со многими работаю, но Аллесберг… другой. То ли это дело привычки — ведь мы начинали вместе, когда ни он не был хирургом, ни я — анестезиологом. Просто два студента, привыкшие быть и работать бок о бок с первого курса, что это кажется само собой разумеющимся. То ли он просто — другой. Но с ним работать в самом деле привычно. Привычно часами наблюдать из-за ширмы за его руками — как он мобилизует больное сердце и помещает на его место новое, накладывает анастомозы полых вен, аорты, лёгочных артерии и вен. Запускает дефибриллятором сердце покойника — и оно с новой силой начинает биться в теле живого. Это красиво. Это почти волшебство.       Он хороший хирург. Да, я умею это признавать. И работать с ним тоже… нормально. Пока мы работаем, пока половина лица скрыта за маской, каждый занят свои делом, а голова отключается от всего постороннего, кроме работы, о личных проблемах получается не думать. Но когда он выходит из операционной, уверен, он тоже ощущает, что сейчас всё по-другому.       Я помню как Хартман радовался своим первым шагам в хирургии. Начиналось всё не очень гладко — папаша Альберта в своё время потрепал ему нервов, прежде чем дать признание. Поэтому первая трансплантация, на которой ему не прилетело ни одного замечания, пока он ассистировал, — стала для него победой. Я тоже был там. Странная собралась компания: старший Герц, который нетерпим к сыну и всем анестезиологам, Хартман, я и Альберт, который меня курировал в ординатуре. Он всё время маячил где-то рядом — я его не переносил на дух так же, как он не переносил своего отца. Напряжение висело в операционной — я прямо чувствовал, как Хартман боится налажать, но держится бодрячком. Поэтому, когда всё прошло гладко, он по-настоящему выдохнул.       — Ты видел? — он появился в предоперационной, пока я медитативно мыл руки в одиночестве уже минут пять, уставший после этой операции и компании обоих Герцев.       — Да вроде не совсем ещё ослеп, — негромко произнёс я, повернув к нему голову. И даже позволил себе слегка улыбнуться, оценивающе пройдясь по нему взглядом. — Ты молодец.       Я сказал это искренне. Иногда у меня до сих пор в мыслях прорывается это «молодец», пока я смотрю ему в спину после операции, а он не видит.       — Мы молодцы, мы сделали это, — на его лице сияла широкая улыбка. Он встал рядом у соседней мойки, сунув руки под струю воды.       — Кто «мы»? — скептично поинтересовался я, покосившись на него.       — Ты и я, Стеф.       И через секунду я чувствую, как крепкая рука обхватывает меня за плечи. Хартман лезет обниматься, сгребает, прижав к себе, а второй рукой треплет волосы — и смеётся.       — Эй, — воскликнул я в возмущении, — Отстань, ты сырой.       Я сопротивляюсь, но без особых усилий (всё равно бесполезно — да и неохота), в ответ оставляя на его хирургичке тёмные сырые пятна. Он не перестаёт смеяться — но скоро отпускает. Зато он, кажется, выглядит счастливым. И мне самому, глядя на него, становилось легче на душе.       Его смех затихает, но улыбка не уходит. Он замирает напротив, неотрывно глядя на меня. Долго, спокойно, без зазрения. Я вопросительно вскидываю бровь, едва ухмыльнувшись.       — Что?       — Ты лучший напарник, — произносит он негромко. — Дай кулак.       Он протягивает мне руку, сжатую в кулак. И я делаю то же самое, позволив себе ухмыльнуться более отчётливо.       Это была ординатура. Наивная, беззаботная. Тогда казалось, что так будет всегда — и иного быть не может. Что мы всегда будем работать рядом, а после работы мы уйдём вместе. Просто и непринуждённо. Пойдём гулять. Или он позовёт к себе, закажет пиццу, включит сериал — всё как всегда. Казалось, что мы будем друг у друга всегда. И ничего не предвещало беды.       Господи, что мы сделали друг с другом? Как мы могли позволить всему рухнуть? Как допустили, чтобы между нами появилась эта стена? И что это? Ширма, за которой я сижу? Окно палаты? Или другая… о которой я не хочу думать.       Может быть мы просто повзрослели.       Я медитативно мыл руки в предоперационной. Абстрагировался от всего вокруг. Услышал сбоку тихие, вкрадчивые шаги — и как обычно даже не обернулся.       Аллесберг молча включил воду в соседней мойке. Я почти не смотрел на него — и чувствовал каждое его движение кожей.       Мы молчим. И абстрагироваться у меня уже не получается. Я понимаю, что никто из нас первым уйти не решится. И начать разговор — тоже. Хочется сквозь землю провалиться.       — …Ты очень бледный, — вдруг тихо говорит он.       Блять. Лучше б ты и дальше молчал.       Я искоса поднимаю на него взгляд поверх очков — словно пытаясь понять, что он этим хотел сказать.       — Ты сегодня вообще ел что-нибудь, кроме кофе? — спрашивает он, завершая свою мысль.       Я даже не знаю, что ему ответить. Выключаю воду и поворачиваюсь к нему.       — Какая тебе разница? — небрежно бросаю я, вытирая руки.       Он смотрит на меня — снова долго, снова с тоской в глазах. И ничего сказать не может. Но я как будто слышу в его взгляде ответ на свой вопрос.       Я выдержал этот взгляд. Выдержал и ушёл. Потому что больше не выдержу.       Но я в самом деле с утра ничего не ел. Да и как-то особо не задумывался об этом. Больше всего после длительной операции мне хотелось сладенько покурить.       — Тресков, — окликнул я ординатора, неспешно покидающего оперблок. Он остановился, обернулся.       — Да, док?       Я затащил его в подоспевший лифт и нажал кнопку первого этажа.       — Меня беспокоит Армин, — тихо сказал я ему. — Осторожно выясни, что у него происходит, и скажи мне. Мне он не признается ни за что.       — Я понял, — Хеннинг кивнул и слабо улыбнулся.       — Вот и славно, — я тоже повёл уголком губ и первым, развернувшись, вышел из лифта на первом этаже.       Я прихватил себе стакан кофе и вышел на своё любимое место — пандус у входа в приёмку. Вдохнул холодный и влажный после дождя воздух и облокотился на металлические перила. Впереди внизу простиралась парковка в тумане, слева — вертолётная площадка. Вечер опустился на город тихо, незаметно — когда я вышел из операционной, за окнами уже стемнело. Вдали шумел город, а здесь суетливые звуки доносились, разве что, из приёмного. Кого-то привезли на скорой. Мне ординаторы пообещали, что разберутся.       Пойти ли сегодня домой? Последние пару лет я регулярно задаюсь этим вопросом — а какая разница, где спать? Если принципиально хочется побыть дома — я иду домой. А если вопрос только сна и моей полезности, проще остаться в больнице. Дома всё равно никто не ждёт.       Подул ветер. А меня согревал, разве что, повидавший жизнь халат на пару размеров больше поверх хирургички. Не взял пальто. А в нём остались и сигареты.       Я вздохнул, ещё раз окинув взглядом парковку, и развернулся — хотел дойти до своего кабинета, но вместо этого с размаху налетел плечом на чью-то тушу. И благополучно выронил на бетон свой стакан с кофе.       — Блять, — выругался я, отшатнувшись назад. Поднял взгляд — и опять увидел перед собой это лицо с глупым и виноватым выражением. Я бы взорвался, но удержался. Хартману хватает одного взгляда, чтобы понять, что я не в настроении, а он сделал херню.       Ещё один любитель подкрадываться. Хотя странно, обычно я слышу или чувствую его приближение. Видимо задумался слишком.       — Круто. Спасибо, — я посмотрел на растекающуюся лужу кофе, потом снова на него и тяжело вздохнул.       — Прости, — выдохнул он. — Ты так неожиданно развернулся, я не…       Он уже, видимо, успел собраться домой. Опять надел эту рубаху с галстуком, опять это бестолковое пальто. Засос скромно скрылся за невзрачным коричневым шарфом. Как дурак, честное слово. А ведь главврач. Давай, поспеши — наверняка планы на вечер с кем-нибудь уже есть.       Я лишь устало фыркнул и вернулся к перилам. Но слышал, что он всё же не уходит.       — Что хотел? — спросил я, не оборачиваясь. — Чего тебе главным входом не ходится?       — Я тебя искал, — честно сознался Аллесберг, навалившись на перила рядом.       Только сейчас я заметил в его руках другой стакан с кофе, который теперь он протягивал мне. Я с сомнением посмотрел на этот стакан и ухмыльнулся.       — Задабриваешь меня? — спросил я, вскинув бровь. — Так и скажи, что я вынудил тебя отдать его мне.       — Да нет, я тебе и нёс, — он более настойчиво протянул мне кофе. Я неохотно забрал стакан из его рук. Следом из-за пазухи пальто он вытащил коробку с сэндвичами и тоже протянул мне. — Там только с курицей оставались, но я нашёл последний с ветчиной.       Я удивился, но препираться не стал. Кокетничать сил не было. Тем более желудок красноречиво отозвался при виде еды, напоминая о себе, пока я игнорировал его целый день.       — Пойдёт.       — Поешь.       — Поем.       — Сейчас.       — Сейчас? А ты смотреть будешь, как я ем? — снова удивился я. — Вот ещё. Потом съем.       Хартман слабо усмехнулся. Вышло не очень правдоподобно — скорее грустно.       — Ладно. Но съешь обязательно.       Я замолчал, делая глоток кофе. Пока я собирался с мыслями, он уже успел протянуть мне сигарету. Зараза, всё-то он знает.       Я молча взял, прикурился от зажжённой им зажигалки. С облегчением затянулся и выдохнул дым, смешивающийся с туманным воздухом. Он тоже закурил в тишине. За много лет это стало практически ритуалом. Даже сейчас этот ритуал остался, будто по инерции. Мы так и стояли — я, облокотившись на перила и съёжившись от ветра, и он, уперевшись в них одной рукой, широкоплечий, молчаливый, задумчивый.       — Ты домой поедешь? — спросил он, выдыхая.       — Нет, — коротко бросил я и добавил: — Если ты торопишься, иди, не стой.       — Я не тороплюсь, — спокойно ответил он.       — Мм, а что так? — не удержался я.       — А что?       Мой взгляд непроизвольно скользнул к его шее, к этому дурацкому шерстяному шарфу.       Боже, Кёлер, ну не твори глупостей. Успокойся.       Я глубоко вдохнул, прикрыв глаза. И снова вернулся к бессмысленному сверлению взглядом парковки.       — Нет, ничего.       Не понимаю, чего я пытаюсь цепляться? Его дела меня не касаются. Как и мои — его. Это уже давно так. Это всё не важно.       Но зачем он здесь? Зачем, если мы уже давно не умеем разговаривать, как прежде? Чтобы создавать ощущение присутствия рядом?       Глупо. Глупо. Очень глупо.       В этой невыносимой тишине я слышу, как что-то трещит с нарастающей силой. Кого эта тишина сломает первым?       — О, доктор Кёлер, доктор Аллесберг.       Позади, у входа, раздаётся голос. Мы синхронно оборачиваемся. Альберт застыл там, засвечиваемый лампами приёмки со спины, и поправил лямку сумки на плече.       — Привет, Альберт, — еле слышно поздоровался с ним Хартман, кивнув. Я промолчал. Виделись уже.       — Доктор Кёлер, я думал вы уже ушли, — Герц подошёл ближе, замерев в паре шагах от нас. И в этой обстановке я вдруг почувствовал какое-то… новое напряжение. И не мог понять, откуда оно исходит.       — Давай прекращай играть в официальность, — я устало вздохнул, делая затяжку.       — Ладно, ладно, — он беспечно посмеялся. — Как операция? — он поднял взгляд на Аллесберга.       — Всё хорошо, — тоже устало, без особого энтузиазма ответил тот.       — Понятно, — один Альберт, кажется, источал живую энергию, будто не устал за день. — Стефан, подвезти?       Нифига себе. Понимаю днём, но сейчас-то что? Тем более он, вроде, живёт в совершенно другом районе.       — Не надо, — я натянул слабую улыбку из вежливости. И старался не замечать такое же удивлённое лицо Аллесберга. — Нам не по пути.       — Уже нет, — Герц лукаво ухмыльнулся. — Я переехал в центр недавно.       На пандусе резко повисло молчание. Неловкое, некомфортное. Никто не ожидал… и не знал, что с ним делать. К чему это всё было сейчас?       — …Ладно, — первым снова заговорил, конечно же, Альберт, разряжая обстановку, — До завтра, увидимся.       — До завтра, — почти синхронно ответили мы с Хартманом.       Альберт спустился по пандусу вниз на парковку — и там же где-то исчез. Когда он ушёл, как будто стало легче дышать, даже рядом с Аллесбергом. Даже не знаю… почему. Может потому что между ними двумя что-то… Все же знают, как Альберт относится к хирургам.       Ладно, в прочем, не хочу забивать этим голову снова.       — А чего ты, кстати, не едешь домой? — спросил Хартман более оживлённо, когда потерял Альберта из виду.       — Да там… бумаг полно, — выдал я первое, что пришло в голову. — Я несколько документов тебе уже просрочил.       Тот мягко улыбнулся, потушив окурок.       — Об этом не беспокойся. Я тебя не гоню.       — Ну спасибо! — фыркнул я. — Это у тебя ко всем заведующим такая политика или только ко мне?       — А что, принципиально важно?       — Мы уже обсуждали это. Не надо мне поблажек делать. Давай, пока.       Я швырнул окурок в урну, махнул неопределённо рукой и пошёл обратно в отделение с сэндвичами и кофе в охапку.       — Пока, Стеф. До завтра.       Я почти дошёл до дверей. Но в последний момент развернулся и выцепил из полумрака его удаляющуюся фигуру. Смотрел, как он неспеша бредёт вдоль парковки к выходу с территории в сторону станции метро. Смотрел и словно прирос к бетонному покрытию пандуса.       Куда он идёт? К кому?.. И зачем мне принёс эти дурацкие сэндвичи?       Я тряхнул головой и развернулся обратно к отделению. Ерунда. Меня это волновать уж точно не должно.       Кабинет меня встретил густым мраком. Выключатель я нащупал справа от двери, но свет не включил. Зажёг только старую настольную лампу, которая верой и правдой служила ещё Розендорфу. Я, вздохнув, поставил на стол стакан с кофе и сэндвичи, устало опустился в кожаное кресло на колёсиках и уставился в потолок.       Кабинет до сих пор казался чужим. Здесь ничего не говорило о моём присутствии, и всё время казалось, что я самозванец и без спроса вторгаюсь в пространство своего бывшего начальника. И дело даже не в дурацкой мебели и карте города на стене — они жили здесь, скорее всего, ещё задолго до него. Наверное в том, что всё поменялось слишком быстро. Что я не похож на того начальника с галстуком, деловыми речами и личным кабинетом. А приходится им быть. Но мои методы управления весьма просты и скорее всего не соответствуют тому, что все, видимо, ждут от меня. Да мне как-то всё равно.       Был бы ли Розендорф вообще рад моей кандидатуре? Он ушёл ещё задолго до того, как я встал на его место. Он даже не видел, как его меняют. Он просто ушёл. И теперь просто умер. Всё до безобразия просто.       Он не рекомендовал меня, уходя. Не сказал ничего напоследок. Я сам ему и спасибо-то не успел сказать. За то, кем я стал. За то, что он сделал меня врачом, специалистом — но не начальником.       В оглушающей тишине, в которой я завис, где-то у окна прожужжала муха. С дуру я чуть не засмеялся в голос и потянулся за кофе. Ладно, пора положить конец тому, что я прихожу в собственный кабинет, как в гости.       С неделю назад я привёз из дома немного вещей в довесок тем, которые годами пылились в моём шкафчике общей раздевалки. Я уже даже забыл, что именно там было. В старой спортивной сумке с дыркой валялась сменная форма, кружка, завёрнутая в обрывок газеты, теннисный мяч, две фотографии в рамках, пустые блокноты, несколько старых учебных пособий, которые дома только лишнее место занимают и, неужели, мой диплом. Я долго его не мог найти, пока не вспомнил, что заложил его псевдоважными бумагами в ящике стола.       Рубашка ещё с первого дня болталась на стуле, я повесил её на вешалку у двери. Терпеть эти рубашки не могу, но вдруг пригодится. На полках высоченного шкафа хранился целый архив из чужих бумаг. Я провёл по ним пальцами, не зная, что с ними делать. Не глядя сунул туда же на полку свои книги и диплом. С рабочего стола я смёл старую канцелярию, выгреб весь хлам из ящиков и вытряхнул бумаги из своей урны за дверью, рассортировав её по важности и поводам. Это уже больше похоже на правду. Потом куплю какой-нибудь органайзер под ручки и буду создавать ощущение собственной серьёзности, глядя из-за компьютера на всех, кто ко мне приходит. До первого захламления, пока я не забью.       Фотографии, блокноты и кружку я поставил тут же, на столе. На одной из фотографий на меня с добрым прищуром из-под очков смотрел отец. Всегда казалось, что он видит меня, где бы я ни был. Я не боюсь этого взгляда, он всегда хотел и ждал сына. Но не успел меня даже просто увидеть и взять на руки. Я родился на сороковой день после его смерти. В день его рождения. Так что я помню его только по этой фотографии.       Со второй смотрели двое молодых парней в халатах под многовековым университетским дубом. Я едва узнавал себя на этой фотографии — хотя внешне и не изменился с тех пор, как выпустился из Шарите. Уже и не помню, кто нас сфотографировал, но я знаю, что эта фотография есть только у меня и Хартмана — я подписал её «Моему лучшему другу» и подарил ему на выпускной. Я на ней какой-то другой. Улыбаюсь немного беззаботно, хотя я едва отошёл от выпускного госэкзамена и вдобавок переживал о своей дальнейшей судьбе. Хартман обещал, что мы оба останемся в Берлине, пойдём в одну больницу — и не подвёл, нас действительно взяли в Вивантес в ординатуру. Где мы есть до сих пор. Только нет больше этих двух беззаботных парней. Я не узнаю нас. Они не узнают себя. Они смотрят в настоящее и им, вероятно, больно.       Я снова опустился в кресло, покрутил в руках теннисный мяч — и швырнул его в противоположную стену. Он с громким стуком отскочил от неё, а я, конечно же, его не поймал. Мяч ударился в другую стену за моей спиной и укатился под стол. Ай, ладно, потом достану.       Ну и… всё? Изменилось ли что-то в этом кабинете? Как будто бы и ничего. Я задумчиво окинул взглядом серые стены, застывшие на десяти часы над дверью и карту города, крутясь в кресле и медленно потягивая остывший капучино. Пара моих безделушек совсем не внесли сюда новой жизни. Может, карту эту снять к чертям собачьим? Не… Не простят мне её духи этого кабинета.       Кажется, я к нему никогда не привыкну. Нахрена мне этот кабинет? Разве что в качестве места для уединения. Но я раньше и без него справлялся. А сейчас, видите ли, положено так. Но я здесь чужой. Этот кабинет мой — но ведь не навсегда. Я такой же временный, как и все здесь. Кто-то придёт мне на смену. Армин, Хеннинг, Света — не важно. Будет сидеть в этом кабинете, думать обо мне, как я сейчас о Розендорфе. И тоже думать о своей бренности.       Каково умирать, отец? Каково понимать, что больше не обнимешь детей, не вернёшься на работу, не узнаешь, что будет с твоей семьёй? Тяжело было прощаться? И легче ли уходить, когда за душой ничего нет?       А может это бред. Все эти мысли беспокоят только живых. Мёртвым уже всё равно. Может, после смерти ничего и нет. И если нет, я даже не узнаю о том, что умер. Просто уйду в небытие.       Но всё-таки хотелось бы что-то оставить после себя.       Я прекратил крутиться в кресле, задержавшись взглядом на фотографии отца. Со вздохом взял со стола коробку с сэндвичами, будто он сказал «хватит уже думать о ерунде — возьми и поешь. Тоже мне, философ нашёлся». Откусил один. Всё-таки я был голоден, просто как обычно не замечал.       Завибрировал телефон. Я проглотил кусок всухомятку, посмотрел на экран — и крайне удивился.       — Эй, Стефан, — раздался хрипловатый голос с усмешкой, когда я снял трубку, — Привет.       — Привет, Томас, — я усмехнулся в ответ. — Не ожидал.       — Карин мне всё рассказала, — сразу заявил он. — Что же ты не похвастался, скромник? Это тебя всегда отличало от остальных, но всё-таки.       Я сразу понял, что речь о повышении. Я не рассказал ему, а мама спалила всю контору раньше. Мой косяк.       — Хотел рассказать, но…       — Понимаю, времени нет, — отозвался Томас.       — Прости.       — Да ты что, думаешь у меня самого сейчас времени больше? Это, конечно, не ваша столичная больница, но тоже тут хлопот хватает.       Я улыбнулся, закатив глаза.       — Ну конечно.       — Это очень, очень достойно тебя. Я тобой горжусь, Стефан, я никогда в тебе не сомневался. Кёлер есть Кёлер — у вас это в крови.       Я лишь смущённо промычал в трубку, прикрыв глаза.       — Смотри не перехвали меня. Сглазишь.       — Ладно, ладно, — Томас тихо посмеялся. — У нас, кстати, осталось всего трое анестезиологов вместе со мной. И нет заведующего реанимацией.       — А в чём проблема? Назначь. Меня вот назначили, хотя я не просил.       — Не всё так просто, — Томас вздохнул. — Все отказались. Никто не хочет этим заниматься. Приходится искать во Франкфурте, но оттуда никто не едет к нам. Вот и приходится мне и больницей управлять, и отделением, и в училище преподавать. А молодёжь после училища не задерживается, едет в столицы получать высшее, после столиц сюда уже никто не хочет возвращаться. А жаль, мне молодой заведующий не помешал бы.       Я многозначительно помолчал в трубку, замерев с сэндвичем в руках.       — Ты это на что намекаешь? — я подозрительно усмехнулся.       — Ни на что, дорогой! — Томас невинно хохотнул. — Кто я такой, чтобы аж из Берлина заставлять тебя ехать в наш Альсфельд? Я знаю, что ты не особо рад возвращаться, но… мы так давно не виделись. Когда ты хотя бы приедешь домой повидаться?       — Не знаю… Летом? — предположил я. — Возьму отпуск, как освоюсь с управлением этим балаганом.       Томас рассмеялся.       — Хорошо. В общем я очень рад за тебя, слышишь? Вот что я хотел сказать. Заглядывай к нам обязательно. И звони хоть иногда, не забывай меня.       — Тебя забудешь, — хмыкнул я.       — У тебя всё хорошо?       — Да, всё хорошо.       — Ну хорошо. Бывай.       — Ага, пока.       Я снова остался один в тишине, молча дожёвывая сэндвич. Я поужинал (если это так можно назвать) и решил взяться за работу, раз остался сегодня в отделении. И я не о бумагах.       Уходя, я погасил настольную лампу и, приоткрыв дверь, напоследок обернулся во мрак кабинета. Буду честен, я не тоскую по Розендорфу. Я никогда не был к нему привязан. Но всегда уважал и был благодарен за то, что он давал нам. И если бы он благословил меня, я бы чувствовал себя куда лучше.       Я захлопнул дверь кабинета, закрыл его на ключ и, сунув руки в карманы халата, побрёл в реанимацию. Хочу завтра утром бабулю с аденокарциномой перевести обратно к хирургам — она уже пришла в себя и чувствует себя лучше.       Доктор Розендорф, обещаю, что всё будет хорошо.