Записки нелюдимого анестезиолога

      Утро редко начинается с кофе. Я вообще почти не спал эту ночь, и дело даже не в дежурстве — мне после полуночи позвонила медсестра, сказала, что срочно. И я срочно рванул через весь город из дома в больницу. Наушники с подкастом, пустые улицы, красные сигналы светофоров с заднего сиденья такси, которое я еле нашёл в этот поздний час. В такие моменты чувствуешь себя вместе с водителем единственными живыми людьми в городе.       На утро я собрал оба своих отделения на планёрку у сестринского поста в приёмном. Половина восьмого утра, небо опять затянуто тучами, солнце выглядывает всё реже. В коридорах было относительно тихо — ночная смена почти разошлась, дневная только подтягивалась. У сестринского поста собралось с десяток моих сонных коллег — медсёстры из реанимации, анестезиологи, травматолог Маркус и пара ординаторов. Кто-то стоял, облокотившись на стойку, кто присел на край каталки, кто навалился спиной на стену. Я сидел в кресле в центре этого собрания, накинув на плечи халат поверх мятой хирургички, рядом сидела постовая медсестра Нелли. Голова была тяжёлая, глаза слипались. Когда ленивый гул стал нарастать и неприятно давить в висках, я поднял голову, обводя взглядом присутствующих.       — Это все? — уточнил я, настойчиво поправляя сползающие на нос очки и листая свой блокнот с кривыми записями на скорую руку.       — Ну да, — донеслось от кого-то, я не разобрал.       — Так, ладно… — я зевнул, потёр переносицу и ещё раз взглянул в блокнот. — Начнём с главного. Ночной аврал с ДТП показал, что у нас опять сбоит система оповещения. Вызывные табло не сработали, громкоговорители тоже никто не слышал. Половина дежурных узнала о происшествии с большим запозданием. В отделении были только два ординатора и медсестра, это не дело. Молодая девушка чуть не скончалась. Я уже позвонил техникам, они обещали прийти посмотреть систему. Наша задача — если что-то подобное повторится, все вызовы дублировать звонками лично. У всех ведь есть номера друг друга, правильно?       Ответа, кроме молчаливых кивков, от этого сонного собрания не последовало. Голос подала Нелли:       — Доктор Кёлер, может нам проще сделать общий чат в мессенджере? Так, наверное, удобней будет многим, чем искать нужный контакт среди остальных.       — Не, не проще, — я ухмыльнулся уголком рта. — В этом чате через пять минут будут обсуждать всякую херню. Такие беседы для экстренных вызовов создавать чревато. Никаких чатов, пользуйтесь звонками. Чтоб к концу дня каждый знал номера тех, с кем дежурит. Дальше, — отрезал я и снова уткнулся взглядом в блокнот, задумчиво зарываясь рукой в волосы. Почувствовал пристальный взгляд на себе, выбивающийся из общей массы. Я ощущал этот взгляд кожей, ощущал холод от него. Неохотно взглянул в ответ — это фрау Меркель, моя жуткая пожилая коллега. Она стояло неподалёку, скрестив руки на груди, и буравила меня взглядом с недовольным прищуром. Я постарался держать себя в руках. — У вас есть вопросы, фрау Меркель?       — Вопросы есть, герр Кёлер, — сухо, с читаемым сарказмом произнесла она. — Ординаторы распустились совсем. Срочные поручения выполняют с большим запозданием, от телефона не отрываются. Я надеюсь, вы возьмёте своих ординаторов под контроль и проведёте воспитательную работу. А то молодёжь думает, что реанимация — подходящее место для этих ваших селфи.       Я тяжело вздохнул, на секунду прикрыв глаза. Мысленно досчитал до десяти, два раза. Старался напомнить себе, что её опыт — не просто слова, и она видела побольше всех нас в отделении вместе взятых. Держи себя в руках, Кёлер. Просто держись.       — Кто из ординаторов? — уточнил я.       — Да откуда я знаю имена! — фрау Меркель всплеснула руками. — Их там пруд пруди. Молодые, в голубом, первогодки, наверное.       — Тресков, — я, нервно потерев переносицу, обратился к старшему ординатору, стоящему рядом с Линдой и слегка прикорнувшему. Он раскрыл глаза на голос. — Слышал? Разберись. Чтобы к вечеру я знал, кто работать не хочет.       — Понял, док, — он коротко кивнул. Тресков один из самых надёжных людей в этом зверинце, я в нём уж не сомневаюсь.       — Кёлер, может ближе к делу? — подала голос моя вторая старшая коллега, фрау Спрингборн. Она опёрлась на стеллаж и ворчливо выдохнула, — У меня операция через час. Что там с инструктажем? Нам уже вторую неделю обещают.       — Да, инструктаж… — я пролистнул блокнот к красной закладке. — Сегодня в одиннадцать в конференц-зале будет инструктаж по пожарной безопасности. Явка обязательна для всех, кто не на операциях. Под роспись. Если кто пропустит — потом будете отрабатывать теорию в выходной.       По группе прокатился еле сдержанный стон, кто-то закатил глаза. Я поджал губы.       — Командир, ты издеваешься? — рядом послышался ленивый голос Йохана, который умудрился незаметно для меня втиснуться в последнее свободное кресло на посту. — Я в это время собирался поспать после ночного пиздеца.       — Значит, поспишь после инструктажа, — без тени сочувствия ответил я, обернувшись. — Не придёшь — твои проблемы. Думаете мне это надо? — обратился я уже к остальным. — Моя б воля — я бы тоже не приходил. Но это приказ сверху. И я отвечаю, чтобы у всех был допуск. Если не явитесь без уважительной причины — будете ещё тест по эвакуации лежачих больных писать. Дальше, — я перевернул страницу в блокноте. — На следующей неделе целых три плановые трансплантации. На каждую потребуется минимум по два анестезиолога, и надо согласовать расписание с хирургами. Йохан, ты в курсе?       — Я всегда в курсе, только при чём тут я? — тот зевнул, наклонившись ко мне ближе и заглядывая в лицо.       — Потому что ты единственный хирург в отделении.       — Не знаю, главный сказал, что сам разберётся и всё лично проконтролирует.       При упоминании главного несколько человек многозначительно переглянулись.       — Гляди, какой официальный весь, — краем уха услышал я от Ханны, шепчущей Линде, — Прям настоящий босс.       — Цыц, — шепнула та в ответ. Я продолжил, не обращая внимания:       — Хорошо. Тогда ждём информации от хирургов. У кого ещё какие вопросы, пока мы здесь?       — А мне вот интересно, почему мы до сих пор не обсудили график дежурств на праздники, — послышался из кучки нарочито повышенный голос Алиева. Он стоял неподалёку, скрестив руки и чуть задрав голову, посмотрев на меня сверху вниз. — У меня, например, планы.       — У всех планы, — непоколебимо ответил я, косясь на часы — хотелось бы уже закончить. — График дежурств обсудим на следующей неделе, когда разберёмся с инструктажем и утвердим новые протоколы. Если у тебя есть конкретные предложения — милости прошу в мой кабинет, обсудим.       — Спасибо, откажусь, — у Куаныша чуть дрогнули губы в какой-то странной эмоции. Он терпеть меня не может, и мне это почему-то нравится. Я едва удержался от усмешки.       Вот кто не сдержал лёгкий смешок, так это его дружок Герц-младший, стоявший рядом. Он хлопнул Куаныша по плечу, а потом обратился ко мне:       — А что там с протоколами? Работают же грамотно, я бы поддержал.       — Не сейчас, Альберт, — сказал я с тихим вздохом. — Разберитесь с пожарной безопасностью сначала, и с вызывными табло. Но спасибо, хоть кто-то не спорит.       Герц-младший мягко улыбнулся и кивнул — «пожалуйста». Я знаю его достаточно давно, но как занозу в заднице и несносного друга Алиева. Оба такие, но внешне, как ни странно, работают на контрасте. Ростом Герц выше среднего, но ниже Алиева, светловолосый и голубоглазый, с мягкими чертами лица, мятно-зелёная хирургичка сидит на нём особенно аккуратно. Он смотрел на меня, и в его взгляде был не вызов, как обычно, а что-то другое. В последнее время он как-то изменился, перестав меня терроризировать, хотя мы и с ним, и с Алиевым долго конкурировали. Я с немым вопросом задержал на нём взгляд, а после опустил в блокнот.       — Если хочешь, табло могу взять на себя, — добавил он, я снова поднял взгляд. — Не бойся делегировать, мы не подведём.       Я внимательно посмотрел на него, пытаясь считать эмоцию на его слабо улыбающемся лице. Алиев тоже как-то странно покосился в его сторону — будто его друг только что предложил сдать явки и пароли врагам. Альберт этого не замечал или игнорировал.       — Инициатива инициатора, как известно… — я ухмыльнулся. — Любит, короче. Занимайся. Доложишь потом. Есть ещё вопросы по существу? — обратился я уже ко всем.       — Есть, — отозвалась Ханна. — У Аллесберга же на следующей неделе день рождения. Мы будем что-то дарить ему от коллектива реанимации?       — М-м… Точно, я и забыл, — тихо протянул я, задумчиво опустив взгляд. Врёшь, Кёлер. У тебя уже подарок заказан. Но хорошая идея толкнуть его от имени коллектива. Меньше неловкости будет, и прочее… — Ладно, а что дарить предлагаешь?       Толпа вдруг оживлённо загудела. Посыпались предложения: сертификат, деньги, открытка — сплошная банальщина. Словно у меня идеи были лучше. Я нахмурился и замахал руками, повысив голос:       — Ладно, ладно, давайте потом! — все замолчали. — Тема не первой необходимости. Если вопросов больше нет, тогда все свободны. Медсёстры, зайдите ко мне за новыми назначениями. Ординаторы — проверять расходники в реанимации. Альберт — за техниками. Ханна, Линда — со мной.       Через несколько минут в тусклом коридоре первого этажа, неподалёку от ординаторской приёмника, мы собрались в полукруг. Я из последних сил боролся с желанием прислониться или сесть куда-нибудь, физическая слабость после ночи на ногах накрывала почти невыносимо. Я зевал в блокнот, потирая глаза, и мечтал уже упасть мордой в подушку. Молчаливой тенью вскоре к нам подтянулся и Йохан с пачкой сухарей, привалился к стене, оглушающе ими хрустя.       — Хорошо стоим, — сказал он, складывая сухарь себе в рот. — Но могли бы и в курилке постоять.       — Так, давайте решим, что дарить, — суетливо произнесла Ханна, не обращая на того внимания. — Может, подарить какой-нибудь хороший дорогой алкоголь? Коньяк там, виски…       — Чтобы он в обеденный перерыв отдыхал со вкусом, — перебил Йохан и усмехнулся, словно понял, о чём я думаю. — Кёлер, держи руку на пульсе, мало ли что.       Я убийственно посмотрел на него и провёл пальцем у шеи — заткнись, убью. Тот лишь удивлённо пожал плечами — а что не так? Конечно, он уже в курсе об инциденте с корпоративом. Кто, если не Йохан. И пытается меня подстёгивать этим.       — Ну, или знаете, сейчас модно дарить впечатления: прыжок с парашютом, туры однодневные, мастер-класс по игре на барабанах… — продолжала Ханна.       — Ну, прыжок с парашютом хоть завтра организуем, — снова влез Роттендорф. — Вертолёт есть, парашют найдём, поговори с Кейтрин — пусть сбросит его нам на крышу. А там я позову Кифера — научит играть на барабанах, и бесплатно.       — Ну Йохан, хватит! — огрызнулась Ханна. — Что ты критикуешь всё? Если не нравится, сам предлагай.       — Да я не критикую, — с наглой усмешкой ответил тот. — Я же наоборот… А ты с чего вдруг так заинтересована в подарке Аллесбергу? Недавно ты глаза закатывала при его упоминании.       Ханна вдруг порозовела, глупо разулыбалась и смущённо опустила взгляд в пол. Три пары глаз удивлённо уставились на неё в ожидании объяснений. Она заметила наше замешательство и воскликнула:       — Что?! Ну просто… Просто Кейтрин сводила меня в ресторан, мы хорошо провели вечер… Поговорили, там, ну… Про Хартмана она объяснила, про работу в последнее время рассказала, вот…       — А-а… — протянули мы с пониманием, кивнули и отвели взгляд. Да уж, Кейтрин умеет к ней подход находить. Мы до неё никогда не видели, чтобы Ханна так плыла — она обычно собранная, энергичная и слабости вообще не показывает.       — Может, подарим просто сертификат в книжный? — возвращаясь к прежней теме, робко подала голос Линда, перебирая в руках подол халата. — Он же умный. Или билет в театр. Главные врачи любят театр, наверное…       — Откуда ты знаешь, что любят главные врачи? Ходила с ними в театр? — продолжал с издёвкой Йохан.       — Ну, я просто предположила… — тихо ответила та, краснея.       — Кёлер, а ты что молчишь? — обратился Роттендорф уже ко мне. Я оторвал взгляд от блокнота, встретился с его ухмыляющимся взглядом. — Что мы тут гадаем? Тебе-то уж получше нас должно быть известно, что Аллесбергу дарить.       Я вздохнул, снова посмотрев на каракули в блокноте.       — Всё упирается в бюджет. Мы даже не обсудили сумму подарка. Если мы со всех соберём по десять евро, то как раз наскребём на какую-нибудь безделушку. А если хотите что-то приличное, надо решать сейчас.       Йохан, глядя на меня, чуть заметно повёл проколотой бровью: «Ну что, командир, решай».       — О, а давайте я соберу со всех деньги, а Стефан выберет и купит? — предложила Ханна. — У тебя же выходные будут, сможешь?       Но я её уже особо не слушал — а с изумлением наблюдал за Йоханом, который вдруг перестал жевать, изменился в лице и напряжённо заглядывал куда-то мне за спину. Я не удержался и обернулся — в нескольких метрах от нас стоял Альберт, делая вид, что изучает расписание на стене, но явно прислушивался к разговору. Интересно, давно он тут? И зачем? Вызывные табло починились сами собой?       — Смогу, не проблема, — я вернул взгляд Ханне.       — Кстати, что всё-таки насчёт кино? — с горящими глазами спросила она. — Мы, кажется, в ближайшие дни по вечерам свободны, у Стефана вообще выходные. Ну?       Опять повисла пауза. Линда опустила взгляд в пол, Йохан закатил глаза, а я уткнулся в блокнот.       — Ну что опять?! — Ханна всплеснула руками. — Что на этот раз?       — Ханна, ты же знаешь нас… — Линда слегка улыбнулась. — У кого дела, у кого семья, у меня кот…       — Я бы пошёл, но у меня репетиции сейчас по вечерам… — Йохан почесал затылок. — И потом, в кино сейчас такая дрянь идёт.       — Я в кино не хожу, — отозвался я, не отрываясь от блокнота. — Там люди.       — Вечно вы так! — надулась Ханна, фыркая. — Сразу какие-то отговорки находятся!       — А почему ты Кейтрин не предложишь? — уточнил Йохан, рассматривая свои ногти.       — Да она опять работает, — прорычала на выдохе Ханна, закатывая глаза. — Там фильм хороший идёт, а мне идти не с кем.       — А почему бы и нет, — сзади раздался голос, я обернулся. За мной в паре метрах остановился Альберт с лёгкой улыбкой. Руки в карманах хирургички, вид непринуждённый. Он сквозь меня посмотрел на Ханну: — Я бы сходил. Если, конечно, компания подберётся.       — Альберт, ты серьёзно? — с радостным удивлением спросила та. — Вот, люди! А у вас всё дела какие-то.       Я проследил за взглядом Йохана, который опять помрачнел и напрягся, прожигал взглядом исподлобья Альберта и задумчиво поджимал губы.       — А ты с каких пор любишь массовые мероприятия, Герц? — уточнил Роттендорф, прищуриваясь. — Я думал, что ты предпочитаешь одиночество. Как наш уважаемый заведующий, кстати.       Он кивнул, указывая подбородком на меня.       — Я разносторонний, — Альберт обогнул меня слева и встал напротив нашего полукруга, теперь видя лица каждого. — Тем более правда фильм идёт хороший, про врачей, про любовь, все дела. Ханна, ты на него хотела сходить?       — Ну… Да? — отозвалась она, почему-то смутившись.       — Про любовь? Мы пойдём на любовь? — тихо уточнила Линда.       — Да не важно! — Ханна с энтузиазмом отмахнулась. — Главное, чтобы мы собрались. Стефан, ну ты хоть поддержи! — она посмотрела на меня.       Я молча встретился с её взглядом, полным надежды. Потом посмотрел на мягко улыбающегося Альберта. Потом — на тяжёлый взгляд Йохана из-под тёмных век. В его глазах застыл немой вопрос. Скорее всего, обращённый ко мне. Я вздохнул и пожал плечами:       — Я пас. Идите без меня. Хочу провести выходной в тишине.       Ханна вздохнула, всплеснув руками.       — Жаль, — послышалось от Альберта. Он почему-то задержал на мне взгляд.       — Ну тогда мы с Альбертом сходим, подумаешь! Да, Альберт? — усмехнулась Ханна. Йохан молча перевёл свой многотонный взгляд на неё, с таким же немым вопросом. Она, кажется, его не замечала, или по крайней мере старалась не замечать.       — Ну, я тоже подумаю… — сказала Линда, на секунду обменявшись взглядами с Роттендорфом, и улыбнулась Ханне.       — Хорошо! На вас двоих вся надежда, — Ханна благодарно приобняла скромняжку Фогель за плечи, а та едва устояла на ногах, тихо охнув и машинально поправив съехавшие очки.       — Ладно, всё, хватит болтать, — я захлопнул блокнот и замахал рукой, — Идите работать. Встретимся на инструктаже.       Все со вздохом закивали, разбрелись — кто куда. Линда ушла в приёмное, Ханна — на второй этаж в реанимацию, Альберт плывущей походкой рассекал коридор в обратном направлении. Я собирался выпить кофе и заняться документами, но, оставшись без лишних глаз, меня за локоть схватил Йохан и оттащил в сторону, склонившись к моему уху:       — Чё, может Герцову сыну тоже подарить что-то? — в его приглушённо шипящем голосе слышался очевидный сарказм.       — От тебя сухарями воняет, не дыши на меня, — я отпихнул его локтем, синхронно с ним обернувшись на удаляющуюся фигуру Альберта. — Ты о чём вообще?       — Альберт в последнее время — прям передовик. Табло чинить вызывается, протоколы хвалит, массовик-затейник — в кино с Ханной согласился, — пояснил он так же тихо, посмотрев на меня.       — И что? — не понимал я.       — Эх Кёлер, Кёлер… — Йохан вздохнул, сунув руки в карманы. — Не находишь странным?       — К чему конспирация? — я усмехнулся его заговорщической интонации.       — У нас сейчас везде уши, — он ещё раз бросил взгляд в ту сторону. — Охрана, блин.       — Йохан, иди в реанимацию, — сказал я, со строгой усталостью посмотрев на него. — Хватит паранойить. Я занял его место, но он хотя бы не бубнит, как Куаныш. Хочет чувствовать себя нужным в отделении, иначе папаша его совсем сожрёт.       — Дело тут не в его папаше…       — А в чём? — я скрестил руки и ухмыльнулся.       — Понять бы…       — Всё, иди, — отмахнулся я и развернулся, исчезая в ординаторской. — Подумай о чём-нибудь умном.       Пустая ординаторская встретила меня полумраком из задёрнутых штор. Я открыл окна, чуть сощурился от света. Потом пошёл к кофеварке, наконец растормошить себя дозой кофеина. Несколько минут я возился с фильтрами в ней, ворчал, что нихрена её не чистят после использования, потом плюнул и достал банку растворимого. Поставил чайник.       В какой-то момент дверь за моей спиной щёлкнула, я обернулся и увидел на пороге Альберта. Он на секунду застыл, словно не ожидал тут увидеть меня, а потом улыбнулся:       — О, а я думал, тут никого. Не помешаю?       — Уже помешал, — сказал я, вернувшись к своему занятию, выдержал паузу. — Шучу. Заходи.       Я чувствовал спиной взгляд, слышал его медленные приближающиеся шаги, он остановился рядом.       — Доктор Кёлер, не знал, что вы пьёте растворимый, — несколько секунд наблюдая за мной, констатировал он. — Я думал вы ценитель.       — Альберт, давай без этого твоего, — выдохнул я, чуть закатывая глаза от его наигранной официальности. — Кофеварка забита, мне лень её вычищать за других. Кофе будешь? — лениво уточнил я, на секунду посмотрев на него и пытаясь понять, почему он тут завис.       — Буду, если угостишь, — хмыкнул тот, наваливаясь бедром о край столешницы. Я молча достал вторую кружку.       — Учти, что это единоразовая акция, — сказал я, разливая кипяток. — А то решишь этим пользоваться, а я в кофевары не нанимался. И кофе здесь дрянной, имей в виду.       — Я заметил. Но твой кофе, кажется, пользуется спросом. Хеннинг говорит, что ты единственный, кто делает это так, чтобы это можно было пить, — Альберт усмехнулся, чуть склонив голову.       Я лишь фыркнул, мотнув головой.       — Хеннинг слишком вежливый, чтобы признаться, что мой кофе — полная хрень.       Сделав кофе, я молча протянул Альберту кружку. Он как-то неловко взялся за неё и в попытке перехватиться лишь запутался в моих пальцах. На секунду я почувствовал незнакомое тепло его кожи. Герц как-то виновато улыбнулся, а я отдёрнул руку быстрее, чем следовало, взял свою чашку и, предпочтя не обращать внимания, ушёл к дивану, примостившись на его скрипучем подлокотнике. Альберт сел рядом на диван. Я смотрел, как он делает глоток, как всё-таки морщится, но ничего не говорит. Я усмехнулся про себя.       — Слушай, Стефан, я тут недавно читал твою старую статью… — спустя полминуты молчания начал Альберт, — Ну, которая пару лет назад в «Анестезиологии» выходила, про послеоперационную аналгезию у торакальных пациентов.       — М-м, и где ты её откопал? — я удивлённо приподнял бровь, потягивая кофе. — Я думал, что она давно пылится в университетской библиотеке.       — В сети есть архив. Пробивал там кое-что по протоколам.       — И как, помогло заснуть?       — Наоборот. Заставило задуматься, — он пожал плечами и развернулся ко мне вполоборота. — Там есть абзац про альтернативные схемы. Ты упоминаешь комбинацию, о которой я раньше нигде не слышал. Ты сам придумал? Это сработало на практике?       — Сработало, — я задумчиво покачал головой, пытаясь вспомнить, о чём хоть писал. — Но с оговорками. Не всем пациентам подходит, нужна хорошая предоперационная подготовка. Если тебе интересно, могу скинуть ссылки на исследования, если найду.       — Давай, — Альберт кивнул, чуть улыбнувшись. — Я вообще заметил, что в твоей практике протоколы часто отличаются от стандартных. И результаты лучше. Теперь ты их вводишь в отделении. Насколько помню, ни я, ни кто-то из старших этому не учили.       Я помолчал, болтая кофе в кружке, и пересел поудобнее, загнув одну ногу под себя.       — Не я первый, не я последний. Просто переработал протоколы под нашу специфику. Ничего особенного.       — Вот именно что особенного… — тихо сказал Герц и сделал длинную паузу, будто подбирая слова. Его голос стал ещё тише и мягче: — Ты не замечаешь за собой, да? То, что для тебя «просто переработал», для других — уровень диссертации.       — Диссертации пишут те, кому есть что доказывать. Мне — уже нет. Я своё отписал.       — Зря ты так. У тебя есть чему поучиться, если честно. Я наблюдал за твоим ведением пациентов после трансплантации. Там каждая деталь продумана. Это уже не шаблон, а настоящее искусство врачевания.       — О, ну и слова! — я громко усмехнулся, чувствуя, как начинает раздражать этот разговор. — Побереги их для чего-нибудь другого. Ничего сложного нет. Стандарты — это, конечно, база, но каждый случай уникальный. Тебе ли не знать.       — Но ведь большинство предпочитают действовать по шаблонам — меньше ответственности. А ты её не боишься?       Я снова усмехнулся:       — Альберт, меня засунули на должность, целиком состоящую из ответственности. Если я буду её бояться, мне стоит сменить профессию.       — Да, в общем, ты прав… — согласно протянул тот.       Я молча отвёл взгляд. Мне было неловко разговаривать о таких вещах с человеком, у которого я вырвал из рук должность. Странно, что он не обиделся, как Алиев. Альберт чуть помолчал, делая несколько глотков кофе, и после снова посмотрел на меня, словно прочитал мысли:       — Слушай, я знаю, что в ординатуре я тебя много донимал и был предвзят. Ты уж прости меня, просто я знал, что ты талантлив, и хотел видеть, на что ты способен. Ты заслужил эту должность — это правда. Не слушай никого. И я не хочу враждовать с тобой на профессиональной почве, наоборот — я бы хотел сотрудничества.       — Ты сегодня в ударе, Герц, что случилось? — усмехнулся я, пропуская мимо ушей его комплименты. Облокотился на спинку дивана, подперев голову.       — Ничего. Просто нравится разговаривать с умными людьми. И я слышал, как некоторые нелестно отзываются о тебе. Подумал — а хорошее тебе что-нибудь говорили вообще? Хорошего же гораздо больше.       — Нет, Альберт, — я сдержал улыбку, сделав глоток кофе. — Я признанный засранец.       — И непризнанный гений, — добавил тот.       Я поморщился. Не люблю, когда мне льстят, даже искренне.       Альберт отставил кружку на журнальный столик и наклонился чуть ближе:       — Меня заинтересовали твои протоколы. Нестандартные подходы, интересные решения, мне даже есть, что предложить. Может, обсудим это в неформальной обстановке? Тут напротив открылась кофейня, где, говорят, кофе не похож на растворимую бурду…       — А чем тебе наш кафетерий не нравится? — спросил я.       — Ну, знаешь, тут больничная суета, все дела. Хочется иногда чего-то другого, где можно просто быть собой.       Я тихо вздохнул, задумчиво отведя взгляд. Мне нечего было ему ответить.       — Я не знаю… Это всё не совсем по мне. Не могу ничего обещать. У меня выходные, и я планировал…       Я не успел договорить — дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась и влетел запыхавшийся Йохан с телефоном в руке.       — Кёлер, ты здесь! Там Ханна зовёт тебя, срочно по оборудованию… — с порога начинает он и запинается, заметив Альберта. Взгляд его перебегает с него на меня, оценивая ситуацию. Голос становится холоднее, глаза сужаются: — Герц, а тебя Алиев ищет. Говорит, вы должны идти в операционную.       — Уже иду, — спокойно произносит Альберт, кивает и встаёт, напоследок обернувшись на меня: — Ну ты подумай над моим предложением, Стефан, я серьёзно. Я думаю, тебе будет интересно.       Он неспешно проходит мимо Йохана и плавным шагом выходит из ординаторской в сопровождении его взгляда. Йохан ещё с секунду смотрит ему вслед и поворачивается ко мне.       — О чём это он? — спросил Роттендорф.       — О протоколах, — со вздохом ответил я. — Хочет что-то обсудить про них. А что?       — Мгм… — Йохан потёр затылок, недоверчиво промычав. — Протоколы у него. Табло бы починил для начала.       — Ты что ко всем цепляешься сегодня? — поинтересовался я.       — Не цепляюсь я. Папаша у него тот ещё фрукт, и этот туда же, — буркнул тот. — Пошли уже, там аппарат ИВЛ сбоит, а Ханна стоит на ушах.       — Пошли, посмотрим, — я залпом допил кофе и вместе с ним покинул ординаторскую.       Единственная нелюбимая часть моей работы — бюрократия. Мне её хватало и без должности заведующего, а теперь она сыпалась на меня тоннами. Чего только там не было! Заявления, отчёты, протоколы, жалобы, угрозы, приглашения — и всё это валилось в урну под бюллетени, которую я под шумок утащил из магазина у дома и приколотил у двери с гордой табличкой «Заведующий отделением анестезиологии и реанимации доктор Стефан Кёлер». Легче от этой урны не стало, но Йохан заценил. Только вычищать её иногда забываю или ленюсь. Но документации в стопках всё равно стало раза в два больше. Вдобавок ещё надо ставить везде подписи, на которые никто в здравом уме особо не смотрит. Подпись в этой строчке, в той строчке, в том бланке, в этом поле, на обратной стороне, тут, там — на лбу себе ещё поставь. Не выдержал и в первые же дни заказал себе факсимиле. Дело пошло быстрее.       В следующий раз встретились на инструктаже — ещё одном элементе бюрократии, придуманном в бреду. Ходи, не ходи — у всех всё мимо ушей. Надеюсь, что мои хотя бы знают, где в отделении огнетушители и запасные выходы. Мы с Йоханом пришли в конференц-зал пораньше, заняли места, решили пока перекусить, заранее об этом позаботившись. Линда усвистала в операционную, Ханна опаздывала. Как я и ожидал, на инструктаж пришло совсем немного. Знакомых я мог пересчитать по пальцам.       На передних рядах сидели медсёстры из планового приёмного, о чём-то шептались и бурно жестикулировали. Чуть дальше большой кучей расселись ординаторы, создавая фоном жужжание пчелиного роя, разносящееся эхом по полупустому залу. Много пришло врачей из терапии, из хирургов — почти никого. Меркель и Спрингборн показательно сели на первый ряд в гордом одиночестве.       Мы же сидели на дальнем ряду. Йохан, нацепив на голову наушники, дулил энергетик с очередной порцией сухарей, а у меня за него, глядя на это, болел живот. За мой кофе со злаковым батончиком желудок как будто тоже спасибо не говорил, но это было хоть как-то по-божески. На сцене сновал наш уважаемый главврач, настраивал проектор и технику, метался с бумагами — у него там царил свой контролируемый хаос. Я мог только наблюдать за этим без явного интереса.       Боковым зрением я уловил мелькнувшую у входа мятную хирургичку, и через несколько секунд слева от меня на соседнее кресло сел Альберт, тихо поздоровавшись. Я лишь кивнул, стараясь не замечать, как справа напрягся Йохан, тут же приподняв один наушник и на короткий миг даже перестав хрустеть. Что с ним происходит вообще?       Ещё через две минуты, перед самым началом, прибежала Ханна. Села рядом с Альбертом, здороваясь с нами через него. Герц приветливо улыбнулся ей, и они увлеклись обсуждением похода в кино. Я не слушал, а Йохан как будто всё время напрягал слух, стараясь ничего не упустить в их разговоре.       — Может местами поменяться хочешь? — съязвил я, наклонившись к его уху. Он только нервно отмахнулся от меня.       Когда ему надоело подслушивать, он тихо шепнул мне:       — Главный сегодня на взводе, заметил?       Я оторвал взгляд от экрана телефона с открытым на нём судоку и посмотрел в сторону сцены. Даже отсюда я видел, как Хартман нервно сводит брови к переносице и как напрягаются его плечи, пока он вчитывается в стопку листов у себя на столе. Как беззвучно по тексту двигаются его губы. До этого он эти листы уронил на пол и судорожно собирал, и почти до смешного одна из постовых медсестёр с передних рядов кинулась помогать ему. Он неловко поблагодарил её и тут же вернулся к своим делам, оставив её в наивно искреннем разочаровании.       Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли тени. Не выспался? Или просто переработал, как всегда. Я поймал себя на мысли, что уже давно не видел его так близко.       — Он первый раз читает инструктаж всей больнице, можно понять, — безучастно предположил я, покачав головой. Йохан понимающе кивнул и вернулся к сухарям, запах и звук которых уже начинали меня раздражать.       И я практически был уверен в том, что дело даже не в зачитывании инструктажа. Для Хартмана тема пожарной безопасности — одна из самых щепетильных. Он, сколько его помню, всегда боялся её — боялся, что эти знания могут пригодиться. Хартман, который всё время в операционной сталкивается с непредвиденным и умеет справляться с происшествиями. Если честно, я не знаю, откуда этот страх в нём взялся. Интерес и понимание боролись у меня внутри с нежеланием задумываться об этом сейчас. Но я готов был поклясться в том, что его озабоченность перед инструктажем крылась именно там.       Весь инструктаж Ханна и Альберт оживлённо прощебетали, Йохан — проспал. Я пытался слушать хоть как-то, из последних сил держа глаза открытыми, и всё время клевал носом. Вдобавок мёрз от работающего как в последний раз кондиционера, под которым мы сидели, кутался в халат и то и дело передёргивал плечами.       — …Если вопросов нет, на этом всё, — услышал я заветную фразу из уст главного и сразу ожил, попутно ткнув Йохана в бок. Он разлепил глаза, непонимающе оглядываясь. — Кто ещё не расписался о присутствии, подойдите, отметьтесь.       До нас на задних рядах, конечно же, бланк о посещаемости не дошёл. Мы, как компашка студентов-аутсайдеров, лениво поплелись расписываться.       — Стеф, — когда я ставил подпись, услышал своё имя в до боли знакомой форме до боли знакомым голосом, и поднял взгляд. Хартман застыл по другую сторону стола с какой-то проницательностью в глазах, даже какой-то надеждой, которую, казалось, сам не предполагал. Как будто даже не ожидал, что я посмотрю на него. — …Привет.       Это всё, что он сказал.       И я молча кивнул в ответ. Не мог выдавить из себя ничего больше.       — Стефан, ты идёшь? — окликнул меня Альберт, уже уходящий вслед за незамолкающей Ханной и обернувшийся для верности.       — Иду, — со вздохом ответил я и протянул Хартману бланк. Он забрал его у меня из рук — и как будто ждал чего-то ещё. Ждал, но не смел ни спросить, ни понадеяться. В его глазах было столько всего одновременно, что у меня слабо защемило в груди. Я взглянул на него вполоборота напоследок, первым отвёл взгляд — и быстрым шагом удалился из зала за своими.       Чувствовал, как он до последнего смотрит мне в спину. Не обернусь ни за что. И не подумаю даже.       В последнее время мы почти не виделись. Не считая собраний у него, этого инструктажа и той его глупости после корпоратива. Ни операций, ни разговоров в коридоре, ни обходов. Странно ощущается, хотя, кажется, сейчас это в рамках нормы. Графики, наверное, не совпадают.       Я знал, что это неправда.       Просыпаться без будильников — пожалуй, единственное, что я по-настоящему ценю в выходных. Помню, что не включал свет вечером, когда зашёл в квартиру, почти наощупь добрался до кровати. Не помню, как заснул. Беспамятно, тихо, без кошмаров. Идеально.       В моей двушке в старом доме высокие потолки, дышащие ветром тонкие стены, скрипучий паркет и батареи, которые никогда нормально не справляются со своей функцией. Сквозь шторы пробивается слабый дневной свет. Пасмурно. Я спал, уткнувшись лицом в подушку и побольше замотавшись в одеяло. Уже просыпался.       В квартире привычно пахло пылью и моим почти незаметным аромадиффузором с запахом миндаля. Капал в ванной кран, за стенкой слышался еле различимый разговор соседки с кем-то по телефону на белорусском. Соседи сверху уже затеяли приборку — слышу по гулу пылесоса и скрипу мебели. Жизнь в этом доме текла своим старческим чередом. Я, наверное, самый молодой и самый тихий сосед среди всех. Меня и дома-то часто не бывает.       Я под скрип кровати перевернулся на спину, потирая ладонями лицо, и несколько минут втыкал в потолок. В голове было удивительно пусто, настолько, что почти звенело в ушах. Хорошая пустота, без лишних мыслей, без тварей из подсознания. Такая редкость, мать его.       Потом нашарил на тумбочке свои очки и телефон, пролистал ленту. Ханна, как обычно, с утра уже набегалась — выложила фото с пробежки, в лёгком комбинезоне несмотря на ветреную погоду за окном, счастливая и растрёпанная. У Йохана фотографии с прошедшего концерта. Он в гриме, с гитарой, взгляд полный уверенности, как будто готов сожрать всех своих поклонниц в зале. Такой он редкостный кадр, даже и не скажешь, что он кроме сцены ещё и стоит часами в операционной. Линда же выложила кота, спящего на её ноутбуке в свете гирлянды. Всё как всегда.       Я поставил лайки всем подряд, механически. Потом наткнулся на пост Хартмана. Какая-то очередная встреча, он среди каких-то людей, улыбается, в костюме, при параде, раньше он так почти никогда не одевался. Он стал похож на мужчину — делового, серьёзного, харизматичного начальника. Ему, похоже, всё-таки пошла на пользу эта должность. Его страница вообще смахивала на официальный инстаграм больницы: посты только по делу, на определённую тему, почти обездушенные, ничего в них личного. Если он переименуется в «Вивантес Нойкёльн», никто не заметит подвоха. Он правда хочет такое постить? Или его вынуждает нынешнее положение?       Я задержался на этом фото дольше, чем стоило. Палец завис над экраном. Лайк я не поставил. Это было бы слишком… слишком лично. Не хотелось отсвечивать у него и напоминать о себе. Ну хоть у тебя всё хорошо, подумал я. И пролистал дальше.       Вставать с постели не хотелось. В квартире было прохладно, как всегда. Но организм требовал кофе и движения, и я, накинув тёплый халат, шатко поплёлся в ванную. Доски в коридоре жалобно стонали от каждого моего шага. Включил погромче музыку — пусть соседи знают, что я сегодня дома. Из колонки заиграли Panic! At the Disco, Mindless Self Indulgense и ещё какая-то инди-хрень. Я подпевал в шуме воды, фальшивил, не слыша себя. Отмокал в полумраке под горячей водой, пока она не кончилась. Потом я ещё долго смотрел в свете единственной тусклой перегорающей лампочки в ванной в запотевшее мутное зеркало на мокрые рыжие патлы, свисающие на лоб. Долго озабоченно осматривал и трогал пальцами лицо, голые плечи — не высыпало ли меня опять. Не впечатлило, но и не расстроило — хотя бы кожа чистая. И так это проклятье в виде веснушек по всему телу клеймит меня каждый божий день.       — Ну и видок, — вздохнул я в отражение, небрежно вытерев голову полотенцем, что спровоцировало там взрыв на макаронной фабрике. Хотя бы седина не появилась до сих пор, хотя после этой недели должна была.       Отражение тактично промолчало. Оно вообще неразговорчивое.       Я надел халат поверх голого тела и поплёлся на кухню, шлёпая босыми ногами по паркету.       Первым делом я наткнулся на забытую всеми записку: «Купить: хлеб, молоко, нормальный кофе». Скомкал её и выбросил. Нормальный кофе — это иллюзия. Как и нормальная жизнь. Она относительна.       На завтрак у меня — яичница с помидорами и кофе. Сегодня остался без тостов, но сойдёт. Единственное живое в квартире существо, — кактус, — смиренно чахло на подоконнике среди стопок пыльных медицинских журналов и немытых кружек. Холодильник каждый день пел ему утешающую оду, тарахтя так, словно сейчас взлетит. За окном под порывами ветра мне махало ветками скрюченное дерево, которое старше меня раза в три, если не больше, и меня ещё переживёт. Сковородка шипела и плевалась маслом, на соседней конфорке булькал кофе в турке. Джимми Юрин из колонки пел какую-то откровенную похабщину на английском, а мне даже хватало совести ему подпевать, не задумываясь. Получался полноценный оркестр под руководством лопатки в моих руках. Когда завтрак был готов, я сел за стол и выключил музыку, чтобы не мешала.       И тут неожиданно тишина шквалом обрушилась на меня. Не такая, как утром. Теперь она была ощутимой, липкой, тяжёлой. Притом всё ещё шумел соседский пылесос, гудел мой старый холодильник, часы тикали над столом, капал кран в ванной. А мне казалось, что я один во всём мире. Было не по себе.       Я застыл над дымящей сковородкой. Попытался сбежать от накатывающего ощущения, что мне некуда себя деть. Я взял телефон в одну руку, вилку — в другую, и под монотонное вычищение почты стал завтракать. Жевал яичницу и не чувствовал вкуса. Просто двигал челюстями, чтобы занять себя. Телефон в руке был как спасательный круг — если смотреть в него, можно не замечать, как в голове заводится эта противная мыслительная шарманка. Отвратительнейшая привычка, обязательно научусь когда-нибудь есть без телефона. Когда-нибудь. Когда мыться и готовить в тишине тоже станет приемлемо.       Каких только писем я не нашёл. Я не чистил почту последние года четыре — там и попытки коллег достучаться, когда я очередной раз не брал телефон и не отвечал на сообщения, и рабочие письма, какие-то псевдо-важные документы, ответы на статьи, даже приглашения на работу от других больниц, штуки три. Прислали в год, когда я выпустился из ординатуры. Тогда даже в моей Альма-матер Шарите вспомнили про меня, пригласили работать в университетскую клинику. Я от всего отказался, остался в Вивантесе. Дурак ты, Кёлер. С другой стороны, там я бы вряд ли уже заведовал отделением. Ну, а вообще-то я бы и не расстроился.       Откинувшись на спинку стула и прижав к груди колени, я допивал кофе и опять залез в инстаграм. Всё листал, листал, ставил лайки, читал новости, в голове ничего не задерживалось. Мысли сами собой возвращались к подарку, который я «обещал купить», и который на самом деле уже несколько дней ехал ко мне. Я заказал хороший ежедневник. Кожаный, тёмно-синий, под старину, с ручкой в комплекте. Дорого, солидно, под стать нынешней должности и образу адресата. И совершенно безлико. Не создаётся впечатление, что я как-то эмоционально вкладывался в выбор.       Кого я вообще обманываю? Делаю вид, будто совсем забыл, что день рождения у него второго ноября, в четверг. Будто не знаю, что ежедневников у него этих навалом, а он в них ничего не пишет, потому что всё есть в телефоне, в заметках, в своей голове. Будто не знаю, что на самом деле он бы хотел получить в подарок. Что не нужны ему эта официальность и дорогие подарки. Что он куда больше бы обрадовался даже обычной фотографии в рамке, даже одной коробке пиццы, если бы я принёс её к нему и мы бы посидели, как раньше. Без формальностей, неловкости и этого невидимого, но ощутимого всеми фибрами души напряжением между нами.       Он ведь никогда не был таким — он не носил костюмы, не был серьёзным мужчиной, не любил бюрократию, горел только операционной. Обожал свою джинсовую куртку с меховым подкладом, на смену которой пришло это идиотское солидное пальто, любил авантюры и приключения, никогда на месте не сидел. А теперь он ходит с умным видом, при галстуке, имеет свой кабинет, а синюю хирургичку надевает только в оперблок. Ему это идёт. Идёт, но, кажется, самому непривычно.       Но… Не могу утверждать наверняка. Почти четыре года — срок немаленький. Именно столько мы не видимся вне работы, не заводим непринуждённых дружеских разговоров, не знаем ничего о жизни друг друга. Могу ли я с уверенностью говорить, что у него не изменились вкусы? Люди меняются. Или не меняются, но отдаляются. Да и ему сейчас стукнет тридцать три, а такие, как он, в это время обычно поворачиваются, начинают думать о карьерном росте, о построении семьи, об обычной, общепринято нормальной жизни. Но она ведь относительна, да? Меня вот в тридцать три так и не повернуло, но и я — не он. И я боюсь, если подарю ему что-то личное, то он подумает… Ну, мало ли что он подумает. Что я его простил? Что я снова готов впустить его в свою жизнь? Что я слабый и на самом деле скучаю по нашей дружбе? Это ведь не просто слова — в этом году ей было бы пятнадцать лет. Это почти половина нашей жизни. Люди в браке зачастую столько не живут.       И я боялся не только того, что он подумает. Я боялся, что если сделаю шаг, то в самом деле уже не смогу остановиться. Сам начну ждать, надеяться. А это хуже, чем просто ничего не чувствовать. Вдруг ещё дам слабину и снова подпущу его ближе, чем стоит.       Пальцы сами собой опять привели меня на его страницу. У него там — только работа, мероприятия, редкие фото с коллегами. Никаких намёков на то, кто он есть по-настоящему. И я не знал, что меня тревожит больше: что я знаю, какой он на самом деле, или наоборот — теперь совсем не знаю его.       А может ему и правда этот ежедневник нужнее. Может, не нужно ему ничего личного. Так что пусть лучше подарок будет от коллектива. Так проще. Никакой личной неловкости, никаких намёков, никаких «что он подумает». Скинемся все, вручим — и свободны. И мне не жалко денег на это, у меня не убудет, я бы даже не просил ни с кого. Но чтобы было честно — от всего отделения, а не от меня, который прикрывается им.       Гениально, Кёлер.       Чтобы не думать об этом, я решил занять себя делом — меня почти неделю ждала коробка с новёхонькой хорошей кофеваркой, которую я купил в приступе внезапной щедрости после повышения. Гулять так гулять. Кому корпоративы, а кому — покупка техники.       Я переоделся в растянутую чёрную футболку с принтом неизвестной мне рок-группы и сверху кофту на молнии. Сидя без движения после горячего душа замёрзнуть было как раз плюнуть. Особенно когда в оконных рамах гудел ветер и по квартире гулял слабо заметный коварный сквозняк.       Кофеварка была красивая. Блестящая, стильная, с кучей кнопок и режимов. Сто евро, Карл! Сто евро за надежду на хороший кофе по утрам, чтоб как из кофейни.       Разбирался я с ней долго — наконец-то мои мысли заняты чем-то дельным, кроме раздражающего потока рефлексии. На полу в кухне передо мной расстелилась инструкция, вокруг разложились детали, чашки, фильтры, я перебирал их, рассматривал. С таким упоением я разбирался в этой конструкции, словно мне закупили партию новых аппаратов ИВЛ. Потом я насыпал в машинку кофе, залил воды, нажал кнопку. Кофеварка загудела, запыхтела, и через время, когда я устал уже ждать, выдала мне чашку американо.       Я с замиранием сделал глоток — и тут же закашлялся, сморщился, чуть не заплевавшись. Горечь осела на языке, оставив после себя противное послевкусие.       — Господи, ну и дрянь! — выругался я на машинку, выплеснув содержимое чашки в раковину. — За сто евро могла бы и получше.       Кофеварка молчала. Наглое железо.       Может, с молоком было бы и лучше, но молоко кончилось утром. И вряд ли бы оно спасло положение.       Я тяжело опустился за стол, сложил на него локти, с ненавистью глядя на свою бесполезную покупку. Что делать теперь с ней? Продать? Лень. Выкинуть? Жалко что-то… Главный вариант — оставить пылиться на кухне в качестве декоративного элемента, чтобы привносила каплю неуместного модерна в мой старомодный интерьер. В общем, смысла в ней оказалось немного. Дешманские кофеварки в наших ординаторских и то лучше кофе делают.       Я сидел так, подперев голову рукой, всё думал. Никогда не покупал себе сложные приблуды на кухню — и вот опять. Но, может, я рано списал её со счетов?       В холодильнике у меня валялась туша курицы, присланная знакомыми с фермерского рынка. «Деревенская, настоящая, не то что в супермаркете». Лежала и ждала своей участи, а мне всё некогда было ей заниматься. Я курицу вообще не люблю. Мясо никакое, возиться с ним — ещё хуже. Но куриный бульон… Это еда богов. Это почти панацея. Однако варю я его редко — лень вылавливать курицу из него. По той же причине никогда не беру его в кафетерии — там всегда плавает мясо. Это как кофе в турке. В ней нет фильтра, в чашке всё время плавает кофейный жмых. Но если есть фильтр…       Я посмотрел на кофеварку — словно пытался заглянуть ей в душу. Идея была странная и почти навязчивая, что уже не попробовать я не мог. Хуже ведь уже не будет.       Я тщательно вычистил кофеварку от гущи. Курицу разобрал на части с маниакальным усердием, порезал помельче, затолкал первую партию в резервуар и залил водой. Включил режим, чтобы барахлила подольше. Давай же, техника, служи людям!       Через какое-то время из кофеварки понемногу закапала золотистая жидкость. Я с неподдельным интересом рассматривал то, что оказалось у меня в чашке, потом решился попробовать. Действительно бульон. Это была победа. Победа над техникой, кулинарией и здравым смыслом.       Понемногу вся курица была сварена и лежала огромной горой в тарелке. Бульон сидел отдельно в кастрюльке. А кофеварку я простил и оставил жить. Не знал, правда, что делать с этой курицей. Не выбрасывать же её? Раньше на неё с большим удовольствием слетался Хартман, аппетит после дежурств у него зверский… Он мог за вечер умять такую тарелку, не запивая бульоном. Даже сейчас мне виделось, как он жадно поглощает кусок за куском, едва успевая макать в какой-нибудь соус. Я лишь сидел напротив с кружкой бульона, медленно потягивая его, и молча за этим наблюдал.       — Вкусно хоть? — с тихой сдержанностью спрашиваю я. Если позволю себе улыбнуться — проиграю.       — Спрашиваешь, — с набитым ртом отвечает Хартман, — Ты лучше всех варишь курицу. Точно не будешь? — уточняет он, поднимая на меня взгляд — этот по-детски искрящийся взгляд, полный простого человеческого счастья. Глаза его становятся ясными, похожими на янтарь в свете солнца. Что-то всё-таки меня улыбало в этой беззаветной радости. Он сытый, довольный, скорее всего даже захочет остаться на ночь, попросит поменяться подушками и будет рассказывать что-нибудь интересное перед сном. Он ляжет на диване в гостиной, а я уйду в свою комнату. А утром он встанет первый, сделает завтрак, припрётся ко мне, разбудив, и принесёт кофе.       — Нет, не буду, — я со вздохом покачал головой. — Ешь.       Мы едим молча, не чувствуя никакого напряжения — лишь жгучее усталое желание побыть в тишине, но не одним этим вечером. Хартман стремительно опустошает тарелку, грызёт кости. Их хруст — единственный звук во всей квартире. Потом он с блаженным выдохом откидывается на спинку стула, потирая набитый живот. А я всё ещё смакую ту же кружку бульона.       — Какие у тебя планы на завтра? — как бы между прочим решает поинтересоваться он. Он знает, что у нас наконец-то совпали выходные.       — Не знаю, — тихо отвечаю я, опустив взгляд в кружку. — А у тебя?       Хартман молчит, как будто думает. Или ждёт.       — Может сходим куда-нибудь? — предлагает он.       — Куда?       — Куда хочешь. Хочешь, в кино?       Я выдержал паузу, подумал. Поболтал бульон в кружке.       — …Можно.       Губы на мгновение всё же дрогнули в улыбке, я закрыл глаза. Наваждение ушло. Передо мной были только полная тарелка курицы и пустой стул. И тишина. Я напряжённо сглотнул.       Как глупо.       Нужно немного подышать. С бульоном хочется свежего хлеба, варёных яиц и чеснока. И молока на кофе всё-таки было бы неплохо взять.       Я накинул пальто и вышел из дома. Холодный ветер дул в лицо, щипал щёки. Руки мёрзли почти до онемения. Я прошёлся по парку в гордом одиночестве, глядя на пустые скамейки и зажигающиеся фонари. Было безлюдно и почти хорошо. Редкие прохожие в сумерках торопились домой. Наверняка их кто-то ждёт дома, куда они возвращаются. Кто-то живой. Жена, муж, дети, кот, собака, хомячок. А я шёл с буханкой хлеба к бульону, который мне сварила кофеварка.       Вернулся только через час, сделав огромный крюк. Успел за пару минут до дождя заскочить в квартиру. Зажёг свет на кухне — старая жёлтая лампочка в пыльном торшере под потолком осветила всех её неодушевлённых обитателей. Я нажарил гренок, натёр их чесноком — запах разошёлся по всей квартире. Налил бульон в тарелку, прихватив с собой ещё зубчик чеснока. Ну сказка просто. Даже не пожалею о завтрашней изжоге после этого ужина.       Но тут меня отвлёк громкий стук в дверь — звонок у меня уже много лет не работал. Я вздрогнул от неожиданности. Редко кто-то обо мне вспоминает, чтобы стучаться, особенно под вечер.       Я, стараясь не скрипеть, подошёл к двери и осторожно заглянул в глазок, прежде чем открыть. Выдохнул. Это была соседка с лестничной клетки. Она стояла в халате поверх ночной рубашки, с седыми растрёпанными волосами, и тяжело вздыхала.       — Пан Стефан! Простите, что тревожу. Кот у меня убежал. Вы не видели? — спросила она, когда я открыл дверь, в надежде складывая руки в замок у груди.       — Нет, пани Стефания, не видел, — я, ухмыльнувшись, помотал головой. — Вы подождите, вернётся. Он же не первый раз уходит.       — Да, но… — она вздохнула, опустив глаза. — О господи, Мручек!       Я проследил за её взглядом. В её ногах как ни в чём не бывало крутился серый полосатый кот. Стефания схватила его на руки.       — Негодник! Зачем убегаешь, глупый? — в своей бабулечьей манере ругалась она и гладила его по голове. — Пан Стефан, извините нас! Слышу просто из-за стены, что вы дома.       — Я сильно шумел сегодня? — уточнил я.       — Нет, что вы! Наоборот радуюсь, когда вы приходите. Вас никогда не бывает у себя.       Я приулыбнулся, разглядывая на лице соседки неподдельное счастье от воссоединения с котом (я почти уверен, что он улизнул в подъезд минут на пять, не больше, а для неё это стало трагедией). Ох уж эти простые человеческие радости.       — Слушайте, есть у меня вашим котам угощение, — я вдруг вспомнил про гору курицы на столе. У Стефании шесть кошек, могу и их осчастливить, они в миг с ней разделаются. Я принёс с кухни полную тарелку мяса и вручил соседке в свободную руку. Она этой курице обрадовалась не меньше, чем её Мручек, который уже стал водить носом вокруг, повиснув у неё на плече.       — Ну и ну! Откуда столько курицы? Вы не едите? — спросила она.       — Бульон сварил, а мясо я не люблю, — отмахнулся я. — Забирайте.       — Ой спасибо! — сказала она и чуть замялась. — Слушайте, раз уж вы здесь… Можете мне давление померить? Нет у меня этой вашей штуки, да и не умею я. А у меня голова кружится что-то в последнее время.       — Ну… — я задумчиво посмотрел вверх, наваливаясь плечом на дверь и скрестив руки. — Мои услуги небесплатны, пани Стефания, и я обычно работаю только по вызову и в порядке очереди, а измерение давления не идёт отдельной услугой, только в комплекте с чем-то…       Я посмотрел на наполнившееся изумлением лицо Стефании, выдержав паузу. Она крепко сжимала рукой своего кота и уже что-то собиралась спросить, но я рассмеялся:       — Шучу я. Проходите, — я отошёл в сторону, пуская соседку к себе, и направился на кухню. — Давно кружится?       — Да с неделю, — вздохнула она, проходя за мной.       Я достал из шкафчика старенький механический тонометр. Стефания оставила кота с тарелкой курицы на полу и села на табурет.       — Давайте сюда руку. А давно вообще у врача были? — спросил я, надевая ей манжету.       — Да я уж не помню… Мне всё некогда идти. А тут вы как раз… В клинике я просижу полдня в очереди, а мне выпишут таблетки, которые у меня и так есть. Что вот делать?       Я молча кивнул, вставляя оливы стетоскопа в уши, и жестом попросил её молчать. Накачал манжету, послушал, глядя на тонометр.       — Сто сорок на девяносто, — сказал я, спуская воздух до конца. — Многовато для вас. А что назначали вам уже?       — Назначали, этот, как его…       — Каптоприл?       — Да, вроде его… Но я забываю иногда пить.       — Надо вам обязательно купить тонометр и мерить давление утром и вечером. И таблетки пейте, только если давление повышенное. Ну а так, соли есть поменьше. И волноваться поменьше.       — Да как не волноваться, если эти коты вечно разбегаются! — Стефания всплеснула руками, взглянув на умиротворённо поглощающего курицу Мручека. — Ой! А я ж суп на плите оставила и не выключила!       Она подскочила, сгребая кота вместе с курицей в охапку, и выбежала в коридор.       — Спасибо, пан Стефан! Я позже зайду!       Дверь захлопнулась, я снова остался один. Хотя бы курица уже без дела не лежит и не мозолит мне глаза.       Через час я выбрался на балкон покурить. Маленький, тесный, который иногда захламляется всякой хренью. Зато с него видно весь двор. Я опёрся на перила, затянулся, глядя на темнеющее небо в тучах. Воздух был влажный после дождя, дул промозглый ветер, волосы лезли в глаза. Я откинул их рукой назад и посмотрел вниз, где на асфальтированной площадке в свете одинокого фонаря, несмотря на холод и сырость, мальчишки из соседнего дома гоняли мяч, бегая по лужам. В окнах напротив загорался свет, закрывались шторы. Лаяла собака, бегающая с детьми по двору. Сзади вдруг хлопнула балконная дверь, я обернулся — с соседнего балкона высунулась Стефания, кутаясь в шерстяной кардиган и с трудом поджигая тонкую сигарету на ветру. Курит она редко, но метко, как сама выражается. За ней из квартиры потянулись на прогулку две кошки.       — Пани Стефания, — я улыбнулся, кивнув ей. — Вы это зря, конечно. Давление же у вас.       — Да ничего, — отмахнулась она. — Один раз можно.       Кошки Стефании сновали у неё в ногах, выгибая спину и жмурясь от ветра. Пару минут мы курили молча, глядя вниз на галдящих детей. Она сама о чём-то задумалась и едва заметно улыбалась.       — Одно удовольствие за ними наблюдать, да? — тихо спросила она, указав подбородком вниз.       — Мгм… — отозвался я, делая затяжку.       — Так жаль, что у меня так и не появилось детей… — хрипло вздохнула она, покачав головой, а потом посмотрела на меня: — Пан Стефан, а вы всё один, да?       — В каком смысле? — уточнил я.       — Вы молодой, такой красивый — рыжий, кудрявый, необычный… — она рассматривала меня, наклонив голову и прикладывая сигарету к губам. — В моей молодости у вас не было бы отбоя от поклонниц. До мужа у меня был роман с одним рыжим офицером, — она расплылась в улыбке, глаза её хитро блеснули. — Он шагу не мог ступить — все девушки в штабе только о нём и шептались. В итоге его у меня увела женщина из бухгалтерии. Ох и долго я убивалась по нему!       Она засмеялась. Я неловко улыбнулся, даже не зная, что ответить на это. Благо, Стефания продолжила сама:       — У вас не так? Женщины не вешаются на шею?       — Нет, не вешаются, — я ухмыльнулся. — Низкорослые у женщин не пользуются спросом.       — А не у женщин?       Я вдруг поперхнулся дымом и закашлялся.       — Что? Я уже старая, мне можно, — сказала невозмутимо она, уже не глядя на меня, с лёгкой ухмылкой прикладываясь к сигарете. — Времена меняются, всяко бывает.       — Пани Стефания, вы…       — Молчу, молчу, — тихо усмехнулась она. Мы действительно замолчали.       Стефания сделала паузу, следя взглядом за въезжающей во двор машиной.       — А где ваш тот друг, который раньше частенько заходил? Высокий такой, симпатичный, с улыбкой до ушей? — вдруг спросила она.       Я замер, как будто меня ударило током. На секунду потерял нить разговора. Я помолчал, потушив сигарету в своей жестяной банке-пепельнице.       — Хартман, он… Работает теперь много. Он теперь у нас главный врач.       — Ух ты, правда? А чего ж не заходит? Давненько уже. Поссорились?       — Да не поссорились, просто… — я подбирал слова, стараясь избегать её взгляда и врать поубедительнее. Я даже сам не знал, что из этого сейчас правда. — У всех сейчас свои дела, своя жизнь. Ну, знаете…       — Ну да, конечно, — будто не веря, сказала она. — Эх вы, молодые… Так и проходит ведь дружба, забываете друг друга… А он, случаем, не женился? А то у него взгляды такие… свободные.       — Не знаю, — я нагло соврал. Чтобы Хартман, и женился? Ну-ну. Хотя, кто его знает теперь, что ему в голову взбредёт.       — А что ж так, вы совсем не видитесь, чтоб такое не знать? — удивилась Стефания, но, кажется, тоже не особо поверила. — Друзьям всё равно надо интересоваться друг другом. А то останетесь как я, с кошками.       — Ничего, — я натянуто улыбнулся, посмотрев на неё. Почувствовал в груди странный колющийся дискомфорт, стараясь вопреки всему заглушить его из последних сил. — Я переживу.       Разве мы вообще друзья сейчас?       — Кстати, так может возьмёте котёнка? У меня Тося скоро окотится, я вам отдам хоть всех, м-м? — Стефания сделала последнюю затяжку и оставила окурок в старой хрустальной пепельнице.       — Нет, всех не надо, — я сдавленно усмехнулся. — Да и одного тоже не возьму. Он же, бедный, один всё будет, пока я на работе. Нет, нет… У меня, вон, кактус уже почти сдох, какие мне животные…       Стефания с тоскливым выражением лица задумалась, сделав паузу.       — Мне вас очень жаль, пан Стефан, — она покачала головой и зябко повела плечами, уже собравшись уходить с балкона. — Вы живёте на работе, отдаёте себя всего другим людям, их жизням, не жалея своей… Настолько, что пустить никого в неё уже не можете. У вас самая благородная и трагичная профессия.       — Она — вся моя жизнь, — я сухо пожал плечами, устало вздохнув. Это было не признание, а, скорее, констатация факта.       Стефания задержала на мне взгляд, обернувшись. Посмотрела долго, проницательно.       — Берегите себя, — тихо сказала она, приоткрыв балконную дверь. — Хоть чуть-чуть. И заходите иногда.       Она растворилась в своей квартире вместе с кошками. Со мной остался только пустой балкон, дотлевающий окурок в её пепельнице и мои мысли, которые некуда было деть. Холодный ветер обволакивал меня под тонкой кофтой, пронизывая до дрожи — жалкая физиологическая попытка тела согреться. Наплевать.       Оставшись в тишине, я достал ещё одну сигарету. Закурил. Голоса детей внизу стихли. Послышался только тихий скрип тормозов и тарахтение двигателя. Легковушка осветила фарами стену дома, остановившись у подъезда. Кого-то ждёт. Меня никто не ждёт, и хорошо.       «Как у тебя там дела? Наверное всё хорошо, как обычно».       Я выдохнул в небо дым, запрокинув голову. Небо молчало. Только надо мной неслись густые тёмно-синие тучи, готовые в любой момент разрыдаться дождём.       Зачем я о нём думаю?       Почувствовал, как на лицо упала одна капля. Другая. Ещё. Я не ушёл с балкона сразу, пусть идёт. Я всё время думаю о нём, когда идёт дождь. Старая привычка. Считать раскаты грома, капли, — и ждать.       И если он будет идти всю ночь, то я смогу уснуть.       Вечер, как тяжёлое одеяло, опустился на город. На оставленном в кухне телефоне высветились два пропущенных от мамы. Ладно, ничего, завтра перезвоню. А то проболтаем часа полтора, так вечер и кончится. Я включил на фон телевизор, он вещал мне из гостиной что-то про политику, пока я на кухне пил кофе и читал статьи в старых журналах. Тишина в квартире уже обжилась с голосом телевизора и стала привычной. Почти.       Очередной стук в дверь заставил меня подскочить на месте. Я опять, осторожно ступая по скрипучему полу, подкрался в прихожую.       — Заказ, — послышался незнакомый мужской голос с той стороны. — Для доктора Кёлера.       Я открыл дверь. Молодой парень протягивал мне коробку пиццы.       — Я ничего не заказывал, — хмурясь, сказал я.       Курьер посмотрел в телефон и сверился с номерком на двери.       — У вас оплачено. И тут записка.       Удивительно.       Я забрал коробку, кивком поблагодарив его, и захлопнул дверь. Пицца была ещё горячая, пахла абсолютно идеально — грибы, бекон, сливочный соус, много сыра и много лука. Тонкое тесто. Я не удержался, открыв её ещё по дороге на кухню, взял кусок, жадно налегая на него. Закрыл глаза. На пару мгновений от удовольствия забылся совсем, где я, и что пиццу я не заказывал.       Оставив пиццу на столе, я сел на стул и отклеил бледно-жёлтый стикер от крышки коробки, развернул его, внимательно вчитываясь в карандашный почерк, который я не узнавал. А слова — узнал моментально.

«Я сейчас лечу из Франкфурта в Берлин.

Думаю о тебе.

Твои друзья из реанимации сказали,

что у тебя в последнее время

плохое настроение.

Поднимет ли это тебе его хоть немного?

И прости меня за эту выходку с корпоративом.

Я обещаю, что больше

не доставлю тебе проблем.

— H.A.»

      Я замер на несколько секунд, перестав жевать. Сердце как будто предательски полоснуло ножом. Меня одолела странная смесь из кома в горле и дрожащей на губах слабой улыбки, которую я подавлял до последнего.       Блять, ну что ты делаешь. Что ты делаешь, идиот? Я так-то обижен на тебя. Я не должен… И тебе что, вот не пофигу?       Я моргнул дважды, медленно двигая челюстями. Поднял взгляд. Передо мной было это лицо — вытянутое, чуть осунувшееся, с проступающими скулами и морщинками у глаз. Русые волосы аккуратно уложены назад, только одна прядь непослушно свисает на высокий лоб. Улыбка слабая, вкрадчивая, немного грустная и виноватая. От неё появляется ямка, но только на правой щеке. Глаза в свете лампы тёплые. И смотрит он внимательно, как будто видит меня насквозь, под одеждой, под кожей. Взгляд его исподлобья выразительнее тысячи слов. Только не всегда понятно, о чём он думает, когда так смотрит.       — Ну как? — его голос прорывается сквозь все фоновые звуки на кухне. — Вкусно? Я угодил тебе?       Вкусно. Чёрт возьми, вкусно.       — Заткнись, — процедил я сквозь зубы.       Моргнул ещё раз. Никого нет. Пустой стул, я один в кухне.       И меня медленно и страшно догонял ещё один повод для тревоги. Я не знаю, изменился он или нет. Тот самый ли он Хартман. Зато я не изменился. Я всё тот же, что и четыре года назад, когда наши пути разошлись. И он как раз знает меня слишком хорошо. Он знает обо мне всё, и даже больше. Больше, чем положено. Вот это и пугает.       Друзья из реанимации… Скажешь тоже. Ты прекрасно знаешь, что у меня никогда не было друзей, кроме тебя. Вот что тебе мешало дальше со мной дружить? Что?       А теперь присылаешь мне пиццу, извиняешься вечно, ещё на должность заведующего засунул, как будто это может что-то вернуть. Не может. Не вернёт. Я всё равно подарю тебе только этот дурацкий ежедневник, ничего больше.       Но неужели ты правда думаешь обо мне?..       Я лениво жевал корочку, с трудом её проглатывая и уставившись в одну точку. Потом неохотно достал телефон, открыл чат с ним, написал сообщение:       «Спасибо за пиццу.»       Если не дурак, и так поймёт. Я отправил и положил телефон, не желая знать, что он ответит. Но экран всё равно оставался в поле зрения, и я краем глаза следил за ним.       В окнах дома напротив всё ещё зажигается и гаснет свет. У людей там кипит чайник и своя жизнь. Они не одни.       Телефон вдруг коротко завибрировал.       — Да пошёл ты, — раздражённо бросил я ему. Принципиально не брал его в руки.       Но хватило меня ровно на минуту. В ответ единственным сообщением висело сдержанное, лаконичное и почти тоскливое:       «Спокойной ночи, Стеф.»       Я завис, перечитывая его снова и снова.       — Идиот, — неслышно и почти беззлобно прошептал я. Понимал, что если отвечу на это сообщение, это будет моим провалом. Я выключил телефон и отложил его подальше экраном вниз. Даже не оставил прочитанным.       В моей квартире всё так же тихо. Но уже не так холодно. Только телевизор из другой комнаты настойчиво исполняет мне какую-то мелодраму.       Ну и что, подумаешь.