Записки нелюдимого анестезиолога

      После бессонной ночи я задремал, уткнувшись в сложенные на столе локти. Сплю я мало и чутко, засыпаю зачастую с трудом. Сны снятся редко. Но когда снятся — это всегда один и тот же кошмар.       Тёмная громоздкая фигура, нависающая надо мной. Тысячи теней, давящие стены, я зажат в углу. Я вжимаюсь в него спиной, пытаясь исчезнуть, провалиться сквозь пространство.       — Тебя не существует, — судорожно шепчу я.       — Нет. Я существую.       Голос слишком знакомый. От него хочется сойти с ума. Пальцы обвиваются вокруг шеи — и дышать становится практически невозможно.       — Отпусти меня…       Я вздрогнул от хлопка открывающейся двери, вдохнув, словно вынырнул из толщи воды.       — Эй, Кёлер, вставай… Там нам поножовщину везут.       Ну да, всё-таки это был сон. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами ещё стоял тёмный силуэт. Я растерянно моргнул, сглотнул вязкую слюну — и реальность вытеснила сны, я тут же упёрся взглядом в двоих, столпившихся надо мной. Один — долговязый, с вечно помятым видом, в голубой хирургичке на пару размеров больше. Йохан фон Роттендорф, хирург из экстренного отделения. Рядом с ним — Линда Фогель, анестезиолог, в мятного цвета форме и смешных очках, которые вечно сползают на нос. Линда размеренно помешивала кофе в кружке и после протянула его мне.       — Доброе утро, док, — мягко сказала она.       — Ага, и вам не хворать… — голос просел после сна. Я зевнул, протёр глаза и нашарил на столе свои очки. — Который вообще час?       — Почти девять, — Йохан глянул в телефон.       — Тоже мне утро, — фыркнул я, принимая из рук Линды кофе. Горячий и сладкий — она знает, как надо.       — У нас рук не хватает, уже все ушли со смены.       Это были мои первые рабочие сутки после повышения. Двадцать шесть часов назад я официально стал руководить этим цирком отделением — отделением анестезиологии и реанимации. В придачу к моим владениям присоединили ещё и экстренную приёмку. Пока, конечно, изменений в своей работе я не заметил, кроме того, что появился свой кабинет, и что теперь, когда у кого-то возникали вопросы, все взгляды находили меня. Пока это был, скорее, надменный жест — моей персоне на этой должности были рады далеко не все. И я это понимал.       Я вообще не стремился к этому креслу. Но у начальства, как обычно, свои планы на меня. Особенно у нынешнего. Новый главврач очень сильно меня уговаривал пойти на собеседование. «Ну просто попробуй, ничего страшного, это же наоборот хорошо!». Тфу, блин. Ввязался на свою голову. Ладно, если решат сместить — не сильно расстроюсь. А пока попробую.       К тому же я знал, что старпёры в отделении только и ждут, когда рыжий засранец оступится. Кандидатов на моё место хватало — тоже молодые, тоже талантливые, характер правда попроще. Не то что это чудо полтора метра с хреном, которое однажды случилось с реанимацией и почему-то решило там остаться. Нет, я вообще-то своих старших коллег уважаю и не считаю себя лучше других. Хотя некоторые и считают меня циником, я всё-таки знаком с врачебной этикой и вдобавок страдаю повышенным чувством справедливости. И я всё равно просто так не сдамся.       Вчера, на первом собрании новых заведующих, кто-то предложил отметить повышение всем вместе. Идею поддержали (конечно же) главврач и заведующий нейрохирургией. Я деликатно отказался, сославшись на ночную смену. Знаю я, что вытекает из этих корпоративов. Проходили. Не люблю это всё.       — Ну Кёлер в своём репертуаре, — услышал я чей-то шёпот за спиной. Даже не ко мне обращались, а так, между собой. Люди, которых я толком не знал, уже были обо мне наслышаны.       Ну да, я больше не собирался пить с коллегами в угоду кому-то. За мою автономию от компаний меня и недолюбливают. Но я привык. Я лучше останусь в отделении — там мне спокойно, хотя там вечный хаос и бардак.       А вечером они действительно сняли банкетный зал и пошли гулять на широкую ногу. А я после полуночи, лёжа на диване в ординаторской, листал инстаграм. Истории сыпались одна за другой: вот заведующий нейрохирургией залпом опрокидывает два шота; вот размытое фото толпы в свете софитов; вот они дрыгаются под попсу; вот кто-то уже клюёт носом за столиком.       «Ну и зачем это выкладывать? — думал я. — Кому-то, кроме них самих, это интересно?»       Я листал и всё больше радовался, что меня там нет. Но когда на экране появилась история главного врача с бокалом, улыбающегося в камеру, я замер.       «О, а этому поставить огонёк? — усмехнулся я про себя. — Или не надо, чтоб не обольщался, что все его любят».       Я всё-таки поставил. Пусть знает, что я за ним слежу. Потом я убрал телефон и пошёл работать.       — Иду, — сказал я, залпом опрокидывая в себя кофе. Обжёг горло, но мозг наконец включился.       Йохан и Линда странно переглянулись.       — С тобой всё в порядке? — спросил Йохан. — Ты как с того света вышел.       — А что со мной может быть не в порядке? — я надел маску и, разминая затёкшую шею, первым вышел из ординаторской.       Втроём мы пошли принимать эту поножовщину. Я шёл быстрым шагом по коридору, за мной своей фирменной раскачивающейся походкой ковылял Йохан, Линда семенила рядом, на ходу поправляя очки.       Когда мы вынырнули из коридора, меня озарили свет и суета приёмного отделения. Где-то оглушающе пищал кардиомонитор, медсёстры и оставшиеся на смене ординаторы мелькали у кушеток, гремели оборудованием. Запах дезсредств и чужого пота висел в воздухе плотной завесой. На опустевшем посту надрывался телефон. У выхода уже тёрлась полиция.       — О господи… — тяжело вздохнул я, окинув взглядом этот бардак, за который всецело теперь отвечаю я.       — Поберегись! — раздался крик, и из коридора за нашими спинами на полном ходу вылетела каталка, едва не устроив нам троим страйк. Мы успели метнуться врассыпную к стене, я врезался в Йохана, машинально ухватившего меня за локоть.       — Осторожнее! — рявкнул я вслед своим же непредусмотрительным ординаторам с одинаковыми лицами, которые лихо заворачивали каталку за угол.       — Доктор Кёлер, извините! — хором крикнули они и исчезли в повороте, скрипя колёсами по кафелю.       — Гонщики формулы-один, блин, — фыркнул Йохан себе под нос, но следом добавил: — Прикольно.       В приёмное привезли троих мужчин: один на первый взгляд отделался лёгким испугом и парой царапин, второй с колотыми ранениями живота и третий с инородным телом в грудной клетке и прилагающимся пневмотораксом. О, это всё район Нойкёльн. Неблагоприятное местечко, где находится наша больница, и из-за которого наше приёмное отделение и день и ночь регулярно принимает последствия разного рода криминала, нередко в сопровождении полиции.       У медсестёр выяснили обстановку. Линда ушла к пневмотораксу, а Йохан — к самому тяжёлому с ножевыми, третьим занимались ординаторы, он сидел на кушетке без движения и молчал, вытаращив глаза. Вызвали нейрохирурга. Меня уже пытались выцепить полицейские, я выставил всех из отделения на улицу, запретив сюда соваться — сослался на тяжёлое состояние всех фигурантов.       — Кёлер, зацени-ка, — подозвал меня Йохан, восхищённо уставившийся на живот пациента, пока расторопно натягивал перчатки. — Три колотых в эпигастрии, ещё одно проникающее справа по среднеключичной линии, — показал он пальцем на робко выглядывающий из раны сальник. — И мечевидный отросток до лобка. Красота.       Я подошёл ближе и заглянул ему через плечо. Да, шрамище тот ещё, простирался вдоль всего живота сверху вниз. Уж не знаю, что это было.       — Тебе работёнка, кстати, — добавил он, улыбнувшись этой самой своей улыбкой, от которой первокурсницы колледжа регулярно теряют сознание.       — М-м… Я не могу. Возьми Линду.       Я понимал, что застрять в операционной на несколько часов сейчас — фатально. Есть у меня одна неразрешённая проблема за спиной, касающаяся, возможно, всей больницы разом.       Сбоку подлетела, словно взъерошенная сова, запыхавшаяся Линда, врезавшись в Роттендорфа.       — Я поставила дренаж тому с пневмотораксом, но лёгкое всё ещё не расправляется, его нужно в операционную! — отчеканила она, поправляя очки. — Я оставила его с Ханной, у меня в четвёртой скоро плановая нейрохирургия, я не могу остаться!       — Линда, ты куда? — запоздало поинтересовался Йохан, не оборачиваясь. — Кёлер, ты слышал?       — Да я не могу, у меня правда дело неотложное, — повторил я и обернулся к Линде: — Ты точно не можешь?       — Док, Штакельберг съест меня с потрохами, если я опоздаю! — та всплеснула руками.       Я отмахнулся — иди. Её тут же след простыл. Неужели Штакельберг сегодня уже как огурчик после корпоратива?       Я вернулся к осмотру парня. Он лежал притихший, бледный, только грудная клетка вздымалась учащённо и с усилием, и я заметил, как у него медленно закатываются глаза. Машинально прижал пальцы к сонной артерии — пульс нитевидный, частый.       — Давление падает, — тихо произнёс я не то Йохану, не то себе, прислушавшись к своему внутреннему голосу. — Похоже гемоперитонеум.       — Каталку сюда! — крикнул Йохан пробегающим мимо ординаторам. Мы засуетились, перекладывая парня для транспортировки до операционной. — Кёлер, давай. Линда сваливает, Герц-младший на вызове, все остальные в операционных или дома. Ты единственный, кто может мне ассистировать.       Мы повезли его в сторону лифта.       — Погоди, — я вдруг притормозил, поняв, что правильно понял Йохана. — Ассистировать?       — Ну да, — он обернулся на меня, подгоняя. — Я тоже, как и ты, остался один свободен. Или хочешь, чтобы я вон того ординатора несмышлёного позвал, когда он скальпель ни разу в жизни не держал? Я знаю, что у тебя к этому способности есть, давай.       — Но у меня…       — Стефан, — он, кажется, впервые назвал меня по имени, и прозвучало это не с обычной его иронией, а как-то по-другому. — Он истечёт кровью, пока я буду искать ассистента. Я знаю, ты умеешь. Иди за мной.       Мы остановились в лифте и замолчали. Я смотрел на парня на каталке, на его бледное лицо, на иссякающую капельницу, на скачущие цифры на табло, на свои похолодевшие руки, на металлические блики стен кабины, на змеиный хвост на плече Йохана, выглядывающий из-под рукава хирургички, как он нервно вцепился в перила каталки, забыв отпуститься. Я собирался с мыслями. Дела тут действительно неотложнее всего, но…       Ладно, никаких «но». На войне все средства хороши. Хотя я чувствовал, что судьба целой больницы сегодня в моих руках. Но это ещё не точно. А вот парень точно истечёт кровью. Главное это — здесь и сейчас, и выбор, по-моему, очевиден. Может это и есть та самая ответственность, о которой говорили на собеседовании. Только они, скорее, имели в виду отчёты и собрания, а не кровь на полу. Но я, в первую очередь, всё ещё врач, а потом уже заведующий.       Оперировать я, вообще-то, терпеть не могу. Дело принципа. Да и я, собственно, не хирург, хотя базовыми навыками обладаю. И этими базовыми навыками приходилось сегодня пользоваться.       Стоять в стерильной зоне для меня было столь же непривычно, как и операционной бригаде видеть меня здесь. Я сделал своё дело — быстрая премедикация, затем вводный внутривенный наркоз: пропофол, фентанил, миорелаксанты. Пока пациент переставал дышать, за пару секунд нашёл голосовую щель и завёл интубационную трубку. Подключил к аппарату ИВЛ — в контур пошёл севофлуран с закисью азота, поддерживая наркоз. Можно передавать вахту.       Я оставил своё рабочее место под присмотром анестезистки Лины, которой доверял больше всего. Скоро, приготовившись, я в стерильном халате и перчатках стоял напротив Йохана. Да уж, последний раз такое было, помню, только в начале ординатуры, и, честно говоря, надеялся, что больше не повторится.       Из колонки гремел какой-то рок — Йохан без музыки не работает. Сам он уже вовсю копался в брюшной полости, разводя края раны ретракторами. В разрезе поблёскивали зажимы, операционная сестра подавала ему инструменты с отточенной быстротой. Йохан методично работал в левом подреберье, раздвигал ткани, оттесняя желудок и неспешно пробираясь к селезёнке.       — По протоколу я здесь — анестезиолог, учти, — напомнил я, забираясь на табурет. — Я не должен здесь светиться, мне не нужны проблемы.       — Да ладно, наверху же есть, кому прикрыть тебя, — ответил тот, не поднимая взгляда, но похоже ухмыльнувшись под маской.       — Йохан, — жёстче повторил я.       — Да, да, я понял. Возьми отсос, пожалуйста. И ещё, осмотри пока печень.       Я поднёс наконечник отсоса к нужной точке, убирая кровь из операционного поля. Хоть я и не стоял здесь уже много лет, всё равно хорошо понимал и чувствовал, что происходит. Интуитивно пальцы знали, куда приложить салфетку, когда подтянуть края раны. Я знаю их работу ничуть не хуже своей. Правда в голове и вокруг звучали только песни Йохана — он мурлыкал себе под нос, подпевая, и сбивал меня с собственных мыслей.       — Кстати, Фогель вчера поспорила с Альбертом на ящик пива… — начал Йохан вполголоса, не отрываясь от работы. Он всё ещё искал селезёнку, запустив поглубже руку. — Не знаю, правда, зачем ей ящик пива, она же не пьёт… Но в общем, они поспорили, что у медсестры Урсулы из пульмонологии роман с заведующим лаборатории.       — Мне как-то всё равно, — ответил я, отводя край печени тупым крючком. — Смотри, вон кровотечение. В подпечёночном пространстве, под воротами.       — Это откуда? А, вижу. Тампон, — Йохан протянул руку операционной сестре. Та вложила ему в ладонь тампон. — Так вот, Альберт сказал, что этого не может быть, потому что Урсула лесбиянка…       — Зажим, — громче перебил я его, протянув руку следом.       — А Линда, естественно, полезла в соцсети проверять…       — Йохан, — одёрнул я его. — У тебя человек умирает.       — Не умирает, сатурация девяносто восемь, пульс есть, Лина подтвердит, — он кивнул в сторону мониторов, даже не глядя на них. — А сплетни — единственное, что спасает меня в этом храме медицины, где все такие ску-учные и ду-ушные… Да где же селезёнка?       — Либо ты плохо смотришь, либо её нет, — ответил я, он в ответ тяжело вздохнул. — Ну что там, дай посмотрю.       Я привстал на носках, побольше отведя большую кривизну желудка, заглянул на его сторону, но селезёночного ложа я не увидел. Тогда я аккуратно отодвинул большой сальник и заглянул поглубже, за желудок.       — Ну… Вон, смотри, похоже на культи селезёночной артерии и вены. У него нет селезёнки. Похоже удалили ещё в прошлый раз.       — Обалдеть! — Роттендорф искренне изумился. — Судя по его шраму, ему это не впервой. А у тебя хорошо получается, Кёлер, молодец.       — Ты мне сейчас собираешься дифирамбы петь или работать?       — Я работаю. А тебе нравится, когда тебя хвалят, — усмехнулся он, ловко наложив лигатуру на кровоточащий неподалёку сосуд. Я закатил глаза, но промолчал. Машинально бросил взгляд на мониторы за спиной Лины. Цифры ровные, кривые скачут в пределах нормы.       — Лина, как давление? — обратился я к анестезистке, на всякий случай.       — Давление стабильно сто на шестьдесят. Кровопотери пока в пределах литра. Всё хорошо.       — Почему ты не пошёл в хирурги? — между тем не унимался Йохан, перейдя к осмотру желудка и пространства вокруг него.       — Я вырос в семье хирургов. И просто не захотел.       — Понял, — он на несколько секунд замер, внимательно всматриваясь в глубину раны. Я уж было подумал, что он задумался о чём-то дельном. — Кстати, ты знал, что наш нынешний заведующий хирургией раньше, ещё в ординатуре, спал со своей начальницей?       — Вообще пофигу, — пробубнил я, пытаясь понять, откуда опять сочится кровь там, где мы, вроде, уже всё высушили.       — Так он в это время ещё жениться собирался, — продолжал Роттендорф. — Не на начальнице.       — Йохан, — прошипел я сквозь зубы, призывая его заткнуться. — Ты умеешь работать молча?       — Умею. Но не люблю.       — А я предпочитаю молча.       Он замолчал ровно на семь секунд. За это время я успел внимательно осмотреть двенадцатиперстную кишку и желчные протоки — всё чисто, без повреждений. А потом Йохан вдруг, как дурак, хмыкнул в маску и снова открыл рот:       — Кстати, Аллесберга вчера видели на корпоративе с какой-то блондинкой.       Я напрягся. Рука на доли секунды замерла в воздухе с салфеткой. Однако игнор в этом случае оказался не лучшей тактикой.       — Ты изменился в лице, — отметил Роттендорф, даже не глядя на меня. — Интересно.       — Ничего интересного, — выдавил я, отмерев и засунув салфетку в рану. — А ты откуда знаешь, что было на корпоративе?       — Так он историю с ней выложил.       Я бросил на него подозрительный взгляд поверх маски.       — Врёшь. Не выкладывал.       — А ты все его истории смотришь? — чуть не прыснул Йохан.       — Я со скуки истории у всех посмотрел. Там не было никакой блондинки.       — Ну-ну, — он сделал паузу, аккуратно прошивая повреждённый участок стенки желудка. — А чего тебя так задело, если ты просто со скуки смотрел?       — А ты зачем меня обманываешь?       — Так, реакцию посмотреть. Действительно ли на все сплетни тебе всё равно.       — Роттендорф, отвали.       Наконец он заткнулся. И какое-то время мы работали действительно молча, не считая того, что Йохан тихо продолжал мурлыкать в маску песни. В ране наконец-то стало чисто, источники кровотечения устранены. Провели санацию полости — промыли всё тёплым физраствором, убрали остатки крови и сгустки, Йохан стал ставить дренаж и ушивать всё это безобразие.       — Нафига ты вообще ввязался в эти дела бюрократические? Ты же это ненавидишь. А без операционной жить не можешь, — чуть погодя спросил он как бы между прочим, пока укладывал дренажную трубку.       — Да если бы ещё я сам ввязался, — ответил я, придерживая ему края раны для шва. Вот что-что, а шить Йохан умеет, швы у него красивые.       — Ну заявление ты же своей рукой писал.       — Своей. Меня уговаривали очень сильно.       — О, это ты любишь. Может быть, тебе даже зайдёт эта должность.       В этом всё и дело, что кое-кто меня очень сильно уговаривал. Этот кто-то — теперь ещё один мой пациент, который, очевидно, ждёт меня на четвёртом этаже. От него теперь всё зависит в этой больнице, даже моё отделение, а он, по иронии судьбы, зависит от меня.       Мне привезли его этой ночью, на грани сознания. Мне это не очень-то было нужно и возиться с ним я совсем не хотел, но деваться тоже было некуда.       Позвонил в четыре утра Штакельберг — заведующий нейро. Я задремал в это время минут на десять. Он попросил подойти в холл больницы.       — Я смотрю, вы наотдыхались, — меня там встретил не самый приятный сюрприз: Штакельберг тащил повисшего у него на плече главного. Мне стало не по себе, хотелось провалиться сквозь землю, развернуться в другую сторону и сделать вид, что я их не знаю. — Ты нахрена его сюда притащил?       — Я понятия не имею, где он живёт, чтобы такси вызвать, — нейрохирург даже, на удивление, выглядел весьма бодрым, а вот наш главврач… Не знаю, он уже одной ногой был в отключке, похоже. Только бы сейчас он не придумал опорожнить желудок. — Забери его, а? Ну ты же, это…       — Вы в своём уме вообще? Зачем надо было так нажираться? Его завтра же снимут с поста, если кто увидит, и всех нас распустят обратно.       Поэтому нужно было доставить его в свой кабинет так, чтобы никто не увидел это представление. Никакого удовольствия тащить эту почти безжизненную тушу на голову меня выше я не получал. Но, честно говоря, не впервой. Тут нужно просто, собрав всю силу в ногах, добраться до лифта, потом наверх, не привлекая к себе внимания никого из дежурящих этой ночью. В лифте я сбросил его с себя, прислонив к стене, и чуть отдышался. Плечо ныло, рубашка противно липла к спине. Я посмотрел на это недоразумение перед собой. Дышит тяжело, пыхтит, иногда что-то мычит, на вопросы не реагирует. Проверил пульс, аккуратно обхватив запястье и три пальца прижав к лучевой артерии. Старался не думать, как это выглядит со стороны, ничего особенного, чисто профессиональное. И этого он, скорее всего, тоже не почувствовал. А у него вполне предсказуемая тахикардия.       — Аллесберг, блять, я тебя убью когда-нибудь, — процедил я, уверенный, что тот не слышит. — Задушу вот этими руками. У меня из-за тебя жизни спокойной не бывает.       Я проклинал его, на чём свет стоит, — и укладывал его тушу на диван, с трудом и усилием переворачивая на бок, чтобы в случае чего он не захлебнулся рвотой. Я крыл его трёхэтажным — и укрывал еле найденным пледом, таскал воду, потому что он очнётся обезвоженный. Я устало ворчал, обещая, что это — «последний раз». И искал ему пустое ведро на случай, если всё-таки настигнет интоксикация, — и вдруг случится чудо и он найдёт это ведро. Я ещё раз проверил его пульс, послушал, как он дышит, даже посветил на зрачки — в тот момент он уже точно был в отключке и бессовестно храпел. Я убеждал себя, что это только ради того, чтобы защитить честь больницы. А так мне всё равно. Просто так получилось, что его повесили на меня.       И всё ради чего? Чтобы потом, решив перевести дух и выпить кофе из автомата в холле после операции с Йоханом, я слушал щебетания у центрального сестринского поста об этом незадачливом главвраче?       — …Я тебе говорю, своими глазами видела! Привезли сюда пьяного. На ногах не стоит.       Я напряг слух, не донеся стакан до рта.       — Да ладно, не может быть! Доктор Аллесберг не пьёт на работе.       — А я что, по-твоему, тогда видела? Не знаю уж, что там было, но это обычно потом повторяется, и не раз. Я знала много таких врачей, ничем хорошим это не заканчивается. Мы влипли.       — Может, ему плохо стало? Ну у начальства бывает так, давление, стресс…       — Да какое давление, Люда! Пьяный, в стельку! Все симптомы опьянения!       — Может он глубоко несчастен в душе? Люди же не пьют просто так.       — Ага, несчастье налицо. Просто кто-то вчера хорошо отметил повышение заведующих. Все они такие.       — Ему, наверное, стоит помочь…       — Ну ты наивная, Людмила. Сам как-нибудь разберётся. Только нормально ли такого главврача держать на посту? Ни в какие ворота уже.       — Да Аллесберг, вроде, за таким не был замечен раньше, — к диалогу добавился бархатистый мужской голос.       — Фабиан, ты чем слушаешь? Мы это уже обсуждали.       — Ну бывает, ничего, все на корпоративе перебрать могут. Простят на первый раз.       — Простить на первый раз могут кому угодно, но не главному же врачу. Или что, теперь каждый имеет право разок пьяным прийти на рабочее место?       Я не выдержал, решил вмешаться. Скользнул к ним на пост и приземлился на ближайший свободный стул. Две постовых медсестры и медбрат вздрогнули и обернулись.       — О чём болтаем? — как бы невзначай спросил я, урвав скотч с их стола, чтобы занять руки.       — Да мы, просто… — начала было самая молодая из них, но получила толчок локтем от своей старшей коллеги.       — Вы просто обсуждаете начальство в его отсутствие, — закончил я за неё и подался вперёд, уперевшись локтями в колени, — Не смейте никому говорить. Иначе я ваше змеиное гнездо тоже быстро распущу, — процедил я вполголоса.       — А вот и главная крыша нашего главного. Уши греть нехорошо, — пролепетала старшая, с дерзновением пронзая меня взглядом.       — Стучать на вышестоящих людей — вот что нехорошо.       — Да? И что ты сделаешь? — ухмыльнулась та. — Точно, ты же на побегушках у Аллесберга нынче, он тебя по блату поставил в заведующие.       — Молчать, — резко произнёс я, заставив их замереть на месте не то в изумлении, не то в возмущении. — Я сейчас скажу один раз, и вы запомните хорошо, — я говорил тихо, но каждый звук, казалось, ввинчивался в тишину на посте. Не знаю, откуда во мне столько уверенности. — Вы же ведь главному глазки не строите, в отличие от некоторых, да? — я кинул взгляд на молодую медсестру, и она тут же отвернулась, сделав вид, что что-то ищет на полке. — И косяков поэтому, я смотрю, за вами тоже не водится. Журналы регулярно заполняете, там, и Фабиан уже все медкарты заполнил… — мельком посмотрел на медбрата. — Всё у вас на посту по нормативам организовано, красоту наводите… Только акты списания что-то не сходятся. Просроченные ампулы, вон, почему-то не списываются и в нижнем ящике сами собой возникают. И кто-то в подсобке в форточку дымит. Может мне эпидемиологу позвонить? Он быстро порядок в вашей богадельне наведёт. Если я узнаю, что хоть один слух покинет этот пост, клянусь, позвоню и не дрогну. Это Аллесбергу вы можете зубы сколько угодно заговаривать и глазками хлопать, со мной не прокатит. Я уже не говорю о том, что вы расходники регулярно таскаете у реанимации.       Все трое замолчали, уставившись на меня. Сказать уже было нечего.       — Вот и хватит языком трепать, — я положил скотч на место и встал со стула. — Волосы под шапку и бегом за дела.       — Ишь, раскомандовался, — только прорычала сквозь зубы вслед старшая из них.       — Положено нынче так.       Скорее всего, на этом сестринском посту меня начнут ненавидеть ещё больше, будут плеваться ядом в спину каждый раз, когда я буду проходить мимо. Но если я не буду эти выходки пресекать, скоро полетят головы. И не только главного. И нет, медсестёр я ещё как уважаю. Просто эта компания на центральном сестринском посту — настоящее стихийное бедствие. У меня в отделении, например, медсёстры просто замечательные, и живём мы с ними дружно. А с этими я никогда не ладил, и не один я.       И всё-таки на мне лежало это неотложное дело особой важности, которое я теперь сознательно пытался отложить. Как же мне не хотелось идти туда! Ноги гудели после бессонной ночи и операции, глаза настойчиво слипались, но надо было. Этот придурок мог там и без сознания валяться, а мне потом отвечай. Порадовало, что я нашёл ключ от его кабинета в своём кармане — сам же и запер, чтобы к нему никто не зашёл. Никуда он не денется. Я старательно делал для всех вид, что его нет на рабочем месте. Только бы сам там не откинулся. Я собрался с духом и поднялся на четвёртый этаж.       В кабинете витал тяжёлый воздух — смесь вчерашнего виски, антисептика и несвежей рубашки. Я бесшумно прошёл в кабинет, закрыв за собой дверь, и открыл окно, пустив внутрь свежий воздух. Аллесберг лежал на диване с закрытыми глазами. Я пригляделся. Дышит, вроде. Ровно, без хрипов. Цвет лица тот ещё — сероватый, под глазами мешки. Обезвожен по полной. Но в целом жив, в общем. Пока.       Когда я скрипнул стулом, садясь напротив, он резко раскрыл глаза и болезненно простонал. Луч солнца, выглядывающий из-за внушительных туч, бил прямо в диван, прямо ему в лицо, и он жмурился, как вампир.       — О чёрт… — хрипло выдохнул он и, щурясь, посмотрел на меня. — Стеф… Ты?       — Нет, это ангелы, — съязвил я (я тоже светился в этом луче) и показал ему бутылку свеженькой холодной воды. — Что, голова болит? Пить хочешь?       Он потянулся к ней рукой, а я жёстко отдёрнул бутылку.       — Хорошо погуляли вчера? — продолжал я свою тираду. — Будешь ли ещё?       — О, пожалуйста, не начинай… — жалобно проскулил тот, закатывая глаза. — Голова чертовски раскалывается… Как я тут вообще…?       — Тебя Штакельберг притащил и отдал мне. Хороший, блин, подарок в честь повышения. Я тебя спрятал здесь, чтобы ты не позорился. Мог бы, конечно, тебя в такси засунуть, но мне водителя жалко стало. Ты бы там у него в машине и вырубился, а у меня совесть, знаешь ли, не казённая.       Он продолжительно молчал, закрыв глаза. А я смотрел на него и думал: вот ведь идиот. Ввязался во всё это. И зачем я только согласился на эту должность? Зачем я вообще здесь?       Я снизошёл и всё-таки отдал ему воду. Он сразу жадно припал к горлышку и разом опустошил полбутылки, пришлось отобрать, на всякий случай, чтобы она обратно верхом не пошла. Или хуже того, он бы у меня не хватил судорог.       — Ты вообще понимаешь, какие последствия будут от этого? Твоей персоной и так вся больница заинтересована, а ты ещё масла в огонь подливаешь. Будут говорить, что главный пьёт на работе. Зато все тебя обсуждать будут, потешишь эго своё… Если не уволят.       Он молчал, тяжело вздыхая. Даже с дивана подняться не может, горемычный. Тишина затянулась, только часы на стене тикали. Я крутил полупустую бутылку в руках.       — Стеф, прости меня…       — Вот тоже давай не начинай. Извинения свои оставь для Совета директоров. Или для отдела кадров. Мне они без надобности.       — Я ведь не пью на работе, а это случайно, один раз всего…       — Хартман, ты — главврач. Ты теперь всегда на работе.       Он снова молчал, чуть повернув голову, и мутным взглядом смотрел на меня. Жалобно. Умоляюще. Виновато. Уже даже злорадствовать не хочется над таким.       Я вздохнул, поднялся со стула.       — Ладно. Лежи, пока легче не станет. Я запру тебя, чтоб не совался никуда от греха подальше. Надо будет — позвони, открою.       Я покинул его кабинет, закрыв снаружи на ключ. Прислонился спиной к двери, выдохнул. Чувство было паршивое у меня. С одной стороны — сам виноват, не маленький. С другой — он ведь и правда редко такое позволяет. И когда позволяет — всегда влипает. Уж я-то знаю. Чёрт бы его побрал.       Несмотря на то, что у меня появился свой кабинет и я не люблю компании, в обеденный перерыв всё равно предпочитаю побыть в ординаторской. Наша ординаторская — это небольшое помещение на втором этаже с панорамными окнами, выходящими во внутренний дворик, с продавленными диванами и креслами, холодильником, кофеваркой, телевизором на стене, и она, пожалуй, самая уютная во всей больнице — видно, что руку к ней приложили Ханна и Йохан, любящие комфорт и порядок. Поэтому диваны снабдили самодельными подушками, на стенах к испещрённым пометками старым графикам дежурств и агитплакатам добавились смешные детские рисунки, дурацкие фотографии с работы, список дней рождений сотрудников отделения и маркерная доска, где все оставляют друг другу послания, а Йохан и Линда играют в крестики-нолики. На полках, правда, чахли немногочисленные растения в горшках, которые все забывают поливать, оставляя это на совесть друг друга. Внутри всё время пахнет кофе — кофеварка, как и всё отделение, пашет без праздников и выходных.       Ординаторская — островок всеобщего дружного пофигизма. Никто ни с кем не цапается, все ходят расслабленно и нерасторопно, отдыхают каждый, как может и хочет. Обожаю, когда так.       Когда я пришёл, там всё шло своим чередом: девчонки — Линда и Ханна — красились на диване, в кресле неподалёку развалился Йохан и шуршал пачкой чипсов, методично её опустошая, в самом углу сидел Алиев, что, вообще-то, относится к анестезиологам, но упорно носит чёрную хирургичку. Он надел наушники и что-то смотрел, не обращая ни на кого внимания.       На меня тоже никто внимания особо не обратил. За окном виднелось затянувшееся серое берлинское небо, уже хлестал дождь. Я сделал себе кофе, еле найдя для него сливки в общем холодильнике, и разогрел припрятанный с вечера бутерброд. Сел пообедать напротив девушек.       — Стефан, как у тебя дела? — поинтересовалась Ханна, не отрываясь от рисования стрелок на лице Линды. — Как на новом месте?       — Ещё пока не понял изменений, — ответил я, откусывая бутерброд. Заметил, что Алиев поднял глаза от телефона в нашу сторону. Интересно, дуется ещё на меня?       — И как к тебе теперь обращаться? — хихикнула Ханна, мельком кинув взгляд на меня синхронно с Линдой, приоткрывшей один глаз. — Босс? Герр Кёлер?       — Да ну, нахрен, называй как обычно, — фыркнул я с полунабитым ртом, махнув рукой. Я ещё не настолько зазнался, чтобы с коллегами, с которыми мы чуть ли не вчера из пелёнок реанимации вылезли, строить субординацию, выходящую за всякий здравый смысл.       — Хорошо, босс, — усмехнулась Ханна, я закатил глаза. — Нет, а вообще? Как ощущения?       — Да никак, не понял ещё, говорю, — ответил я, пожав плечами. — Ну, нормально в целом.       — Конечно нормально, особенно когда местечко Аллесбергом нагрето, — послышался с лёгким акцентом голос Алиева. Он всё-таки не выдержал и влез в разговор. Ага, значит дуется.       Он снял наушники, встал с кресла, плавно переместился по ординаторской к нам поближе и бесцеремонно плюхнулся на диван девчонок своей двухметровой тушкой — все палетки и кисточки Ханны взлетели на воздух.       — Куаныш! — в два голоса возмущённо воскликнули Ханна и Линда, обернувшись на него.       — Сорри, — пробубнил он под тяжёлый вздох Ханны. Она нервно закатала рукава белого лонгслива, торчащего из-под мятной хирургички, и принялась собирать косметику с пола.       — Ох уж мне этот Аллесберг, — проворчала она.       — А чё с ним? — подал голос с кресла Йохан, лениво хрустя чипсами.       — Так он вечно с Кейтрин ошивается, — раздражённо ответила та, смешно фыркая в попытке стереть влажной салфеткой с дивана пятно от теней и только сильнее его размазывая. Я беззвучно усмехнулся. — Достали оба уже меня.       — Ну так, извини меня, они работают вместе, — озвучил за меня Роттендорф, перевернувшись в кресле так, чтобы наклониться ближе. — Летают там куда-то постоянно.       — Не только! Обедать вместе ходили, помню, — Ханна стиснула зубы. — Она хоть бы раз меня позвала.       — Так ты занята вечно, — Йохан беспечно пожал плечами, уперевшись в подлокотник руками и сложив на них голову.       — Ты такая ревнивая, Ханна, — отозвался я, доедая бутерброд и отхлёбывая из кружки свой кофе.       — Обидно, вообще-то, когда твоя жена видит какого-то мужика чаще, чем тебя, — фыркнула та, взявшись снова за кисточку и возвращаясь к макияжу Линды.       — Ну ты меня тоже видишь чаще, чем её, — парировал Йохан, скалисто усмехнувшись.       Линда ненароком вдохнула пудры и закашлялась. Ханна отдёрнула руку от её лица.       — Ханна, может не надо так ярко? — прокашлявшись, смущённо протянула та. — Я же в очках, всё равно ничего не видно.       — Ну, во-первых, очки ты всё равно снимешь, когда пойдёшь на свидание. А во-вторых, даже в очках видно, какая ты красивая!       — Ого, Линда, ты на свидание собралась? — удивлённо поинтересовался я.       — Да какое свидание… У меня никого нет, — Линда опустила глаза, заметно покраснев. Я беззвучно ухмыльнулся.       — Линда, если ты с таким макияжем не пойдёшь на свидание, тогда я сам тебя приглашу, — не поворачивая головы, отозвался Йохан, блаженно потягиваясь и утопая в кресле. — Но тогда придётся весь вечер слушать мои песни под гитару… Выбор за тобой.       Линда фыркнула в ответ, но всё же улыбнулась:       — Уж лучше останусь одна.       — А твоя жена не ревнует, что ты тут других девушек красишь? — уточнил я у Ханны, чуть наклонил голову.       — Это не одно и то же, — она тут же нашла оправдание. — Мэйкап моё хобби, я постоянно разных девушек и парней крашу.       — А могла бы её.       — Кейтрин не любит краситься.       — Ханна, слушай, мы все знаем Кейтрин, как ту, которая спустилась с небес на землю в нашу больницу и украла сердце юной анестезиологини Гилен, — успокаивал её Йохан.       — Ага, а Аллесберг с небес так и не спустился, — добавил хрипловатым голосом притихший до этого Алиев, и все засмеялись. Кроме меня, я только снова закатил глаза. Куда ни приди — везде его одного обсуждают. Чего я его защищаю вообще?       — А я уже Зейлер, вообще-то, — напомнила Ханна, ещё досмеиваясь.       — Тем более. Плевать ей на Аллесберга твоего, — Йохан махнул рукой и откинулся на спинку кресла. — Она разве что его водитель, не более.       — Нихрена себе, водитель, — отозвался Куаныш. — Служебного вертолёта.       — Ну да, она крутая, — Ханна довольно зажмурилась, а потом взглянула на меня, — Стефан, а ты чего такой невесёлый? И мешки под глазами, на вот, — она взяла из своей косметички какую-то белую банку и кинула её мне.       — Это что? — спросил я, покрутив её в руках.       — Патчи для глаз, — пояснила она. Я с сомнением посмотрел на неё. — Да бери, бери, не бойся, будешь выглядеть свежее. У тебя после ночной смены вид как у зомби.       — Фу, как по-пидорски, — влез Куаныш, а я стрельнул в него недовольным взглядом. Это он ещё не знает, что я умываюсь не мылом, а гелем для чувствительной кожи и люблю глиняные маски (я жертва подросткового акне и старших сестёр, и до сих пор придирчиво рассматриваю лицо по утрам. А ещё я раньше свято верил, что веснушки можно вывести лимонным соком. Ты ещё об этом пожалеешь, юный Стефан Кёлер. Сильно пожалеешь.)       — Сам ты, — ответила Ханна, взяв в руки тушь. — Вам, парни, тоже бы не помешало. Вон, ходите все с тёмными кругами под глазами и сухой кожей, лишь бы «не по-пидорски». Ухаживать за собой нисколько не умеете, а надо.       — Да нахрен мне это, я и так красивый, — пробубнил тот.       — Мгм, мгм, — скептично промычала Ханна в ответ.       Я открутил крышку банки и еле подцепил пальцами склизкий патч, удивлённо его рассматривая. Пока они спорили, я налепил их себе под нижние веки — кожа сразу ощутила приятную прохладу и словно благодарила меня без слов. Я расслабленно откинулся на спинку дивана, закрыл глаза.       — О, Стефан вошёл во вкус, — Ханна обратила на меня внимание.       — Ага, ему не впервой. Как ему наверное только не пришлось прихорашиваться, чтоб начальник его в завы поставил, — опять раздался бурчащий голос Куаныша. Я приоткрыл глаза и недовольно скривился.       — Слышь, симпатичный, у тебя какие-то проблемы, может? — я приподнял голову, взглянув на него.       — У меня — нет. А у тебя?       — Ещё слово, Алиев, я тебя взашей отсюда вытолкаю, — я снял с ноги кроссовку и в воспитательных целях прицелился в него. Он, естественно, сразу сбавил обороты и прикрыл голову подушкой. Я лишь фыркнул, снял вторую кроссовку и забрался с ногами на диван, скрестив их. Иногда всё-таки полезно напомнить о том, кто теперь начальник.       — Да успокойся, Куаныш, правда, — негромко осадил его Йохан. — Чё тебе так неймётся-то? Шутки шутками, а навалять Кёлер может.       — Ещё я с полторашками не дрался, — тот закатил глаза, опустив подушку себе на колени.       — Да для тебя мы все полторашки.       — Он особенно, — Алиев кивнул в мою сторону.       — Боишься, что я тебя уделаю? — с усмешкой уточнил я.       — Боюсь, что подкрепление вызовешь, — фыркнул он. — И так один раз уделал уже.       — Между прочим, к твоему сведению, девушкам гораздо больше нравятся парни, которые ухаживают за собой, — констатировала Ханна, припомнив, от чего вообще пошёл этот разговор, пока Куаныш не увёл его на свои проблемные темы. — Задумайся об этом, когда утром будешь думать, использовать дезодорант или нет.       Мы с Йоханом тихо прыснули с того, как Куаныш сразу помрачнел от её слов. Между тем Ханна развернула к нам нашу скромняжку Линду и продемонстрировала свою работу:       — Ну как?       Линда в её руках преобразилась — обычно она не красилась и своим образом походила на зубрилу, не парясь (это нормально, я тоже к таким отношусь). Ханна подобрала ей стиль, изменив почти до неузнаваемости, но не вычурно.       — Ну, красиво, — констатировал я, разглядывая издалека лицо слегка покрасневшей и опустившей взгляд Линды. Но когда она надела очки, мы все её снова узнали.       — Кто следующий? — спросила Ханна с энтузиазмом, окинув нас взглядом. — Йохан, может ты?       — Не, давай потом. На концерт через неделю, — ответил он, лениво потягиваясь. — Твой смоки айс жалко смывать.       — Он у тебя и не смывается, — подметил я, кивнув на его самые внушительные из всех синяки под глазами.       — Странная у вас компания, я пожалуй пойду туда, где нормальные темы обсуждают, — Алиев тяжело вздохнул и встал с дивана, пройдя тяжёлой тучей на выход из ординаторской.       — Иди-иди, тебя никто не держит, — крикнул я вслед. — Удачи с поисками компании, пригодится.       Но тут вдруг его руки хлопнули по спинке дивана у меня за спиной, по бокам от плеч, что я даже вздрогнул от неожиданности. Он сзади наклонился к моему уху и я почувствовал его дыхание — смесь какого-то паршивого табака и кофе.       — Кёлер, ты думаешь, что я просто так злюсь? — нервно прошипел он. — Я тоже подавал на это место, и у меня стаж больше. Но Аллесберг выбрал тебя. Почему? Потому что вы друзья? Или потому что ты умеешь вовремя патчи налепить?       Его тяжёлые выдохи стелились у меня за плечом, я напряжённо замер, покосившись на него. В ординаторской вдруг стало ощутимо тихо. Почти жутко тихо. Даже телевизор, бормочущий на фоне, казалось, стал бормотать ещё тише. Три пары глаз испуганно уставились в нашу сторону.       — …Ты закончил? — процедил я в ответ, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Стараясь, чтобы подсознание не рисовало мне фантомные пальцы на шее. Чтобы я хотя бы не забывал дышать.       — Я просто хочу, чтоб ты знал: не все здесь в восторге от того, как быстро ты взлетел.       — Не стой так близко. А то я сейчас в обморок упаду от духоты.       Я нашёл в себе силы съязвить. Всегда работает. Он больше ничего не смог возразить, запыхтел и вышел из ординаторской, по пути цепляя дверной косяк плечом. Дверь за ним закрылась с громким хлопком, и я облегчённо выдохнул. Хотя только сейчас почувствовал, как заколотилось сердце и руки задрожали. Так глупо. Я сжал их в кулак. Внутри всё ещё висела напряжённая тишина, прерываемая стуком капель дождя по стеклу и глухим грохотом каталки в коридоре.       — Ну и пидор, — первым прыснул Йохан. Сказал он это почти шёпотом, но в тишине прозвучало слишком отчётливо.       — Не слушай его, Стефан. Ты это заслужил, — мягко произнесла Ханна, принявшись собирать косметику в сумку. Её движения казались неловкими, руки тоже едва заметно дрожали — то ли от злости, то ли от напряжения.       — Герр, вы правда хороший руководитель, — робко произнесла Линда, поправляя очки. — Мы все так считаем.       Я устало вздохнул, покачав головой, и занял руки недопитой чашкой с кофе, сделав один глоток. Горький, уже остывший.       — Я знаю. Но он прав в одном — я сам не ожидал, что получу это место. И до сих пор не уверен, что справлюсь, — я опустил взгляд. Снова настала тишина. Йохан едва заметно зацепил Линду за плечо, привлекая её внимание, и прошептал ей:       — Спор отменяется. Он реально переживает.       — Что? — я поднял голову.       — Говорю, спорим, что Куаныш вернётся через две минуты? — засмеялся он. Я хмыкнул недоверчиво, но сделал вид, что поверил.       — Сегодня он особо злой. Пять минут минимум, — тихо произнесла Линда, едва заметно улыбнувшись. — На что спорим?       — На твою смену в субботу.       — Идёт.       Обстановка постепенно разряжалась. Йохан рассказывал о своём концерте в прошлые выходные, где подвернул ногу, чуть не сломал гитару, посадил синяк на спину барабанщику. Девчонки хохотали, забыв уже и про Алиева. Я молча смотрел на них и думал — почему я вообще вожусь с ними? Наверное потому, что они мне почти как маленькая рабочая семья.       В компании Ханны и Йохана я вырос, как специалист. Мы одногодки по ординатуре, только мы с Ханной остались в анестезиологии, а Йохан обосновался в экстренной хирургии. Линда на два года моложе, я курировал её на последних годах ординатуры, и она вскоре стала лучшей подругой Йохана. Они — два главных сплетника этой больницы и регулярно заключают пари на деньги. Не знаю, как эти двое могли подружиться. Линда — социально неловкая серая мышка, не любящая внимания, а Йохан — личность выделяющаяся, звезда всех баров в округе, где играет на гитаре в рок-группе, красит волосы в смольный чёрный (от рождения он блондин, как я заметил со временем), забился татуировками и пирсингом. Несмотря на его нефорский стиль, он один из немногих хирургов, с которым у меня сложились более-менее хорошие отношения. Ханна — девушка совершенно обычная, светловолосая и длинноногая, с идеальным макияжем даже на сутках. Она занимается спортом, быстро бегает и на вызов в приёмку всегда прибегает первая, где бы ни была. За словом в карман не лезет, но ко всем относится хорошо.       Куаныш Алиев из другого набора, немного старше нас. Характер у него скверный, друзей почти нет, кроме одного человека, который курировал меня в ординатуре. Здесь каждый набор ординаторов так или иначе сопровождается формированием своей компании, которая в дальнейшем, если никто со временем не уйдёт из отделения, продолжает вместе работать. У меня тоже уже есть сформированные группки ординаторов, наши подрастающие специалисты.       Кроме нас и других молодых специалистов, в отделении имеется костяк из наших старших коллег. Их было трое, до увольнения предыдущего заведующего. Они другого поколения, других взглядов, с ними бывает сложно, у них тоже своя укоренившаяся компания. И они меня не очень-то любят.       Самой старшей нашей коллеге, к примеру, уже восьмой десяток лет. Подумать только! И ведь работает до сих пор, очень бодрая и выглядит лет на пятнадцать моложе, чем есть на самом деле. Только уж больно жуткая характером сама по себе, очень жёсткая, не завидую тем, кто прошёл ординатуру у неё. Шутка есть такая, что наркоз забирает у пациента пять лет жизни. И отдаёт их анестезиологу. Это про неё.       Могу ли я вообще представить себя в свои восемьдесят лет? Очень сомневаюсь. Дожить бы хотя б до пятидесяти, а в нынешних реалиях, моей работой и наследственностью это весьма затруднительно.       — Стефан, ты чего такой задумчивый? — Ханна выдернула меня из мыслей.       — Всё нормально. О работе думаю, — ответил я, попытавшись натянуть улыбку.       — Работа у него, ага… — хмыкнул Йохан, обернувшись на меня. — Мы, между прочим, тут важные вещи обсуждаем — любовь, свидания, ревность… А он молчит как партизан.       — Я просто…       — Привык работать молча, да, — закончил он за меня. — Только ты сейчас не работаешь. Кстати, девочки, вы заметили, что наш босс оживляется каждый раз, когда речь заходит об Аллесберге?       — В смысле? — переспросила Линда, а Ханна закатила глаза. И я опять вместе с ней.       — Ну, каждый раз, когда мы упоминаем главного, он делает такое лицо… — Йохан изобразил какое-то странное задумчиво-мечтательное выражение. Я едва не взорвался и швырнул в него подушкой под хохот девчонок.       — Роттендорф, заткнись.       — А вот и реакция!       — Да глаза б мои его не видели, — проворчал я, насупившись. Каждый, кому не лень, подстёбывает меня. Мне правда надоело это всё.       — Ну не знаю, пока он только злится, — Ханна пожала плечами. — Стефан, что за кошка пробежала между вами?       — Да так… Была одна, — едва слышно процедил я, на секунду встретившись с многозначительным взглядом Йохана. Потом я отвёл взгляд и достал телефон для виду, что больше разговаривать об этом не намерен. За окном продолжал моросить дождь, а здесь внутри было тихо и тепло. Все ненадолго замолкли, отвлекшись на свои дела. Телевизор бормотал что-то о погоде и грядущем шторме послезавтра, Линда листала ленту, Ханна красила губы, Йохан растёкся по креслу и закрыл глаза.       — Кстати, Линда, сколько там осталось до того, как Куаныш вернётся? — подал голос он.       — Минута тридцать секунд, — посмотрев в телефон, ответила она. — Я всё равно уже победила.       И действительно ещё через минуту дверь в ординаторской открылась, и на пороге оказался Куаныш. Мы дружно прыснули в кулак.       — Телефон забыл, — мрачно отрапортовал он, возвращаясь к своему креслу.       — Конечно, конечно. Заходи, мы как раз обсуждаем, какой оттенок помады идёт Линде больше всего, — невозмутимо произнёс Йохан. Куаныш в ответ тихо прорычал себе под нос, забрал телефон и быстро удалился. Тут мы уже рассмеялись в голос.       — Кстати, ребят, может в кино сходим? — оживившись, с энтузиазмом предложила Ханна. И все моментально стушевались, потупив взгляд. — Чёрт, ну почему вы всегда делаете такие лица, когда я предлагаю!       — Ну ты же знаешь, с нашими графиками сложно собрать всех разом за пределами этих стен, — ответил ей Йохан, засовывая полупустую пачку чипсов за подушку. — А Кёлер так вообще никуда не ходит.       Я лишь беззвучно усмехнулся в ответ. Они все такие странные, и я вместе с ними, наверное, тоже странный. Именно это нас и объединяет.       Под вечер я уже так устал, что едва стоял на ногах. Ступни гудели, спина ныла, глаза слипались всё сильней, а в голове стоял какой-то ватный шум. Но моя смена наконец подходила к концу. В беготне приёмного отделения чуть не забыл, что меня до сих пор, наверное, дожидается моё «неотложное дело». А куда он денется? Живой там, интересно? Даже не звонил ни разу за день.       Я заглянул в свой кабинет. В нём до сих пор сохранялся стиль и дух прежнего заведующего — тяжёлая мебель, тёмные тона, большая старая карта города на стене, я ничего не успел обставить по-своему. Нужно будет заняться. Это теперь моя территория, моё рабочее пространство. Не верится даже. Всё, что я успел — это в спехе перетащить из шкафчика в общей раздевалке свои вещи сюда и кинуть их на стул. Слегка навёл порядок в этой груде из небрежно брошенного халата, стетофонендоскопа, парадной белой рубахи с галстуком, в которой меня вчера фотографировали на стенд, уличной одежды и старого рюкзака. Переоделся в свой тёплый свитер, накинул пальто и рюкзак на плечо. Наконец-то можно и домой.       Вечером в больнице стало тише, безлюднее. Только тихо гудел лифт и, как обычно, из приёмного доносились голоса. Я опять поднялся наверх, в административный коридор, и открыл кабинет главврача.       — Я домой собираюсь, ты готов идти? — спросил я, торопливо закрыв за собой дверь. Голос мой от усталости и раздражения прозвучал резче, чем я планировал.       Внутри горела только настольная лампа, отбрасывая свет на разбросанные по столу бумаги. Хартман уже был на ногах, стоял у окна, поправляя сбившийся галстук на помятой белой рубахе — словно это как-то улучшит ситуацию. Он обернулся на меня. Взгляд такой же мутный, но уже с надеждой на просветление.        Сейчас его лицо было скорее просто бледным, чем серым, но выглядел он, конечно, всё равно неважно. С цветом лица контрастировали круги под глазами, на щеке остался след от подушки, несколько прядей волос прилипло ко лбу. В кабинете стоял стойкий запах перегара, даже несмотря на то, что я проветривал его днём.       На мгновение его качнуло, он ухватился за спинку стула, а я машинально сделал шаг вперёд, но вовремя остановился, заставляя себя не вмешиваться. Я ведь имею право не вмешиваться. Хартман нашарил своё пальто — дорогое, тёмно-синее, из плотной шерсти — и накинул его на плечи, даже не пытаясь попасть в рукава.       — Готов… — тихо, даже как-то виновато выдохнул он. Я в ответ только вздохнул. Да уж. Тяжело.       Я быстро вышел в коридор, придерживая дверь, огляделся. Никого. Лампы дневного света выключены, горят только жёлтые дежурные, создающие длинные дрожащие тени. Коридор кажется бесконечным, уходящим в темноту. Жуть.       Я жестом подогнал Хартмана. Наши шаги гулко отдавались в тишине. Я торопился, а он шёл медленно, неуверенно, чуть пошатываясь. В лифте он тяжело опёрся спиной о стену, запрокинул голову. Дыхание у него глубокое, тяжёлое, сонная артерия на шее ходит ходуном. Выглядел он как студент-первокурсник после первой в жизни и самой отчаянной пьянки, чтоб как в первый и последний раз. Только студентам это простительно. Главврачам — нет.       — Так не пойдёт, тебя все узнают издалека, — я критически окинул его взглядом, благо у меня было с собой пару вещей, которые могли бы спасти ситуацию. Я расстегнул свой штопаный в заплатку рюкзак. Среди блокнотов, болтающейся связки ключей и прочего хлама нашлась чёрная бейсболка с логотипом франкфуртского зоопарка. Одним резвым движением я нахлобучил её ему на голову, поправив козырёк так, чтобы скрывал половину лица. Хартман поднял взгляд на зеркало в лифте, у него вырвался слабый смешок — короткий, хриплый, больше похожий на кашель.       — Твоя кепка? — зачем-то уточнил он, будто это принципиально важно. — Не видел просто раньше.       — Нет, с бомжа по дороге на работу снял, — буркнул я, роясь в рюкзаке и после протянув ему тёмные очки — мешки под глазами у него до сих пор были внушительные. — Моя конечно, сестра прислала. Забирай, если хочешь.       Он надел очки, и теперь его более-менее можно было выпускать в люди. Ну или хотя бы проводить до такси без риска, что завтра в кафетерии будут судачить о пьяном главвраче в кепке.       Я нащупал в боковом кармане рюкзака пачку сигарет:       — Перекур?       Хартман сморщился, закрыв глаза.       — Не… Меня сейчас стошнит.       — Подожди хотя бы до улицы.       Лифт с тихим толчком остановился. Я снова вынырнул из кабины первым, оглядываясь по сторонам. Коридор первого этажа тоже пустой, тихий. На стенах висят жутковатые плакаты по технике безопасности, план эвакуации, указатели. Всё заставлено каталками и стеллажами с расходниками. Только вдалеке, у входа в приёмное, горит свет и всё ещё слышатся голоса. Я кивнул Хартману и повёл его к запасному служебному выходу.       — Ты идти-то сам можешь, надеюсь? — я обернулся. Он шатался, но на ногах стоял достаточно уверенно.       — Могу, могу…       Я шёл чуть впереди, Хартман плёлся за мной.       — Вы чем думали, когда вливали в себя всё разом? И нельзя было сразу адресами обменяться на всякий случай? — не удержался от очередной порции нотаций. — Теперь будут трепаться. Тебе это надо?       — Я не хотел напиваться, там Штакельберг, ну знаешь, «давай научу как пить, молодёжь», — его слабый голос еле доносился до меня. — Эрих тоже всё подливает…       — Ты сейчас просто оправдываешься, — перебил я.       — Я не хотел…       — А своя голова на плечах у тебя есть?       — Есть. Ну, или нет, скорее всего, по твоей версии.       — Ты сейчас доёрничаешь, я посажу тебя на каталку и повезу на выписку из этой больницы навсегда.       — Ладно, ладно, — Хартман тихо и хрипло засмеялся. Я фыркнул, и дальше его эвакуация проходила молча.       До тяжёлой металлической двери с надписью «Служебный выход. Только для персонала» и светящейся зелёной табличкой дошли без приключений. Я достал пропуск-карту, приложил к считывателю. В ответ раздался короткий писк, щелчок замка.       Мы вышли во внутренний двор — небольшую асфальтированную площадку с чахлыми голыми деревьями и дополнительной парковкой для машин скорой. Во дворе было тихо и пусто, горел только один фонарь, бросая свет на мокрый от недавнего дождя асфальт. Небо затянуло низкими тучами, промозглый ветер гулял в кронах, гонял редкие сухие листья, забирался под пальто и пронизывал до костей. Пахло сыростью, выхлопными газами и чем-то неуловимо ночным.       Я пропустил Хартмана вперёд, а сам остановился, достав сигарету. Прислонился спиной к холодной кирпичной стене у двери. Пламя зажигалки на секунду озарило темноту. Ветер тут же сдул дым в сторону. Я глубоко затянулся, чувствуя, как никотин уже растекается по уставшему телу и бьёт по голове.       — Это… Стеф. Спасибо, — Хартман снял очки и обернулся на меня. Выражение лица у него странное, в глазах вроде благодарность и что-то ещё. Предпочитаю не замечать. — Правда. Я не знаю, что бы…       — Давай, иди, Добби, свободен, — перебил я, выдыхая дым. Пока опять не началось это дерьмо с извинениями и благодарностями. Я не выдержу больше.       Хартман замер на секунду, переваривая шутку. Уголки его губ дёрнулись, он с недоверчивой усмешкой посмотрел на меня.       — Ты с каких пор стал таким увлекаться?       — Пошёл, говорю. На свобода, — я махнул рукой, прикладывая сигарету к губам. Под его пристальным взглядом добавил чуть тише: — Пока тебе хреново не стало от запаха.       Он ещё несколько секунд мерил меня взглядом. Я отвернулся. Он наверняка думал, что я не замечаю. Я всё прекрасно замечаю. От него послышался тихий вздох.       — А кепку…?       — Оставь себе.       Он едва заметно кивнул и достал телефон — вызвать такси. Замолчал, зависнув над экраном. Я видел, как дрожат его руки.       — Ну… До завтра?       — Мгм, — промычал я в ответ, ёжась от ветра и затягиваясь.       Хартман вздохнул глубоко и протяжно, словно собираясь с силами, и неуверенно шагнул вперёд, медленно удаляясь через двор к проходной. Тёмный силуэт растворился между деревьями, исчез в темноте. Всё стихло. Остался только гул ветра, приглушённый шум трассы, вой сирены скорой вдалеке. Где-то залаяла собака, напуганная, видимо, этим ночным бродягой.       Я постоял какое-то время, глядя в пустоту, не мог сдвинуться с места, а потом достал телефон, набрал сообщение:       «Напиши как доедешь».       Пальцы замерли над клавиатурой. Я стёр. Потом всё-таки написал снова. И отправил.       Ничего такого ведь, правда?       Я убрал телефон в карман, затянулся последний раз — глубоко, почти до кашля, — и потушил окурок о стену, зашвырнул в урну. Холод пробирал до дрожи, но я ещё с минуту стоял, глядя в свет фонаря, за которым исчез Хартман.       Он идиот. Он генератор проблем. Себе и мне. Но почему-то я снова здесь, опять его вытаскиваю. Как раньше. Как четыре года назад. Как всегда.       Из мыслей меня выдернул зазвонивший в кармане телефон. Я вздрогнул, взял трубку. Это был Йохан.       — Хах, Кёлер, ты ещё не далеко ушёл?       Вопрос не предвещал ничего хорошего.       — Ты издеваешься? Что у тебя? — проворчал я в трубку, чувствуя, как усталость снова наваливается на плечи тяжёлым грузом.       — Прободение язвы желудка. Ханна убежала прямо у меня из-под носа на перелом. Без тебя никак.       Я закатил глаза, глядя на тёмное небо. Несколько секунд просто молчал, собираясь с мыслями, и сбросил звонок. Но всё равно развернулся и шагнул обратно в стены больницы. Дверь за мной с лязгом захлопнулась, отрезая холод и тишину.       Ну так что, работа — второй дом!