Чертовка и девственник

      Адрес вместе с подробной инструкцией, как добраться, Саша отправила почти сразу. И тридцать первого октября, сразу по окончании пар, Юра торжественно сел не в свой автобус, а в тот, на который пару раз провожал книжную ведьму.       Было без малого шесть часов. Уже начинало темнеть, и тучи, сгустившиеся над городом, приобрели красивый мистически-синий оттенок, а разноцветные огни горели особенно ярко. Юра смотрел на всю эту красоту в окно — и понимал, что они с Сашей не учли одного: вечерних пробок. Автобус, как назло, плёлся с черепашьей скоростью, пассажиров из центра всё прибывало, и вскоре ему пришлось мёртвой хваткой держаться за свой кусочек поручня — ведь теперь он даже не сидел, а стоял.       Но всё же ничто не могло разрушить Юриного мистического настроения. Гороскоп на крошечном рекламном экране предсказывал Овнам (именно такой у него был знак зодиака) радостные открытия и приключения; под чёрным пальто пламенела алая рубашка — лучшая в его гардеробе, — а автобус с каждой остановкой увозил всё дальше от привычного, почти уютного мира.       После сверкающего неоном центра потянулись обыкновенные панельки, таинственно подмигивающие окнами из-за густо высаженных вдоль дороги тополей. Дальше всё чаще стали попадаться тёмные, уже облетевшие, едва-едва подсвеченные редкими фонарями парки. А когда дорога свернула к лесу, плотной чёрной стеной застывшему вдоль проезжей части, Юре стало откровенно не по себе.       Что это за место такое? Неужели Саша живёт здесь? Для ведьмы, конечно, самое подходящее место, но ведь он не всерьёз её так называл! Это же была просто шутка, причём только для себя!       Телефон в кармане неожиданно завибрировал: Саша прислала сообщение. Но от него Юре нисколько не полегчало.       «У нас тут проблемы с электричеством, — писала она, — полквартала без света осталось! В моём доме всё хорошо, но там, где остановка, сейчас полная тьма. Даже фонари не горят! Набери, когда будешь подъезжать, я тебя встречу. Не то ещё заблудишься».       Юра ответил, что, кажется, уже скоро, и приготовился выходить. Люди вокруг него явно занервничали, кое-кто даже полез в онлайн-карты, чтобы посмотреть, на правильном ли они пути. Малышка на соседнем сидении спросила маму:       — А правда, что это злые ведьмы выключили свет во всём мире? — и он не смог удержаться от смешка.       Подумать только, как изящно всё складывалось! Такая тёмная, безлунная ночь, и свет цивилизации куда-то исчез, да ещё эта девчушка со своими ведьмами… Идеальный момент, чтобы перейти на тёмную сторону. Что бы это ни значило.       — Остановка «Академика Семихатова», — сообщил механический голос, и несколько человек, а с ними и Юра, беспокойно перешёптываясь, шагнули в холодную уличную тьму.       Отъехал автобус, увозя с собой квадраты жёлтого света, люди с телефонами и фонариками ушли в глубину улицы — туда, где слабо мерцали уцелевшие от коллапса окна. Юра остался один на промозглом осеннем ветру. Батарея телефона от холода стремительно разряжалась, и тратить её на фонарик он не решался. А о том, как Саша заметит его в этом мраке, да ещё в чёрном пальто с капюшоном, думать не хотелось.       Прошла минута, другая, третья… Ветер усилился, зашевелил голые ветки деревьев; тихо скрипела и дребезжала ржавая калитка, скромно прячущаяся в тени остановки, где-то за ней заунывно мяукала кошка. Только дьявольского смеха не хватало для полноты картины!       И где, чёрт возьми, носит Сашу?!       На мгновение Юре показалось, что где-то через дорогу мелькнул огонёк фонарика, и он устремился было туда — неужели ошибся? — но вдруг услышал за спиной звонкий, спасительно-знакомый голос:       — Доброй ночи тебе, путник! — и замер, не донеся ноги до проезжей части.       Высокую, гибкую фигурку в длинном пальто, подсвеченную тусклым оранжевым огоньком, он узнал сразу. Но подойдя чуть поближе, так и замер с открытым ртом.       Ради Самайна книжная ведьма расстаралась: её глаза в густой чёрной подводке так и сверкали за намотанным почти до носа шарфом, на веках и скулах переливались мелкие блёстки. Но главное было вовсе не это. Саша шла с непокрытой головой, и в волосах у неё красовались маленькие, аккуратные, чуть витые рожки. Как у чертёнка или фавна.       А ещё она встретила его с тыквенным фонариком. С тыквенным, мать его, фонариком!       — Не беспокойся, он на батарейках, на ветру не погаснет, — снисходительно пояснила девушка, проследив за Юриным взглядом. — Эй, всё нормально?       — Д-да, — выдавил из себя Юра и наконец-то закрыл рот, потому что уже начало саднить горло. Но всё же не удержался и добавил: — Я просто всю дорогу называл тебя ведьмой. А ты…       — А я оказалась настоящей чертовкой, — ухмыльнулась Саша. — Пойдём скорее, а то у меня уши мёрзнут.       «Чертовка, — подумал Юра. — Чертовка… Да, точно. Она не посланница дьявола, она сама сатана и есть!» Потом вспомнился мюзикл, афишу которого он недавно видел в городе. Мюзикл назывался «Чёрт и девственница».       А у них, значит, наоборот: чертовка и девственник.       Делиться с ней этими мыслями, однако же, не стал: не хотелось напоминать о своей позорной неопытности. Просто шёл, слушал её весёлый голос, любовался блёстками, так красиво переливавшимися в неверном свете фонаря, и тихо радовался, что скоро будет есть пироги и пить глинтвейн, который Саша пообещала ему ещё с утра. А тёмная сторона подождёт.       Наконец, они подошли к её дому. Это оказалась самая унылая из всех унылых многоэтажек — обшарпанно-серая, с грузными решётчатыми балконами и уродливой пристройкой для охранника, — но Юра так обрадовался в предвкушении тепла, что даже забыл разочароваться. Чертовка тем временем мило поздоровалась с консьержкой (Юра заметил, как бедная старушка мелко-мелко закрестилась) и за руку втащила его в подъезд, а затем и в лифт.       — Хоть у нас и нет перебоев с электричеством, — заговорщицким шёпотом произнесла она, возясь с ключом в замке, — мы не будем включать верхний свет. Только гирлянды, фонарики, свечи… Ночь так ночь. Ну, будь как дома, путник! — и широким жестом фокусника распахнула дверь квартиры.       Цитата из мрачной песни заставила Юру слегка напрячься. Тем более что во всём жилище чертовки и правда царила темнота, нарушаемая лишь слабыми отсветами развешенных по стенам и дверям гирлянд и тыквенного фонарика, красовавшегося на распахнутой двери в комнату прямо напротив входа.       — Мрр-мяу, — вдруг донеслось из темноты. Затем послышался мягкий тяжёлый удар об пол, и в прихожую, мерцая жёлтыми глазищами, выплыл гигантский, как манул, дымчато-серый кот.       — Ларсик! — Саша нагнулась над зверем, почесала его за ухом. Зверь прищурил глаза и замурлыкал, как маленький трактор. — Здравствуй, маленький… Познакомься, это Юра. Он мой гость, его кусать нельзя. Юра, это Ларс.       — Очень приятно, — против воли пробормотал Юра и протянул коту руку. Кот без интереса, явно из вежливости обнюхал пальцы, но всё-таки мяукнул ещё раз и потёрся шерстяным боком о его ноги. Разумеется, чёрные брюки, которые он так долго чистил сегодня, до колен стали практически белыми.       — Поздравляю, ты прошёл обряд инициации, — усмехнулась Саша. — Но пальто лучше сразу спрятать. А то кот у меня иногда чуть ли не по воздуху летает…       Юра понял, что речь идёт всего лишь о шерсти, но невольно представил, как Ларс урчащим грозовым облаком парит по комнатам, вместо дождя разбрасывая туманно-серые клочья. Отчистить от них чёрное пальто наверняка будет делом не одного часа! Поэтому он поспешил повесить его в шкаф и, кое-как убрав кошачью шерсть с брюк, проследовал за хозяйкой на кухню.       Концентрация огоньков здесь была такая, что у Юры на секунду зарябило в глазах. На карнизе, отражаясь в тёмных стёклах, мерцала золотистыми точками ёлочная гирлянда, на столе ухмылялись вырезанными рожами несколько небольших тыкв, а среди них, умело притворяясь своим, красовался фонарик, с которым Саша ходила встречать гостя. Кот умащивался на стуле и требовательно орал, но хозяйка была слишком занята: она сновала по кухне и зажигала свечки, от которых по воздуху тут же поплыл ароматный горьковатый дым.       Юра не смог понять, чем пахнут свечи, но запах яблочного пирога, доносившийся из духовки, вычислил сразу. И внезапно осознал, насколько голоден.       — Так, — деловито произнесла Саша, зажигая последнюю свечу. — Сейчас у нас два пути: либо мы съедаем пироги с чаем и пьём глинтвейн практически без закуси, либо составляем две волшебные комбинации. Первое быстрее, второе вкуснее, выбор за тобой.       — Давай так, как быстрее, — решительно отозвался Юра, усаживаясь на ближайший стул, и украдкой погладил кота пальцем между ушей. Кот никак не отреагировал. — Жрать хочется, сил нет. Еле добрался до вас!       — Поняла. — Саша улыбнулась, поправила съехавшие на лоб рога и, щёлкнув кнопкой чайника, принялась вытаскивать из духовки волшебно благоухающие пироги.       — Вообще в Самайн принято делить урожай и мериться запасами на зиму, — рассказывала она, — но в эпоху холодильников и массового производства я предпочитаю думать, что это праздник «сожрём всё, пока не испортится». Мы ведь застряли в постмодерне! Кто запретит нам играть даже с самыми сакральными вещами, правда ведь?       Чертовка вдруг резко развернулась от рабочего стола, и Юра вздрогнул: такие дикие, неоправданно огромные и блестящие были у неё глаза. Как у персонажа аниме! Вот только японские нарисованные девочки никогда не смотрели так пристально и изучающе.       «Да она же просто сумасшедшая! — мелькнуло в голове. — Игры с сакральными смыслами ей подавай… А вдруг она и человеческие жертвоприношения решит переосмыслить?! Чем я не жертвенный барашек?»       Однако он тут же одёрнул себя. В самом деле, это было даже как-то неприлично по отношению к Саше. Она вон как расстаралась: рога, блёстки, свечи, пироги, глинтвейн ещё скоро будет… Не похоже, что всё это — только из благодарности за помощь в разборках с бывшим (к тому же, честно говоря, не такую уж существенную).       Некстати вспомнились её слова о переходе на тёмную сторону, и проклятая мучительная краска на щеках не заставила себя ждать. К счастью, в полумраке она наверняка была незаметна. И вот почему он даже себе не может объяснить, что его смущает в этих словах?!       Впрочем, вскоре он снова забыл про этот вопрос, потому что подоспел чай с пирогами, а вместе с ними — небольшая бутылка грушевого сидра.       — Нам предстоит долгая ночь, — объявила чертовка, усаживаясь напротив, — даже перед глинтвейном понадобится разогрев!       Юра скосил глаза на часы — было уже около половины девятого, — и поспешил спрятать полыхающее лицо за кружкой с чаем. «Долгая ночь» была, очевидно, связана с «тёмной стороной», и он уже начал догадываться, как, но упорно не давал ходу этой мысли.       Саша болтала без умолку, рассказывая историю за историей, невпопад сообщала о каких-то диких ритуалах, но Юра уже не слушал. Сама рассказчица интересовала его куда как больше. В неверном свете гирлянд и фонариков, разрумянившаяся от горячего воздуха и нескольких стаканов сидра, она была прямо-таки неправдоподобно хороша. Даже рогатый ободок, снова сползший ко лбу, ей странным образом шёл, не говоря уже о блёстках.       — Говорят, если на Самайн принести в жертву духам самого себя, — вдруг как бы невзначай произнесла она, — они признают тебя своим, и вся тёмная сторона года пройдёт хорошо и гладко.       Юра аж поперхнулся чаем.       — Как… как это — самого себя в жертву?!       — Символически, конечно. — Саша хихикнула и, перегнувшись через стол, почти шёпотом пояснила: — Уволиться с работы, например. Или наоборот, заняться новым делом. Вступить в новый коллектив. Или, — она подмигнула, понизила голос ещё сильнее, — лишиться невинности!       Сложный паззл из диких сюрреалистических историй, сияющих взглядов и ликёрных паров начал складываться в Юриной голове в единую картину. И если бы самовозгорание и правда было возможно, от него наверняка осталась бы только кучка пепла.       — Речь об идентичности, — уже совсем другим голосом добавила чертовка. — Отрекись старого себя, уступи место новому.       — А… Ясно.       Что Саша уже давно обо всём догадалась, он понимал. А вот намекает она или, как и положено дьявольскому отродью, просто издевается — ещё нет.       — Пасмурно, — хихикнуло дьявольское отродье, звонко щёлкнуло пальцами и тут же перевело тему: — Давай уже глинтвейн варить. А то так до полуночи досидим, не успеем.       С гигантским облегчением — только бы не развивать тему невинности! — Юра вызвался помогать. А пока он строгал яблоки и апельсины, Саша колдовала над кастрюлей с красным вином: от души сыпала пряности, добавляла виноград и какие-то ягоды, помешивала, украдкой зачерпывая по ложке, и при этом не забывала что-то напевать и тихо хихикать. Чистая ведьма! И даже рожки вместо высокой шляпы не портили картины.       Наконец, чертовка выгрузила нарезанные фрукты в пряное вино, понюхала, добавила ещё звёздочку бадьяна и, закрыв кастрюлю крышкой, отошла к окну. Присела на узкий подоконник, предусмотрительно отодвинув свечки, и, прижавшись щекой к тёмному стеклу, выдохнула:       — Какая тьма, какая тьма!.. Давно на Самайн не случалось таких ночей. Врата наверняка распахнутся от первого же чиха! И контакт пройдёт легко и безболезненно…       Юра молчал, понимая, что ответы сейчас неуместны. Весь вечер явно был частью какой-то странной ритуальной игры, которую вела чертовка из «доброго книжного», и осознание этого факта привносило в окружающую идиллию отчётливый могильный холодок.       — Выдерни, пожалуйста, эту гирлянду из розетки, — вдруг попросила она. — И подойди сюда. Смотри.       Юра послушно дёрнул за указанный штепсель и приблизился к окну. Но встал не рядом, а чуть сзади — чтобы не упускать из виду рогатого затылка и тонкой, почти неправдоподобно белой девичьей шеи над чёрным воротником блузки. Саша слегка мотнула головой в его сторону, блеснув красным камешком в ухе, но ближе подзывать не стала.       Электричество, видимо, всё ещё не починили, фонари не горели, и бо́льшая часть окон в домах напротив тоже была темна, однако копошилось несколько смутных фигур. Вряд ли это были духи или призраки, скорее бомжи или подростки, но что-то потустороннее в них всё-таки чувствовалось.       Надо было что-то сказать, поэтому Юра заметил вполголоса:       — Атмосферно… Это и есть твоя тёмная сторона?       — Нет. — Саша тихо хихикнула, развернулась к нему лицом. Теперь они стояли совсем рядом, почти как тогда, когда обнимались в магазине, но между ними уже не было нескольких слоёв одежды. Только тонкая, чуть блестящая блузка у неё и застиранная, да ещё и тесноватая в плечах рубашка у него. — Но она уже совсем близко.       Юра вздохнул, изо всех сил борясь с дрожью в руках и ногах.       Женщина. Перед ним, буквально в половине шага, стояла настоящая женщина — живая, тёплая, совсем не похожая на нечисть или беспокойного призрака! От неё пахло корицей, жжёным воском и ещё чем-то неуловимым, горьким, как пустырник; блёстки с век и скул размазались почти по всему лицу и сияли, как искры от волшебного костра, а губы едва заметно подёргивались в попытках сдуть с лица широкую прядь, выбившуюся из-под рогатого ободка и закрывшую один глаз.       «Так по-человечески», — успел отметить Юра, прежде чем осознал, что его рука уже тянется к злополучной прядке. В чертовкиных глазах, оказавшихся вдруг неоправданно близко, мелькнули две его копии. Очень маленькие, очень бледные и растерянные.       Кажется, он уже догадывался, что значит «перейти на тёмную сторону» и что нужно чертовке. Но верить в это по-прежнему было трудно. И ещё труднее — перестать бояться сделать какую-нибудь глупость.       — Мы совсем близко к тёмной стороне, — услышал он, прежде чем его губы соприкоснулись с Сашиными.       Это был, наверное, не совсем поцелуй — просто быстрое, тёплое касание, к тому же прервавшееся почти сразу. Юра не успел почувствовать ничего, кроме лёгкого винного привкуса во рту, но осознал и переосмыслил за эту долю секунды, кажется, больше, чем за всю свою недолгую жизнь. Сердце колотилось, будто сейчас решалась как минимум судьба вселенной. Ноги стали ватными, и приходилось прикладывать немало усилий, чтобы только удержаться на них.       Саша, видимо, почувствовала это. Её объятия были гораздо крепче и горячее, чем Юра мог себе представить, но именно от этого тепла ему сразу стало легче. Он тоже сомкнул руки за чертовкиной спиной, погладил лопатки, затянутые в тонкую, чуть скользкую ткань…       Неужели это происходит на самом деле? Здесь, сейчас, с ним?!       Однако громкий булькающий звук в момент разрушил прекрасную сказку. Саша моментально оторвалась от его губ и с тихим криком:       — Глинт!!! — бросилась к плите.       Кипящее вино шипело и булькало, плита заходилась мерзким предупреждающим писком, пока чертовка, тихо матерясь, стаскивала с неё тяжёлую кастрюлю.       Как же прозаично всё закончилось!       Юра прижал горящее огнём лицо к стеклу, потом спохватился, приоткрыл форточку. Пламя свечей на подоконнике заметалось из стороны в сторону, одна или две погасли, но зато в кухню ворвалась струя свежего холодного воздуха. А с ней — чей-то смех. Не пьяное ржание разбушевавшихся во дворе подростков, но и не зловещий ведьминский хохот, просто смех. Такой искренний и радостный, что Юра тоже поневоле улыбнулся.       Тёмная сторона оказалась вполне дружелюбной. По крайней мере, на первый взгляд. У неё были мерцающие тёмные глаза и холодные сильные руки, она приятельски обнимала его за плечи, игриво подмигивала, шепча на ухо: давай, дружище, не зевай, всё будет хорошо. И Юре хотелось ей верить.       Подошла Саша с двумя благоухающими бокалами, улыбаясь, протянула ему один. Объяснила, слизывая с губ одинокую винную каплю:       — Немного передержали, но вроде бы получилось вкусно. За тёмную сторону!       — За тёмную сторону, — отозвался Юра, и они наконец-то сделали по глотку.       Горячее пряное вино моментально ударило в голову, разлилось на щеках яркими пятнами — причём, кажется, у обоих. Сашины глаза вспыхнули ещё сильнее, а улыбкой она и вовсе напоминала Чеширского кота.       — Хорошо, что ты догадался открыть окно. Я как-то не подумала, что так нагреется.       Юра тоже улыбнулся, пригубил второй глоток. В его бокале было явно больше фруктов, а ещё бадьян, гвоздика и несколько чёрных ягод, похожих на смородину и черноплодную рябину одновременно, и пустел он быстрее, чем у девушки.       — Нельзя же самой всё время всё контролировать, — не своим голосом, не своими словами отозвался он. Попытался вспомнить, кто же так говорил, но быстро махнул рукой: разве это сейчас было важно?       — Это верно. Кстати, — чертовка вдруг отставила бокал на подоконник, заглянула ему в глаза так строго, что на мгновение стало не по себе, — прости, что не сдержалась. Я должна была спросить разрешения. Но это было… слишком круто.       Юра не сразу сообразил, о чём она, а когда сообразил — чуть не выронил свой бокал.       — Ты серьёзно?! — он хотел закричать, но получилось только мерзкое сиплое блеянье, как у пятнадцатилетнего. — Саш, ты хоть понимаешь, что…       — Прости, — повторила она, опуская густо накрашенные ресницы. Румянец на её щеках практически свёл на нет мерцание блёсток.       — Да ты чего! Саша, — Юре отчего-то хотелось называть её по имени, — это было лучшее ощущение в моей жизни, серьёзно. Ты потрясающая. Просто я никогда…       — Даже не целовался?!       — Угу.       Саша тяжело и шумно вздохнула, залпом выпила весь бокал. Произнесла ещё раз, глядя куда-то в окно:       — Прости, — и продолжила, прежде чем он успел что-то ей возразить: — Я ведь сама придумала про жертву духам в лице старого себя — постмодерн, игра со смыслами, понимаешь? Нет такого древнего ритуала. А твоя неопытность так возбуждает…       Юра едва не подавился кусочком апельсина. В таком ключе он о себе ещё точно не думал! Привык к роли посмешища, мальчика-зайчика, вечного младшего братика для хороших знакомых-девушек, пустого места — для всех остальных. Втайне мечтал, что когда-нибудь, где-нибудь, с кем-нибудь, — но на серьёзный шанс даже не надеялся. А тут Саша… С такой девушкой хочешь не хочешь, а поверишь в духов и колдовство!       Интересно, верила ли она сама во всё это? Или просто играла, как любой постмодернист?       — Да не смотри ты на меня так! — вскинулась Саша. — Мой бывший хоть и дурак, но у тебя и правда всё на лбу написано. В этом нет ничего страшного или стыдного, правда.       Стараясь не обращать внимания на разливающийся по телу жар, Юра развёл руками. Как будто сам он этого не знал! Но Саша, видимо, истолковав этот жест по-своему, вдруг коротко взвизгнула и рывком повисла у него на шее.       — Я так рада! — воскликнула она. — Как же хорошо, что ты так спокойно к этому относишься… Даже как-то философски, что ли?       «Станешь тут философом, в такой-то компании», — мысленно возразил Юра, но всё же сомкнул руки у чертовки за спиной. Было ему горячо и сладко, и говорить ничего не хотелось, но всё же он произнёс:       — Саш… — и как только девушка отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо, немедленно прильнул к её губам.       Целовались они так долго и жадно, что вскоре Юра напрочь забыл о том, что не умеет. Весь его мир сжался до размеров одной женщины, и он был готов на всё, чтобы он никогда не расширялся обратно. Плевать на постмодерн, зачем отсылки, когда рядом такая красота и тепло?!       Саша шептала что-то — неразборчиво, но горячо, прижимая губы прямо к уху, — и кусала шею с усердием заправского вампира. Юра млел и захлёбывался восторженными вздохами, вцепившись в её спину. Но когда чертовка, на мгновение отстранившись, выпалила:       — Никого ещё так сильно не хотела! — сразу спохватился. Вспомнил всё, что когда-либо слышал о женщинах, и потянулся немеющими руками вперёд и вверх…       Верхняя пуговица на её блузке расстегнулась, кажется, сама собой. Остальные выскальзывали из петель легко, как будто радостно. Саша повела плечами, и блузка сиротливой тряпочкой упала на пол. Улыбка у неё была точь-в-точь как в первый день их знакомства, совершенно лисья, а уж если принять во внимание рога и блёстки… От колдовского зрелища Юре сделалось не по себе, и он поспешил опустить глаза. Теперь было можно.       Бельё Саша носила точь-в-точь как в чьих-то эротических фантазиях. Не Юриных — он свои предпочтения формулировал куда скромнее, — но от вида тонкого чёрного кружева на белой, почти светящейся в темноте коже у него отчётливо намокла спина. И это при том, что форточка до сих пор была открыта! Вон, у чертовки мурашки на плечах…       И едва он успел об этом подумать, сквозняк загасил последнюю свечу.       — Вот и тьма, — ухмыльнулась Саша. Без огня она выглядела бледным призраком с чёрными провалами глаз, но жара от неё исходило столько, что Юра непроизвольно потянулся к своей рубашке. И с удивлением осознал, что пуговицы уже расстёгнуты, а рукава спущены до локтей.       — Ничего не бойся, — продолжала чертовка. — Что бы ни случилось, можешь удивляться, злиться, орать, выть, говорить что хочешь, но бояться нельзя. Духи этого не любят.       Страшно не было. Юра вдруг понял, что всё — весь этот октябрь, все их разговоры, даже позорная стычка с Сашиным бывшим — всё вело к этому, и сегодня произойдёт нечто настолько важное и радостное, что ему уже никогда не быть прежним. И миру — тоже.       Так же незаметно они переместились в комнату, на длинный узкий диван. Юра, совсем осмелев, потянулся к чертовкиной груди — та отозвалась долгим глубоким вздохом. Прикрыв глаза, коротко попросила:       — Целуй меня. Везде.       И Юра послушался. Начал, как положено, с губ, но попробовал на вкус и щёки (на языке осталась пара блёсток), и шею, и уши — мягкие, как у котёнка, — опустился ниже, к плечам и груди. Осторожно коснулся пояса на её брюках, мельком заглянул в глаза — и вернулся к своему делу, даже не думая о том, как это можно описать.       Саша уже не была похожа на нечисть. Теперь это была просто женщина — его женщина, живая, дышащая, такая же горячая, как её глинтвейн. И только она и существовала теперь на свете, даже своего тела Юра практически не чувствовал. Так — что-то, способное лишь воспринимать: смотреть, слушать, греться в чертовкиных объятиях, ощущать её запахи…       — Эй! — Саша вдруг щёлкнула пальцами, и сладкий красноватый туман в голове тут же рассеялся. Юра растерянно заморгал, осознавая, что девушка уже сидит на нём верхом, и на ней нет ничего, кроме рогатого ободка — как, собственно, и на нём. С сожалением, почти с ненавистью оглядел стены комнаты и выступившие из темноты очертания предметов. Вздрогнул, заметив в углу тусклое свечение кошачьих глаз.       — Чего? — рассеянно пробормотал он. Ну почему нельзя было навсегда остаться в этой блаженной пустоте?! Ещё и кот смотрит так осуждающе… — Слушай, Саша, выгони кота. Пожалуйста. Мне неловко при нём.       Саша закатила глаза, тихонько зарычала. Запустила в угол то ли его, то ли своими брюками и, дождавшись, когда кот с визгом убежит, попросила:       — Помоги мне. — И тут же показала, как именно надо помочь. Пристроилась поудобнее, глотнула воздуха…       …И в эту же самую секунду откуда-то из-за стены донеслась музыка — такая громкая, что оба разом вздрогнули. Слышно было каждую ноту, каждое слово песни.       — Фиолетово… Фиолетово-чёрный! — пропела Саша, вытягиваясь почти в струнку. — Однако! Повезло нам с саундтреком…       Юра промолчал. Мелькнула мысль, что чертовка сама подговорила соседей включить мистическую группу, но тут же ускользнула. Как и все остальные. Остался только туман — удушающе сладкий, мерцающий блёстками на лице чертовки, красноватый из-за крови, бьющейся в висках; прорваться сквозь него мог разве что железный грохот музыки и заунывный голос Шклярского.       И боль. Короткая острая вспышка от вонзившихся в оба плеча ногтей.       — Ну, держись! — Саша коротко засмеялась, хлопнула ладонями совсем рядом с Юриными ушами — и вдруг свистнула. Да так, что соседи приглушили музыку и озадаченно постучали в стену. Саша, опять хихикнув, тоже постучала — и уже другая песня заиграла с новой силой.       — Серебра-а-а! Серебра-а-а! — завопила девушка, тщетно пытаясь подстроиться под ритм. Однако вскоре она махнула рукой — и тогда Юра в полной мере оценил, какими юркими и ловкими бывают черти. Ни одна человеческая женщина не смогла бы так!       Она была везде. Со всех сторон. И не было такой точки на Юрином теле, которой бы не коснулись её руки, губы или даже зубы. Красный туман поглотил не только весь окружающий мир, но и время — от него оставались лишь паузы между песнями из-за стены, и понять, сколько длился этот без сомнения тёмный ритуал, было невозможно. Однако когда чертовка нагнулась совсем близко к Юриному лицу и прошептала:       — Всё хорошо… Тёмная сторона примет тебя! — этого хватило, чтобы силы окончательно покинули оба тела.       Туман мелкими клочьями расползался по сторонам. Музыка хоть и не замолкла, но стала заметно тише. Мир заново собирался в фокус, обрастал текстурами, звуками и запахами. Саша тяжело дышала и захлёбывалась почти бесшумным хохотом, размазывая по лицу выступившие слёзы, а вместе с ними — жирные полоски чёрной туши; рога у неё совсем съехали на лоб, а голые плечи и грудь снова покрылись мурашками.       Юра осторожно погладил ключицу, одним пальцем провёл по шее — чертовка тут же перестала смеяться. Легко и порывисто развернулась на бок и быстро, жадно поцеловала его в губы, ткнув рогом в лоб. Пробормотала:       — Ох… Это потрясающе. Юра, ты потрясающий! Я ведь даже не рассчитывала, что у нас сразу всё получится!       В ответ Юра смог только слабо хмыкнуть. Он не знал, заслуживает ли похвалы, хотя сияющее лицо чертовки, перепачканное косметикой, было красноречивее любых слов.       — За это срочно надо выпить! — объявила она и попыталась вскочить на ноги, но тут же снова рухнула на диван. — Ох… Ноги не держат.       — Прости, — едва шевеля языком, отозвался Юра и попытался потянуть девушку обратно, но та с вечным своим смехом вырвалась и убежала за дверь. Белая, как греческая статуя. И уже без рогов — ободок остался на диване.       Теперь, получается, она уже не чертовка, а просто человек? Магия кончилась?       Сквозь стеклянную дверь в комнату проник слабый свет — то ли из кухни, то ли из ванной, — зашумела вода, требовательно замяукал кот. Обычные, вполне человеческие звуки. И за окном, кажется, заметно просветлело… Неужели уже утро?! Юра уже встал посмотреть, когда вернулась Саша — умытая, без блёсток и густой подводки. Протянула бокал глинтвейна, от души глотнула из другого и, улыбаясь, произнесла:       — Представляешь, фонари под домом починили! Вот и всё, конец колдовской ночи… А ведь до рассвета ещё далеко!       Юра тоже пригубил остывший глинтвейн — оказалось не так жгуче, зато яблоки полностью пропитались пряным вином и по вкусу больше напоминали конфеты. Зачарованными глазами взглянул на Сашу — такая она была хорошая без косметики и фальшивых рогов, так мило и человечно говорила… Даже то, как свободно расхаживала по квартире в чём мать родила, не смущало, а скорее успокаивало.       Однако чертовка оставалась чертовкой. И взгляд его, очевидно, истолковала по-своему.       — Ты что, хочешь повторить?!       В очередной раз за вечер Юра едва удержал бокал в руках.       — Нет! — вскричал он. — Нет, что ты… Точно не сейчас. Надо же как-то… осмыслить всё это.       — Точно. — Саша улыбнулась, поправила упавшую на лицо мокрую чёлку и, приподняв свой бокал к глазам, провозгласила: — За то, что ты больше не девственник!       Бокалы звякнули друг о друга, и с Юриных плеч как будто упал последний, самый лёгкий, но мешающий груз. Слишком многое произошло за один вечер и ночь, слишком многое — в первый раз, и новых впечатлений больше не хотелось. Спать, впрочем, тоже. Так что остаток ночи они провели между комнатой и кухней: пили, целовались, болтали взахлёб, прерываясь лишь на то, чтобы снова сбегать за выпивкой: в холодильнике и на полках обнаружились бутылки на любой вкус.       В один момент Саша спросила:       — Тебя не смущает, что ты переспал с девушкой, которая тебе даже не нравится? — и Юра впервые за всё знакомство удивился глупости вопроса. Что значит «даже не нравится»?! Сейчас он был готов поклясться Саше в любви до гроба и ни в коем случае не нарушать клятвы! Но, взглянув ей в лицо, только развёл руками и просто ответил:       — Нет. Потому что это не так.       И чертовка вздохнула с облегчением. Юра тоже — он всё сделал правильно. Не хватало ещё стать таким, как её бывший! Тот ведь, наверное, тоже клялся… А он был уже пьяный и всё ещё трясся от радости и возбуждения — так много ли стоят его слова в этот момент?!       На рассвете они всё-таки заснули, — всё на том же диване, в обнимку, и ещё с котом, свернувшимся в ногах — а проснулись, когда за окном уже опускались ранние ноябрьские сумерки. Даже из квартиры было видно, как холодно на улице и какой злой там ветер.       — Жаль выгонять тебя в такую погоду, — вздохнула Саша, когда пили запоздалый кофе, — но матушка с отчимом вернутся из Питера через несколько часов. А мне ещё квартиру в порядок приводить… И на работу собираться…       Юра, поняв намёк, поспешно допил свой кофе, в несколько минут собрался и ушёл восвояси. На прощание чертовка крепко поцеловала его и посоветовала:       — Смотри вокруг внимательнее!       А на что именно смотреть — не сказала. И Юра даже не стал надевать наушники: ведь тогда пришлось бы достать телефон, а там, наверное, куча уведомлений, куча пропущенных от мамы, на которые срочно надо ответить…       Вместо этого он с любопытством оглядел лифт. Лифт как лифт: обшарпанная белая кабина, панель с кнопками, мутное зеркало… А над зеркалом — надпись, мелкими-мелкими буквами:       Чувак, это не та вселенная!       Юра поневоле засмеялся. Вот она, тёмная сторона, уже подаёт ему знаки! Главное теперь — не проворонить остальные.       Не чувствуя под ногами земли, он вышел на улицу и двинулся к остановке «Академика Семихатова». Автобусов там, конечно, не было, и даже в морозной дымке на горизонте не виднелось ни одного. И прохожих почему-то было совсем мало. Как будто весь город если не уснул, то просто замер, заперся по домам, чтобы не попасться на глаза тому, что прячется во тьме…       А Юре это было уже не страшно. Пряча нос в высоком воротнике пальто, а руки — в перчатках и глубоких карманах, он бодро шагал на следующую остановку. Лесопарк, вблизи оказавшийся не таким уж мрачным, был к тому же насквозь просвечен желтоватыми глазами фонарей. Где-то в небесах, в густой массе туч, собирался первый снег. Ледяной ветер напевал одну из Сашиных песенок, похожую одновременно на колыбельную и новогодний хит. Под мёрзлым асфальтом тихо плескалось подземное море, а по нему, мягко толкаясь в ступни, проплывал великий Ктулху.       Тёмная сторона окончательно приняла Юру Кривых в свои объятия. И когда завтра он вернётся в «добрый книжный», у продавщицы обязательно будут фантомные рога и очередная удивительная история.