Когда-нибудь

Вэй Чжуану нравится в Хань Фэе всё — его пытливый ум привлекает едва ли не сильнее изысканной красоты. Остроумная болтовня вызывает восхищение и невольную гордость, а бытовая беспомощность и образ «девы в беде» повышают самомнение до седьмых небес. Порой Вэй Чжуан думает, что Хань Фэй делает это специально. Впрочем, есть кое-что, что по силе эмоций перекрывает всё остальное. Кое-что… пикантное. Неблагопристойное. Бесстыдное. Предосудительное. Безнравственное. Но возбуждающее. Прельстительное. Манящее. Опьяняющее. Сладостное. Например, то, как Хань Фэй медленно двигается вверх и вниз, принимая его возбужденную плоть в себя. Завораживающее зрелище. Его спина — произведение искусства, особенно когда Хань Фэй чуть прогибается вперед для устойчивости, и можно любоваться идеальным изгибом позвоночника, изящными линиями прикрытых распущенными волосами лопаток и кокетливыми ямочками на пояснице. Рядом с одной еще заметен бледный след зубов — сегодня он совсем потерял голову. Вэй Чжуану становится совестно. Ненадолго, пока взгляд не опускается ниже, туда, где его член скрывается между ягодиц Хань Фэя, округлых, упругих и сочных, как две половинки персика. Вэй Чжуан оглаживает одну, аппетитную и привлекательную, и легко ударяет. Просто чтобы посмотреть, как плоть сомнется под его рукой, как легкая волна пройдет от края к центру, как останется розовый след на подобной белому нефриту коже. Хань Фэй насаживается до конца так, что бедрам почти больно, запрокидывает голову — волосы рассыпаются черной шелковистой волной, и коротко резко стонет. — Ммм, — на один чудовищный миг Вэй Чжуан холодеет. В ханьском дворце этот цветок самый нежный, что бы там ни думали другие. — Вэй-сюн, сделай так ещё. И самый развратный. Вэй Чжуан облизывает губы от предвкушения и, чётко контролируя силу, снова ударяет. Хань Фэй стонет громче и слаще. Он всё ещё не двигается, и заключенный в его глубокой тесноте член пульсирует от невозможности ускорить или прекратить пытку удовольствием. — Ёще, Вэй-сюн, ёще, — умоляюще выкрикивает Хань Фэй, ёрзая на его бёдрах. Но Вэй Чжуан больше не слушает его просьб, какими бы соблазнительными они не были. На гладкой коже краснеет отпечаток его ладони, а Вэй Чжуан не хочет, чтобы на этом теле осталась хоть одна болезненная отметина — оно слишком прекрасно. Но так сложно порой сдерживать силу, когда хочется заобнимать, заласкать до изнеможения. Он снова нежно поглаживает ягодицы, чуть сдавливает, любуясь, как проступает плоть между пальцами. Восторгу нет предела — он трогает то, на что еще недавно не смел даже смотреть. Слегка подталкивает вверх, намекая. — Хочешь помочь? — Хань Фэй лукаво улыбается через плечо. — Верно, верно, с твоими силами моим не сравниться. Наверное, Вэй-сюн бы смог держать меня своими сильными руками мечника на весу и пронзать своим идеальным мечом раз за разом, раз за разом. Вэй Чжуан удобнее перехватывает под бёдрами и помогает Хань Фэю двигаться. Второй смысл доходит не сразу, Вэй Чжуан немного злится на это — он не поэт, он не привык играть словами, его путь прямой и открытый, как лезвие меча. Поэтому паутина многосмысленных словес из уст Хань Фэя часто вызывает раздражение — когда Вэй Чжуан по каким-то причинам не может просто слушать его голос и любоваться движениями изумительных по своей красоте губ. Так что да, он немного злится. В отместку он заставляет Хань Фэя двигаться ещё быстрее и пронзает его. Раз за разом. Большими пальцами Вэй Чжуан тянет ягодицы в разные стороны, чтобы видеть. Всё. Хань Фэй читает его желания легко, как заумные свитки. Накрывает его ладони своими, сдавливает и поднимается так высоко, что член выскальзывает полностью. Обод головки растягивает вход широко, внутри остается только самый кончик — Вэй Чжуан хотел бы закрыть глаза от этого похабного зрелища, но он смотрит. Смотрит и не дышит. Хань Фэй резко опускается, одним движением вбирая всю длину, и медленно скользит вверх. Края его отверстия мягкие и нежные, расслабленно раскрываются и тут же плотно сжимаются, удерживают внутри. Вэй Чжуан считал, что невозможно желать Хань Фэя сильнее, но, оказывается, это далеко не предел. Можно — и Вэй Чжуан желает. Хань Фэя хватает ненадолго. Он снова насаживается глубоко, двигается в рваном ритме, до неприличных влажных шлепков, до распутных стонов, до судорог в сведенных от наслаждения пальцах. Двигается, пока дух не уносится в небеса, оставляя бренную оболочку корчиться от ярчайшего удовольствия. Ласково отцепив его руки от своего тела, Хань Фэй поднимается на колени, позволяя опадающему члену медленно выскользнуть, замирает ненадолго. Вэй Чжуану хочется целовать напряженные ягодицы до рассвета, но он недвижимо лежит, наблюдая, как неловко Хань Фэй перекладывается к нему под бок. — Мои ноги, ноги, — стонет Хань Фэй, обнимая его поперёк груди и укладывая голову на плечо. — Тебе нужно больше тренировок, — Вэй Чжуан расправляет попавшие под руку волосы и дышит их мягким ароматом. — Но Вэй-сюн уже меня тренирует, разве нет? — провокационно шепчет Хань Фэй и трётся щекой. Глубоко внутри тлеет огонь никогда полностью негасимого желания обладать этим невозможным, невероятным человеком. Но этой ночью слива цвела уже трижды — как сказал бы сам Хань Фэй, им нужна передышка. Вэй Чжуан поднимается с постели, несмотря на попытки его удержать. — Ты такой жестокий, Вэй-сюн. Куда ты уходишь? Хань Фэй переворачивается на живот, обнимает подушку и болтает в воздухе согнутыми в коленях ногами, вопреки своим недавним жалобам. — Разве ты не хочешь помочь очистить мой задний дворик от своей сладкой росы? Вэй Чжуана почти передёргивает от высокопарных слов. — Никогда, — бросает он через плечо, с удовольствием рассматривая плавные линии тела Хань Фэя, и уходит, зная, что тот тоже на него смотрит. Любуется. — Когда-нибудь твоё никогда закончится, вот увидишь, — сорванным голосом кричит ему вслед Хань Фэй и тихо охает. В соседней комнате Вэй Чжуан жадно пьёт из кувшина, с неожиданной нежностью слушая удивлённо-недовольные высказывания Хань Фэя о слишком холодной воде для умывания. Она давно успела остыть, но никто из слуг не решится побеспокоить принца, тем более, ночью. Вэй Чжуан ставит кувшин на стол и, не вытирая пролившихся на грудь капель, идёт разжигать жаровню.