Об оттенках

В келье было темно. За окном стояла тишина, только ветер трепал ветки деревьев, шурша листвой. Он же через приоткрытое окно наполнял монашескую обитель прохладой. Скудное убранство не делало её бедной, а наоборот, играло на руку, оставляя ощущение воздушности помещения. Да и не нужно многого тому, кто следует по пути Великого. Он, ведущий их сквозь мрак ночи и палящее дневное солнце не обидит тех, кто в нём нуждается. Он и Священные Пятеро даруют праведнику всё, что тому требуется на его жизненном пути, пусть не прямой дорогой, но возможностью обрести искомое. Монах, коему и принадлежала комнатка, однако, спал беспокойно. Безмятежность и прохлада от которых у ночи появлялось особое очарование не помогали ему расслабиться. Пот струился по спине, простынь сбилась, как и дыхание, брови его были сдвинуты к переносице. Он видел сон и сон этот наполнял его сердце и душу беспокойством. В этом сне разрушался мир, родной, понятный и любимый. Казалось сами небеса обрушились и силой своего падения разломили землю до неведомых глубин. Перед глазами всплывали образы, прежде не виданные им вовсе или отдалённо знакомые по старинным текстам молитвенников. Он видел не просто катастрофу, нет. Он видел конец прежнего мира. Мира, который любил и в котором жил сам. Великий, своей бескрайней мудростью подарил ему и другим возможность смотреть на прошлое, наблюдая красочные сны, проснувшись и открыв глаза он будет видеть настоящее, но в эту ночь ему позволено то, что доступно лишь избранным — будущее. Неясные картины мелькали перед ним, земля разверзалась, а с небес на неё падал обжигающий дождь. До самого рассвета старец метался по постели, не в силах очнуться от кошмара, но вот солнце постепенно окрашивает высокие шпили в золотистый и он наконец просыпается. Последнее, что он узрел — чудовище исполинских размеров, управляемое женщиной и яркий, практически ослепляющий свет. Едва отдышавшись, он бросился к столу. Дрожащая рука с трудом держала писчее перо, капли чернил оставляли кляксы тут и там, но он всё писал и писал, не останавливаясь и не сбавляя темп, боясь упустить даже миг, забыть увиденное и не помочь, не сберечь эти бесценные знания для тех, кто придёт на эту землю после него. И вот, перо упало из усталых морщинистых рук, оставив за собой ещё одну тёмную отметину, а следом упал и монах. Грудь его сдавило, до боли сжало, так, что старик не мог сделать и вздоха. За бесценное знание и расплата неоценимая. Солнце поднимется выше, зальёт своим светом стол, чернильные пятна и на скорую руку исписанный лист бумаги, но оставивиший на нём строки этого больше не увидит. Не увидит он и того, каким разрушительным будет оставленное им знание, сколько страха и паники посеет оно собой, как разделит братьев по вере и обернёт тех, кто ещё вчера клялся в вечной дружбе, врагами. Глаза затягивает дымкой тумана. Сердце бьётся так, громко, что за его пульсацией не слышно птиц и шума ветра, но даже ему не под силу заглушить всё ещё звучащие в голове написанные собственной рукой строки.

***

— И кто-то в самом деле в это верит? — юная госпожа сидела перед зеркалом, пока стоящая подле неё служанка расчёсывала слегка волнистый чёрный шёлк её волос. — Да старик наверняка с вином был излишне дружен, а матушка мне теперь спокойной жизни не даёт без знания наизусть всей этой пыльной чепухи! — Всё так, госпожа, — украшенный резьбой гребень скользил по волосам наполняя комнату едва слышным шуршанием. — Не секрет для людей - многие из монахов слабость к вину питают. Служанка была аккуратна. Будучи на несколько лет младше своей госпожи, она всегда смотрела на неё с каким-то особенным трепетом. Особенно, когда та улыбалась. Ощущение это было сродни слезам благоговения, от которых перед глазами во время службы вставала пелена. Так смотрят лишь на то, до чего невозможно достать, что-то совершенное, как сам Великий и молитвы в его честь. В отражающемся в зеркале взгляде светло-зелёных глазах была насмешка. Что деве до старых предсказаний, когда за её руку готовы едва ли не сражаться? Юная госпожа Лайнс по скромному мнению общества, частью которого являлась, представляла собой идеал аврорианской красоты. Сама по себе миниатюрная, с длинными чёрными как уголь волосами, светлой, почти фарфоровой кожей, утончёнными чертами лица и нежным румянцем на щеках и губах. Красота, достойное происхождение, умение поддержать беседу и управляться с хозяйством делали её одной из самых завидных невест в округе. О таких как она говорили, что Великий всеми тремя красотами одарил. Однако, несмотря на достаточно поздний для замужества возраст в двадцать один год, жениха у неё не было, как и не было, по мнению её матери, достойных претендентов. Личико молодой госпожи недовольно скривилось, когда резко дёрнув, гребень наткнулся на узелок. — Аккуратнее! Давно по рукам не лупили? Куда ты так спешишь?! — утончённые черты, о которых с восторгом говорили многие, заострились, напоминая теперь осколки фарфоровой чашки. Красивые и хрупкие, но вместе с тем опасные. — Так и будешь молчать?! Терпение её было подобно её росту. Встав, она схватила дрожащую девочку за руку. — Отвечай, когда я спрашиваю! — Простите госпожа! — колени громко ударили об пол. — Умоляю, простите! У меня видно дрогнула рука и..! Фразу оборвал резкий удар. В тёмных, почти чёрных глазах служанки стояли слёзы, а на бледном, практически белом от испуга лице, теперь ярким пятном выделялся отпечаток ладони. — Встань, бесполезная! Нечего слёзы лить! Радуйся, что ещё здесь, а не на конюшне! С горем пополам поднявшись и поклонившись, несчастная встала перед госпожой так и продолжая бесплодные попытки вытереть слёзы, не смея поднять взгляд от пола. Тишина, тяжёлым липким комком заполнившая пространство, сменилась чуть слышными шагами и шелестом платья — госпожа подошла к столу, на котором располагались писчие принадлежности. — Передашь это письмо ему точно в руки и видят Пятеро, если об этом кто-то узнает, я самолично высеку тебя. Вновь глубокий поклон, а следом быстрые шаги. Стоило дверям за служанкой закрыться, как юная госпожа Лайнс вернулась на прежнее место, лёгким взмахом правой руки подозвав девушку, что до этого убирала постель. Та молча подошла, поклонилась и взяв в руки гребень продолжила расчёсывать волосы аристократки. Однако не успела она закончить с причёской, как двери в спальню распахнулись вновь. В комнату вошла женщина. Эрнеста Лайнс — женщина, без чьего слова в этом доме не сдвинется с места даже мышь. Прямая, как грот-мачта, и не знающая, что такое отказ. Дочь графа, жена барона, купившего свой титул и, по слухам, умершего от стыда, пришедшего с пониманием того, что фамилия жены весит больше, чем его новенькое поместье. От чего в действительности скончался господин, пожалуй, никому, кроме Великого, не известно. Недовольно поджатые губы и чуть прищуренные глаза не сулили ничего хорошего. — Матушка? — девушка собиралась встать, как того требовал порядок, но мать жестом усадила её обратно. — Вы раньше, чем я ожидала, что-то случилось? — Нет, дитя, всё в порядке. — взгляд задержался на всё также стоящей неподвижно девушке, держащей в руке гребень. — Оставь нас. Стоило только служанке выйти, как в абсолютной тишине спальни стало невозможно находиться. Старшая госпожа Лайнс, вопреки привычке торопиться и отсутствию всякой терпимости к медленным людям и требующим времени действиям, обходила комнату с особой неспешностью. Так кошка присматривается к птенцу упавшему из гнезда, решая, стоит ли он её внимания. Когда за спиной сидящей перед зеркалом девушки скрипнула половица, она вздрогнула. Звук был слишком резким, слишком заметным. Слишком странным. В зеркале встречаются две пары глаз: одни внимательны и чуть сощурены, а другие напуганы. Секунда, две, пять. Сердце девушки билось так быстро и громко, что за этим стуком не было слышно больше ничего. Ткань домашнего платья стала неприятно липнуть к телу. К моменту, когда женщина оказалась у неё за спиной, от безмятежности и веселья не осталось и следа. Стало холодно. — Скажи мне, Мария, — короткие, но оттого не менее изящные пальцы разделили ещё не заколотую часть волос надвое и больно потянули, вынуждая смотреть прямо в зеркало. — И священных Пятерых ради, скажи мне правду. — Матушка, я не понимаю, о чём вы. О чём я должна сказать вам правду? — Ах, ты не понимаешь, печально, что так. Видно мне стоит спросить иначе. От скручивания и без того сильно натянутых прядей стало ещё больнее. Прямо перед ней на поверхность трюмо легло письмо, то самое, которое она этим утром велела передать из рук в руки. — Содержание этого письма тебе тоже неизвестно? Дёрнув за волосы, Эрнеста стащила дочь на пол, не заботясь о том, будет ли той больно, обидно или неприятно. — Отвечай, дрянное ты отродье Райн! Не твоё письмо разве?! Не тобой писано?! — крик поднялся такой, что слышало, наверное, всё поместье. — Одного только не пойму, как тебе это вообще пришло в голову?! Как можно было из десятка благороднейших мужей выбрать одного единственного, у которого кроме офицерского звания за душой ни медяка? Отвечай, дрянь неблагодарная! Попытка высвободиться из крепкой хватки не принесла особого успеха, рука лишь ещё сильнее сжала тёмные пряди. По щекам девушки текли злые слёзы. — Так и будешь молчать?! Отвечай когда я спрашиваю! — Да потому что я люблю его! Среди всех тех скотов, которых вы называете благороднейшими мужами его одного люблю! Сжимая ладони в кулаки, в бессильной злобе сидя на полу, со слезами, застилающими глаза, Мария была похожа на затравленную собаками лисицу — полную злости, но практически лишённую возможности её выместить. Госпожа Лайнс на слова дочери только рассмеялась. — Да никому нет дела до твоих любовей! Дурная твоя голова, пойми же ты наконец! Неожиданно раздавшийся стук в дверь не дал ссоре сделать очередной виток, и вместо новой порции нелицеприятных слов Эрнеста Лайнс задала вопрос, который на основной язык повествования можно было бы адаптировать как: «Кто и по какой причине смеет меня беспокоить?» Из-за чуть приоткрытой двери раздался голос служанки. — Простите за беспокойство, госпожа, но вам доставили письмо. Было велено передать как можно скорее. Нахмурившись, несколько секунд старшая госпожа Лайнс оставалась в раздумьях, после чего, ещё раз взглянув на дочь, бросила в сторону двери недовольное: «Неси быстрее!» Мария, конечно же, узнала голос служанки и когда та подошла достаточно близко, едва не накинулась на девочку, которую когда-то сама же выбрала себе в горничные. Впрочем остановило её не осознание бессмысленности этого действия, а крепкая рука матери. Хруст ломающейся печати и шелест бумаги, пожалуй, в той же степени остудили её пыл. Чувство тревоги сдавило горло.

Дурное предчувствие

Оно заполняло собой всю её. С каждым мигом, с каждым прочитанным матушкой словом, написанным на дорогой бумаге. — Ну что же, видно, мне не придётся топиться во избежание позора, — сложив письмо, как было прежде, Эрнеста жестом подозвала прислугу и раскрыла небольшой кошель, висевший на шатлене. — Сколько ты говоришь, моя дочь давала тебе за передачу писем? — Пять серебряных, госпожа. Достав две монеты, женщина вложила одну в ладонь прислуги, после чего та сразу вышла за дверь, а другую бросила перед всё так же сидящей на коленях дочерью. Юная госпожа дёрнулась, как от пощёчины. Унизительно. — Вот цена твоего неблагоразумия и своеволия. Мне стоило намного раньше перестать потакать твоим капризам, Мария. Не оборачиваясь на тихие всхлипы, Эрнеста Лайнс направилась к выходу из комнаты и, остановившись только у самой двери, сказала: — Готовься, будущая госпожа Эренберг, — скрип двери резанул по ушам. — Слышала, твой будущий супруг довольно скор в своих решениях.

Матушка?..

— Не думаю, что он будет затягивать с церемонией. Ключ повернулся в замочной скважине, а смысл сказанных слов дошёл до девушки лишь тогда, когда шаги начали отдаляться. Вскочив и подбежав к двери, Мария заколотила по ней что есть силы. — Матушка, прошу вас! Умоляю, пожалуйста, ради Великого, вы не можете так поступить со мной! Матушка, прошу вас, подумайте ещё раз! Мама! Слёзы градом текли по щекам, руки болели от ударов. Осознание собственной беспомощности, невозможности спасти себя или хотя бы рассказать любимому человеку о произошедшем раздирало душу.

О Великий, помоги мне...

Сползая по двери, не сдерживая рвущихся наружу чувств и рыданий, она обратилась к тому, над верой в кого насмехалась совсем недавно. Мольбы, даже самые отчаянные, не ровня были уже принятым решениям. Быть может, это было наказанием за её спесивость, а может, изначальной волей богов.

Свадебная церемония Ингарда Эренберг и Марии Лайнс состоялась чуть больше, чем через месяц. Весь остров Аврора говорил о том, каким пышным был праздник в честь свадьбы столичного господина и главной красавицы острова. Юг даже не удостоил это событие своим вниманием, в столице лишь слегка удивились, а где-то далеко на севере ветер нёс к морю полные злобы проклятья.