Об оттенках

Добродетель, есть ни что иное, как золотая середина меж двух пороков друг другу противоположных.

В отдалённом от большинства домов поместье звучала музыка. Широкий бальный зал был полон гостей, столы ломились от угощений, а свет огромной люстры был столь ярок, что увидеть его можно было многим далеко отсюда. Маленькой девочке лет девяти казалось, что праздник начался уже давно, но время тянулось, словно вязкая смола и стрелки часов едва приблизились к одиннадцати. Гости всё прибывали и то от одного, то от другого слышалось «Ох, Господин Эренберг, вы не представляете, как я была рада отправленному вами приглашению!» или «Мария, летят дни и года, а с вами в красоте всё некому сравниться!» Если говорить откровенно, то она уже начала жалеть о том, что упросила мать позволить ей остаться. Разговоры взрослых были мало интересны, младшая сестра уже давно спала, а ни лучшего друга, ни каких бы то ни было других детей попросту не было. Даже сласти ещё не подали. Скука. За окном темнело затянутое тучами небо и до того спокойно сидевшая за столом девочка, оглядевшись и увидев, что мать всё также занята гостями, решила пройтись по залу. А зал, чего уж скрывать, был огромен. Ступая меж высоких фигур тех, кто смеялся, спорил, молчал и говорил, она постепенно приближалась к окну, у которого было меньше всего людей и в которое ей так нравилось смотреть в те немногие свободные минуты, что у неё были. Понимая, с одной стороны, что все слишком заняты едой и беседами, с другой, она всё же надеялась, что её прогулку никто не заметит — матушка не любила, когда она смотрела в окно. Почему-то это простое действие вызывало в ней раздражение. Вдруг некто схватил будущую графиню Эренберг за плечо. — Что же вы, юная госпожа, слоняетесь по залу, словно маленький буйный дух? Стоявшая перед ней вычурно одетая особа, кажется, была хорошей знакомой отца, судя по тому, как долго они беседовали, когда женщина только вошла. — Разве престало особе вашего происхождения так ходить? —украшенным резьбой веером она приподняла её лицо за подбородок. Стоящие рядом с ней мужчина и женщина позволили себе странные улыбки: не добрые, не злые – про такие, наверное, и говорят «насмешливые». Стало как-то неуютно. Сделав шаг назад, так, чтобы веер больше не касался её лица, будто она не человек, а тварь какая для продажи, юная госпожа слегка присела в знак уважения и спросила: — Как я могу обращаться к госпоже? К сожалению мы не были представлены друг другу, однако я могу предположить, что вы гостья скорее моего отца, нежели матери. Женщина улыбнулась, но не насмешливо нет. Странная смесь удовольствия, едва ощутимого презрения и самодовольства. Губы, покрытые яркой, немного смазанной помадой, чётко произнесли, выделяя каждый слог: — Ка-рай-сен. Госпожа Рамона Карайсен, — улыбка, в этот раз открытая, приобрела особый шарм в сочетании с откровенно неровным рядом желтоватых зубов. — Юная госпожа Эренберг могла слышать о моих толкованиях будущего. — Ах, точно, — один Великий знал, кто такая госпожа Карайсен и что такого необыкновенного в её толкованиях будущего, но сказать об этом прямо было бы невежливо. — Отец упоминал в своих рассказах. — Надо же, как приятно! — глаза женщины лихорадочно блеснули в свете стоящего неподалёку канделябра. — Признаться не думала, что сам господин Эренберг будет обо мне столь лестного мнения, что расскажет о моих скромных делах своей дочери. Восторг на лице её был таким ярким, что казался слегка болезненным. Подобную реакцию девочке однажды довелось видеть у женщины, стоящей рядом со служителем церкви. По спине пробежали мурашки. Уже не были интересны ни окно, ни разговоры, ни сладости — только бы оказаться как можно дальше. — А хотите я и в ваше будущее посмотрю? Женщина стала звучать приторно, будто через слово пыталась накормить сладостями, которые везут сюда морем. Политые большим количеством сиропа они источали его при малейшем касании, от чего есть их не то, что руками, что само по себе было непрелично, но даже приборами было едва ли возможно. Абсолютное большинство местных жителей сходилось в том, что неудобства в них больше, чем удовольствия, а также в том, что местные десерты вкуснее тех, что привозят с материка. — Что вы, госпожа, — огшядевшись в попытке найти среди людей фигуру отца, Аннета поняла, что не может найти ни отца, ни мать. — Разве я посмею тратить ваше драгоценное время. — О, Великого ради, я настаиваю! — её молчаливые спутники переглянулись между собой, но так ничего и не сказали. — Всё, что мне от вас потребуется, это так, мелочь — капля вашей крови. — Я... Девочка вновь закрутила головой в поисках отца или хотя бы матери, пусть уж лучше она отчитает её, пусть накажет, чем оставаться здесь, рядом с той, от кого у неё мурашки по коже. Но так и не найдя родителей или хотя бы их близких друзей, и всё также не представляя, как вежливо отказать той, что, судя по всему, была известна и любима обществом, юная госпожа Эренберг несмело протянула женщине ладонь. — Я буду рада попробовать, если госпожа настаивает. Огонь свечей стоящего в полуметре канделябра задрожав, стал ярче, подарив глазам гостьи особое свечение. — Протяни руку, дитя. Сняв с пояса небольшой кинжал, она позволила пламени свечи лизнуть лезвие со всех сторон, а затем, крепко сжав детскую ладошку, наконец объяснила, что сейчас будет происходить: — Большинство тех, кто занимается толкованием знаков и предсказывает будущее использует разного рода предметы, на мой взгляд не имеющие особой эффективности: карты, линии, кости, кто-то ссылается на положение звёзд, но на мой взгляд нет ничего, что было бы честнее крови. Одна капля может сказать больше, чем мог бы рассказать о себе сам человек, юная госпожа. Крови не знакомы стыд и страх, не ведомы запреты, наложенные церковью и властью, а потому мне сейчас понадобится немного вашей крови, не пугайтесь. С одной стороны, сказать было легче, чем сделать, а с другой на их общее счастье Аннета испугалась так сильно, что одеревенела ровно до того момента, пока на одном из пальцев не показалась алая капля, которую госпожа Карайсен умелым движением начала размазывать по ладони будущей графини. Вокруг кажется стало тише, а в спине возникло странное, будто бы колющее ощущение. Расположенные рядом с ними свечи горели все ярче с каждым движением пальцев прорицательницы и вдруг она сжала её ладонь в своей, как при рукопожатии. На несколько секунд всё замерло, губы, шептавшие едва различимые слова, перестали двигаться, а затем она заговорила вновь, но звучала теперь совсем иначе. Голос, прежде похожий на мёд, сейчас звучал глухо, со скрипом и треском женщина произнесла слова, которые хозяйка маленькой ладошки никогда не сможет позабыть.

Твою судьбу вершит огонь

Он смерти знак и он покой

Почувствовав, что хватка ослабла, девочка резко дёрнула руку и едва не отпрыгнула от знатной гостьи, которая сама выглядела не менее напуганной. Звуки, что до этого были практически не слышны, вновь наполнили пространство, и первое, что она услышала — недовольный голос матери, стоявшей за спиной. — Аннета Эренберг, соблаговоли объяснить немедленно, что здесь происходит? Нетта, как её частенько звала мать, замерла — такой тон не сулил ничего хорошего, но это было ожидаемо. Вздохнув и расправив плечи она обернулась к госпоже Эренберг. — Госпожа Карайсен предложила почитать моё будущее и... — испачканную кровью ладонь она старательно прятала за спину. — И я подумала, что ничего плохого не случится, если я соглашусь. — Ах, ты подумала, дочь моя, — недовольно сощуренные глаза смотрели разочарованно и зло, девочке начало казаться, что голоса опять притихли и теперь всё внимание приковано к их разговору. — Покажи мне руку, Аннета. — Матушка... — Немедленно. Мария не повышала голоса, старательно не давала гневу волю. На её лице все также была лёгкая полуулыбка, но недовольство от дочери она бы не спрятала, даже если бы желала это сделать. Глаза, больше похожие на летнюю листву, теперь напоминали два глубоких, поросших ряской и тиной озера. Удивлённо изогнутая бровь удивительным образом органично дополняла эту картину. — Что это? — теперь цветущие озёра зло смотрели уже не на ребёнка, а на группу взрослых, стоящих позади девочки, и на бледную шатенку в частности. — Именем Райн треклятой, что вы здесь устроили? Чья это кровь?! Вспыльчивая по натуре, старшая госпожа Эренберг редко когда могла долго сдерживать эмоции и вот сейчас, когда лучину поднесли слишком близко, она вспыхнула, словно тонкое кружево. И что уж таить, этому особенно способствовало то, что в происходящем была замешена магия. Нося её в своей крови, но не имея к ней таланта, Мария откровенно не выносила всякое её проявления. Не выносила всё, что было связано с ним. Вот только несмотря на это дочь Эрнесты Лайнс прекрасно знала о том, что свою кровь нельзя никому доверять, особенно тем, в чьих жилах таится особая сила. Однако прежде, чем Мария успела позвать стражу, чтобы та выпроводила неприятную ей гостью за ворота поместья, будто прибитый к берегу шустрой волной, рядом возник хозяин дома, прямо-таки спасший ситуацию. — Моя прекрасная госпожа, не будьте так суровы, — крепкая ладонь несколько фамильярно, но с учётом региона все ещё вполне допустимо, опустилась на плечо. — В конце концов вреда от дел госпожи не больше, чем от детских проказ и игр с деревянной лошадью. Несмотря на то, что в первую очередь господин Эренберг старался разрядить обстановку, то, как он отозвался о трудах госпожи Карайсен, вызывало вопросы, как будто за шуткой было что-то ещё, что-то неприятное и липкое. В глубине синих глаз пряталось что-то нечитаемое. — А нашу дочь, пожалуй, я провожу наверх — юной госпоже не пристало находиться за пределами своей спальни в столь поздний час.

***

Держа дочь за руку, мужчина бережно смывал влажным платком засохшую кровь. В покоях юной госпожи был полумрак: из всех свечей зажжена была только одна — у кровати. Влажная ткань приятно холодила кожу, смывая неприятную корку, но, к сожалению, не смывала странного ощущения, так и не исчезнувшего после того, как она с отцом покинула большую залу. — Что случилось, Аннета? Я видел, какой бледной ты была тогда в зале. Ты забыла о нашем прошлом разговоре? Что я говорил тебе об эмоциях? Мокрый платок сменяется сухим отрезом тонкого хлопка, который её отец обматывает вокруг маленького безымянного пальца, пока хозяйка этого самого пальца надеется, что вопрос, повисший в воздухе тяжёлой, свинцовой тучей, давящей на плечи всем своим весом, выйдет оставить без ответа. — Нетта, что случилось? Язык, будто бы прилипнув к верхнему нёбу, не был способен на движение. На глаза навернулись слёзы. — Ани, прощу тебя скажи, что произошло? Тёплая ладонь коснулась щеки, а затем и подбородка, вынуждая приподнять лицо. Усталые, но всё так же внимательно сощуренные синие глаза встречаются с блестящими от слёз зелёными глазами, и всё лицо его как-то неуловимо разглаживается. Стоит этому произойти, как из глаз юной госпожи брызжут слёзы. Больше не пытаясь как-либо получить ответ на свой вопрос, Ингард Эренберг прижимает дочь к груди, позволяя ей спрятаться в его объятиях. Недопустимо, сказали бы другие — слишком сознательный возраст, пора перестать позволять подобное, но кто посмеет запретить ему утешать своего ребёнка? Для его красавицы, первого ребёнка, у него всегда найдётся время, и пусть дети для него с самого начала были скорее инструментом, новым плодом на той же ветви, что и он сам, его продолжением, отрицать того, что дочь — самое ценное его сокровище, он не мог. С младшей дочерью он не был так близок, она всячески тянулась к матери, а он, не препятствуя этому, находил покой в мысли о том, что обе его дочери знают, как выглядят родительская любовь и забота. — Она так пугала меня, — сквозь рыдания девочка пыталась честно объяснить то, что сама понимала не до конца. — Рядом с госпожой было почему-то невыносимо холодно стоять, и потом она начала предлагать погадать, и я испугалась, но я не знала, как отказаться, и тебя или матушки рядом не было, и кровь, и то, какие вещи она говорила, и...! Слёзы опять полились ручьём, и, одной рукой прижав ребёнка крепче, другой мужчина взялся за стоящий на тумбе у кровати колокольчик, следом за трелью которого в комнату вошла служанка. Мягкие домашние туфли позволяют девушке едва слышно ступать по полу из тёмного дерева. Чуть заметный кивок, поклон, и господин Эренберг отходит к окну, позволяя прислуге привести дочь в порядок и помочь той подготовиться ко сну. Лишь когда дверь закрывается с чуть заметным скрипом, он вновь присаживается на край кровати, поправляя одеяло. — Расскажи мне, дочка, как проходят твои занятия с новыми преподавателями? От учителей я слышу только похвалу в твой адрес, все тобой довольны, но мне нужно знать, довольна ли ты. — Мне всё нравится отец, спасибо. Ласковое прикосновение к волосам вызывает у девочки улыбку. Ни страха, ни тревоги почти не осталось, богиня Алдерома постепенно укрывала её своим плащом, увлекая в сон, а глаза грозили вот-вот закрыться под лёгким поглаживанием и мерцанием свечи, как вдруг взгляд цепляет отблеск огня на светлом металле. Она вспомнила. Марево сна испарилось. — Отец? — Да, моя жемчужина драгоценная? — Ты обещал рассказать про свои часы, помнишь? Фривольное, совершенно недопустимое обращение к родителю на «ты», в любых других обстоятельствах могло бы стоить ребёнку очень многого, вот только господин Эренберг, в отличие от многих, ничего против более равного общения с ребёнком не имел. Она его продолжение, союзница в любом из его будущих сражений, а значит, между ними не может быть пропасти. Его дочь - самая сильная фигура из тех, что он может поставить на доску, играя в шатрандж. И однажды он это сделает. — Ах, да, действительно, — достав из кармана предмет из светлого блестящего металла, мужчина протянул ладонь с лежащими на ней часами, дочери. — Будь аккуратна, часы эти не только для того, чтобы показывать время. Нет! — рука остановилась прежде, чем девочка взялась за брелок. — Никогда не держи такие часы за цепочку, поскольку один только Великий и хозяин часов ведают насколько крепкая и новая она. Да, вот так. Кожу приятно холодило от соприкосновения с металлом. Часы были крупные — больше тех, что Аннета видела на шатленах некоторых благородных особ, девушек из их сопровождения или у других важных господ. На немного потёртой, но всё ещё блестящей крышке красовался символ, знакомый ей и незнакомый одновременно. В центре звезды Священной Пятёрки располагалась странная птица с тремя головами, а вокруг, по самому краю, читались местами затёртые буквы: Ц, Э, А, В, М, И. — Это аббревиатура, — встретив непонимающий взгляд дочери, решил пояснить граф. — Центральная Элурская академия военно-магических искусств. Когда-то давно я учился там, а через несколько лет и ты наденешь её форму, получишь свои собственные часы. — А если я не захочу? — вопрос сорвался с губ раньше, чем юная госпожа успела его осмыслить в полной мере. — Для этого же нужно быть колдуньей. — Не колдуньей, а магом, и далеко не всегда. А что касается наших желаний, то, увы, есть вещи, которые приходится делать им вопреки, но всегда есть вероятность, что через борьбу с собой ты обретёшь то, о чём мечтаешь. Лицо юной графини довольно ясно иллюстрировало её отношение к подобным вещам. Девочке нравились куклы, нравилось нянчиться и играть с сестрой, и пусть занятия с учителями радовали и интересовали ничуть не меньше, всё же внутренне девочку по-настоящему тянуло к вещам и действиям более приземленным. — Не нужно кукситься, Анетта, особе твоего происхождения и вовсе не пристало. Сейчас ты просто не можешь в полной мере осознать, какое количество возможностей обучение в академии может тебе дать. — взгляд ярких глаз стал строже. — Ты можешь не хотеть там учиться, но позже ты поймёшь, что ни замужество, ни любой другой путь не откроет перед тобой столько дорог. Всё так же продолжая упрямо смотреть куда-то в бок, игнорируя присутствие отца, девочка недовольно бурчит себе под нос: — А вот и не буду. — Если ты хочешь что-то сказать, Анетта, то сделай это, как подобает аристократке. Не вынуждай меня разговаривать с рыночной торговкой. Серьёзный, недовольный взгляд встречается с не менее недовольным, но полным не серьёзности или злости, а упрямства. — А вот и не буду, — не сводя взгляда с отца и не соблюдая по меньшей мере треть правил этикета, Ани Эренберг стоит на своём. — Не заставит никто. Мужчина же на слова дочери лишь усмехается. Упрямство — яркая семейная черта по обе стороны, вот только чьё именно упрямство досталось девочке, пока загадка. Без видимых на то причин покачнулись шторы. — Будешь, моя жемчужина, а сейчас ложись спать. Пусть Алдерома подарит тебе спокойную ночь, Ани. Проведя ладонью по мягким чёрным волосам, собранным в простую, чуть небрежную косу, господин Эренберг поцеловал дочь в макушку и, так и не забрав с собой часы, покинул покои.

***

— И вы, дорогой супруг, считаете это допустимым? Ты, вылезший из рыбьих потрохов, считаешь, что можешь так меня унижать?! — всплеснув руками, она продолжила. — Спускать ей это с рук, выставлять меня умалишённой, не понимающей разницы между, как ты решил выразиться, играми с деревянной лошадью и опасностью? Или, на твой ясный и, без сомнения, мудрый взгляд, нормально, когда твоему ребёнку пускают кровь в твоём же доме?! С каждым шагом женщины небольшую мастерскую, уставленную книжными шкафами, сундуками и совершенно незнакомыми Марии предметами, заполнял характерный стук каблуков, менее громкий, чем в большом зале, где сегодня принимали гостей и где пол был из мрамора, но всё ещё способный вызвать раздражение. — Утром весь свет будет судачить о том, как Мария Эренберг устроила сцену из-за пустяка! Да прекрати же наконец молчать, скажи хоть слово! Мужчина и бровью не повёл, продолжая сосредоточенно вычерчивать формулы на и без того исписанном листе бумаги. На жужжание мухи реагировал бывало больше. — Госпожа, не кричите — это дурно сказывается на цвете вашего лица, а он, прямо скажем, от вина и так не свеж. Лучше сделайте милость, подайте лежащую на тумбе синюю книгу и уходите. Пейте, танцуйте, развлекайте гостей и ради Великого оставьте меня в покое — так вы с большей вероятностью убедите людей в том, что вы, светлейшая моя госпожа, не страдаете от истерии. Боковым зрением господин Эренберг, сидящий за столом из тёмного дерева, видел, как кривится от отвращения лицо его жены. Видят Пятеро он бы скривился также, если бы не понимание того, что это вызовет в женщине ещё больший всплеск эмоций. — Мария, прошу вас, передайте мне книгу, письма, лежащие в ящике справа от вас, и уходите. Я не ищу ссоры с вами и не желаю портить своё, как, впрочем, и ваше, настроение в столь чудный вечер. Ящик выдвинулся не сразу, механизм заедал с некоторой периодичностью, а потому Марии пришлось приложить усилие и дёрнуть его на себя, что, несомненно, лишь сильнее разозлило и без того полную негодования женщину. Настолько, что та разве что не шипела от злости. Преодолев в несколько шагов разделявшее их расстояние, она показательно уронила книгу и лежащую поверх неё стопку писем на стол и, развернувшись, направилась к двери. Пламя свечи, отражающееся в блестящих медных деталях, нервно дёрнулось.

***

Её сон нарушил непонятный шум. Несколько раз перевернувшись с боку на бок в мутной дрёме, девочка подскочила на кровати, как от кошмара, а через несколько секунд сквозь закрытые окна донёсся звук разбитого стекла. Подбежав к окну и отдёрнув шторы, Нетта вскрикнула — горела мастерская отца. Стоящее в отдалении от дома здание было объято пламенем почти целиком, а окна были похожи на огромные костры, какие жгут в летний месяц звитень. Не накинув даже халат, девочка выбежала из спальни и кинулась вниз, скорее к главному входу, скорее узнать, в порядке ли отец. Позади слышался голос её горничной, но Ани не слушала, не пыталась даже. Ступени из тёмного дерева казались слишком большими. Их было слишком много, а она всё ещё была слишком далеко. Когда же она наконец добежала до первого этажа, ей показалось, что она очутилась в очень странном муравейнике. Кругом царила суета. Крики, шум, пёстрая череда платьев и костюмов мешали сосредоточиться, разобрать хоть что-то в этой суматохе. Со всех сторон пихаемая и толкаемая кричащими взрослыми, которые сами мало понимали что происходит, юная госпожа Эренберг бежала так быстро, как могла. Кто-то кричал о балках. Ноги сами несли её. Быстрее. Быстрее. В груди горело. В ту секунду, когда она выскочила на крыльцо и сбежала вниз по каменным ступеням, поймав взглядом мастерскую отца, случилось что-то. Треск. Громкий. Жуткий. А следом крыша рухнула, подняв столб сияющих искр. Сложилась пополам. Раздался крик. Для девочки же всё затихло сразу после этого ужасного треска. Так и не отведя взгляд, практически не моргая, она стояла, держась за кованные перила и молча смотрела на уже догорающее здание. Один Великий, наверное, знает сколько времени прошло, прежде чем она, вздрогнув от упавшей на щёку снежинки, вышла из оцепенения. От следующей, упавшей уже на протянутую чуть вперёд ладонь, её, кажется, затрясло ещё сильнее. Пребывая в совершенно непонятном, мутном мареве, ступая на почти не гнущихся ногах, Нетта постепенно поднималась по лестнице, пока не столкнулась с матерью, на чьём левом плече теперь красовалась тёмная шаль. Не сопротивляясь, девочка позволила увести себя в дом. Постепенно усиливающийся снегопад согнал всех гостей внутрь, часть, несмотря на позднее время, предпочла отправиться к себе. Зима окончательно вступила в свои права и месяц ирзмост сменился ветреным парлаем. Жемчуг в этом году будет особенно красив.