Память

Олежа берет несколько пробников, быстро проводит ими по запястью. Они ложатся ровными полосками — словно пешеходный переход. Каждая линия темнее предыдущей. — Этот? — интересуется, указывая на второй справа. Этот цвет из всех — самый яркий и громкий. Словно голос Дипломатора. Кричит, срывается, отдаётся в ушах звонким эхом. Пробивается через плотный слой зашореных, плотно утрамбованных менталитетом и телевидением убеждений. Рассекает, словно нож. — Возможно, — Антон инстинктивно берет запястье Олежи. Подносит почти к самому лицу. Придирчиво изучает, оценивает. — Очень похож. Соседний с ним красный — почти бордовый. Лежит на запястье ровной тенью. Похож на Антона — тот самый тихий омут. Глядеть — не наглядеться. Упасть в его объятия, чтобы предаться спокойствию, и быть уверенным — ты в безопасности. Антон задумчиво проводит пальцем вдоль мазков. Олежу встряхивает от такого жеста. Антон замирает, останавливается на трепетном алом — алым отдаётся стук сердца Олежи. С бесконечной верой. С бесконечной надеждой. Алым горит всё то, что он делает для Антона, и всё то, что он Антону молчит — но Антон понимает. — Ещё этот похож, — говорит задумчиво, указывая на коралловый. Олежа кривится — коралловым были глупые картонки-валентинки, на которых он выводил некрепкие слова восхищения. Подёрнутые флёром очарования, искрящиеся идеализацией, они быстро стали ненужными — Олежа научился говорить «люблю» на другом языке. Научился читать ответы. Кровавым блестит на руке последняя помада — Антон игнорирует её, бежит взглядом мимо, будто бы не заметил вовсе. Кровавым было их беспокойство — от расползающихся по телу синяков, от налитой кровью ткани, от полицейских сирен и от ночных кошмаров. Кровавый Олежа видит каждый раз, когда закрывает глаза. У Антона нет правильного ответа. Он покупает несколько вариантов — лёгким движением руки, потому что может себе позволить. Олежа пристыжено прикрывает следы помады курткой, пока они быстрым шагом возвращаются домой. Прячет, как самую страшную тайну. Дома не оттирает мылом — отдает в руки Антону. Отвинчивает колпачки. Несмело проводит по коже. Они рисуют помадой на лице и на щеках, примеряют и приглядываются — осторожно и несмело. Пальцы Антона постоянно находят руки Олежи — трепетно касаются следов на коже. Удерживают запястья, поглаживают костяшки. Пальцы Олежи — прохладные, шустрые, — постоянно оказываются у Антона на лице. Олежа смазывает помаду, увлечённо разносит её по коже. Смешивает тона. Антон держит руки на его пульсе, отрываясь только ради быстрых вздохов между касаниями. Антон закрывает глаза — перед ним всё горит. На его лице Олежа рисует кого-то нового — проводит неспешным, глубоким бордовым, резко рассекает красным. Подчеркивает алым. Добавляет ещё. И ещё. Может, это уже и не маска. Хотелось бы, чтобы это не было маской. Антон цепляется за руки Олежи — и не даёт ему маску снять. Слышит улыбку — будто бы пьяную. И улыбается в ответ.