Сколько дней в календаре

Звонок застает его на пороге номера. Уже за полночь. В трубке спутанное дыхание, рваное и, как будто, надрывное. ― Малой, ты если порыдать звонишь, то это, давай, прекращай. Почти ласково. Соскучился, конечно. Малина устраивается на кровати, только туфли скидывает. Пиджак стягивает быстро ― а ну как пропустить, что там ему Тончик втирать начнет. То, что начнет ― и сомневаться не приходится. Гонора у щенка на десяток бешеных псин. Но, ничего-ничего. Собака лает, караван идет. Хотя, Малина предпочитает его скулящим под собой и подмахивающим в ответ на каждое сильное движение бедер. А не недовольно тявкающим в трубку. ― Иди нах, Малин, ― рвано, неровно. Да что с ним такое, в самом деле? ― Как только, так сразу. Вот вернусь, выебу так, что долго еще нормально сидеть не сможешь. Лениво, негромко, весомо. Малина невольно глаза жмурит, представляя, как это будет. До синяков на тощих узких бедрах, до красных следов на разгоряченной коже, до слез удовольствия, от которых и так возмутительно длинные ресницы Тончика тяжелеют, а и без того поплывший взгляд становится невыносимым. ― Ха, только и можешь, что… ― Тончик громко сглатывает. Малина почти видит, как он губу закусывает, сдерживаясь. ― Обещать. А ты расскажи. Вот оно что. ― Нет, это ты мне скажи, ― пальцы сами цепляют пуговицу на брюках, расстегивая. ― Что, подрочить на мой охуенный голос решил? ― Иди ты, блядь, ― чуть не скулит в трубку сученыш. А значит что? Прав, Малина, ой как прав. ― Я-то пойду, вот прям сейчас пойду в душ, а сначала повешу трубку. ― Стой! Проняло-то как. От довольной ухмылки едва не сводит челюсть. ― Давай, Тонь, не стесняйся, расскажи, как ты себя трогаешь. А потом я, так уж и быть, подумаю, что нам с этим делать. Снова тихий вздох. И тишина. Малине достаточно глаза прикрыть, чтобы представить, как стыд горячим румянцем растекается по его щекам, шее, стекает ниже. Выебистый, наглый, цепляющий. Полностью его. ― Помнишь, ты привез из прошлой поездки… ― голос обрывается, затихает на выдохе. Малина легко подцепляет резинку трусов. Если это то, о чем он думает, то… Тончик прямо сейчас сжимается, двигается на искусственном хере, отчаянно пытаясь урвать хотя бы кусочек удовольствия. ― И оно так хорошо растягивает, но совсем не как ты, ― сбивается снова, всхлипывает. Малину с головы до ног прошивает волна возбуждения. Он неряшливо сплевывает на ладонь, обнимая скользкими пальцами вставший член. Сжимает, вслушиваясь в прерывистое скуление, и сам едва слышно выдыхает. От одной мысли, как Тончик, неловко придерживая плечом трубку, двигает скользкими от смазки, подрагивающими пальцами игрушку, как крепко, жадно внутренние мышцы сжимаются, стараясь задержать внутри, продлить удовольствие и снова, и снова… От того, как он старается каждый раз при движении внутрь попасть по простате ― до рассыпающихся под плотно зажмуренными веками искр наслаждения, до поджимающихся на ногах пальцев, до сбивчивых громких стонов, ведь он совершенно не умеет быть тихим, когда забывается от удовольствия… Малина обводит большим пальцем головку и снова, и… ― Ро-ма, ― по слогам. У Малины пересыхает в горле, сглатывает тяжело. Так невыносимо хочется оказаться сейчас рядом, увидеть, как легко игрушка скользит внутрь, как сокращаются мышцы, уступая, приспосабливаясь. Отнять его руку и самому мягко, мучительно медленно трахать его, удерживая на самом краю, подрагивающим в ожидании большего. ― Тонь, ты пиздец. Ладонь скользит вверх-вниз быстро, влажно по предэякуляту. Он выдыхает громко, не сдерживаясь. Ну, какой же, блядь, пиздец. ― Когда приеду, ты две недели ходить нормально не сможешь. Засажу так, что… ― языком по губам, мысли путаются, в трубке скулеж сменяют громкие стоны, подстегивая. ― Что нахер про все игрушки забудешь. Тончик выдыхает дрожаще, неровно, и Малина буквально чувствует, как он близко. Еще совсем чуть-чуть… ― Давай, Тонь, давай, ― хрипло. ― Кончи для меня. В трубке повисает тишина, взрывающаяся долгим протяжным выдохом. Ему самому хватает каких-то пары движений для долгой, тяжелой разрядки. Тончик снова негромко выдыхает спустя несколько ленивых послеоргазменных мгновений. ― Ты это… Возвращайся скорее. Соскучился, значит. Малина удобнее перехватывает трубку, расслабленно усмехаясь. ― Вернусь, не бойся. Может, чего еще привезу, раз тебе так зашло. Ну, как его не подразнить? ― Пфф. Главное, себя привези, ― совсем тихо. В груди тянет от распирающей изнутри нежности. Вот же… Малина мысленно добавляет к списку гостинцев для этого оболтуса новую кепку. А ну как иначе прятать шалый взгляд влюбленных глаз? Да и не хочется, чтобы его еще кто-то заметил. Он, как и весь Тончик, только для него. Абсолютно и исключительно.