Сколько дней в календаре

Зеркало привозят во вторник. Малина небрежно мажет взглядом по календарю, на ходу. Путь от офиса до загородного дома с полчаса. Тончик отзванивается раньше: да, привезли, да, наверх подняли, да, подписал все бумажки. Ну, просто пионер ― всем ребятам пример. Малина жопой подставу чует. Либо привезли не то, либо расколошматили, пока втаскивали по узкой лестнице. Слишком уж образцово-показательно складываются обстоятельства. Слишком покладистый Тончик. Малина дает по газам, разом срываясь с места. Надо проверить, что да как, лично. Тончик, умница, загнал свою малыху в гараж: места там ровно на пару машин. А всего-то стоило пару раз выгнать из кровати переставить перекрывшую дорогу тачку, чтоб начал думать об окружающих. Эх, молодежь. Не научи, да по миру пусти… Малина паркуется рядом. С первого этажа слышно, как на втором громко мурлычет Модерн Токинг. Вот же… ― Тонь, ты где? ― Наверху! От тяжелого вздоха не удержаться. Учишь-учишь, а все без толку. И где только его манеры? Но все вопросы разом отпадают, стоит только заглянуть в спальню. Тончик двигается ладно, легко ― и где только научился так извиваться? Так чувствовать музыку всем телом? ― Эх, Тонь. Не подозревал, что в тебе сокрыт такой глубокий балетный талант. Сзади пристраивается, ладони на узкие бедра опускает. Ловит чужой ритм и чуть меняет под себя. Тончик текучий, гибкий ― от Лало что ли цыганских штучек понахватался ― подстраивается. ― Ой, отъебись, Роман Саныч. Малина его довольный оскал в отражении зеркала ловит, наконец, замечая обнову. Высокое, в резной раме красного дерева, почерневшего от времени. Антиквариат, все-таки. И их двойное, слитное отражение. ― Тонь, а чего напротив кровати-то. Примета плохая, ты, что, не знаешь? Тончик хмурится недоуменно. Повисает пауза. Шипит патефон, отсчитывая секунды до новой песни. ― Не знал, что ты суеверный, Малин. ― Я не суеверный, а предусмотрительный. Тончик фыркает, головой качает. Шери Леди разбавляет недоуменно сгустившуюся тишину. Малина чуть отстраняется, усмехаясь. ― Вдвоем двигать будем, а пока… Он легко ловит затанцевавшегося Тончика под локоть, к себе снова тянет. Тот сопротивляется лишь для виду ― как бы хороша не была песня, но Малина значительно лучше. И они оба прекрасно это знают. Больше недели не виделись: то у Алюминиевых были разборки на периферии территории с рыпнувшейся местной шпаной, то Малина свои дела решал. Уронить Тончика на постель ничего не стоит ― тощий, невесомый, того и гляди ветром сдует. Одним бычьим упрямством за землю цепляется. Да вгрызается острыми зубами, выкусывая себе путь все выше и выше. Малина восхищается исподволь. А как не восхититься? Пацан далеко пошел и пойдет еще дальше. Хотя, иногда, как сейчас, следует придать ему ускорения. ― А пока полюбуешься на себя. Давно хотел тебе показать, а раз такой случай… ― Да ты издеваешься, ― у самого в голосе раздражение пополам с любопытством. ― Куда серьезнее? Губы накрывает обманчиво мягко. Тончик тут же больно прихватывает его нижнюю губу зубами, отстраняется, паршивец, нагло ухмыляясь. Буквально лучась самодовольством. А потом цепь подцепляет, на себя тянет, укладывает. Нет, ну, точно цыганские фокусы какие усвоил за дни разлуки. Только Малину эти колдовские штучки отроду не брали. ― Э, нет, Тонь, не так. Олимпийку, не церемонясь, стаскивает, майка летит на пол следом. Пиджак Малина сам в сторону откидывает. Юркие ледяные пальцы Тончика забираются под водолазку, заставляя зашипеть. Тот снова победно усмехается, тянет ткань вверх, обнажая Малину в ответ. Штаны и чужие спортивки вместе с бельем общим комом сваливаются на пол. Неважно. Абсолютно и безоговорочно. Тончик снова в губы вгрызается, кусается остро, болезненно. Нарывается с неприличной откровенностью, но у Малины на него другие планы. Ловит, спиной к себе сажает. Невесомо губами по подрагивающим плечам ведет, оставляя крепкий поцелуй в основании шеи. Тончик чуть вздрагивает, выдыхает шумно, голову вперед пригибает. Его всегда неизменно ведет от чужой нежности. Малина только крепче обнимает поперек худой груди, прижимая к себе ближе, слегка прихватывая кожу у самой кромки волос зубами. По бледной, не тронутой ярким катамарановским солнцем, коже разбегаются мурашки. Чужая голова склоняется ниже. Нет, это никуда не годится. Малина легко сжимает чужую челюсть пальцами, заставляя поднять голову. ― Сегодня ты будешь смотреть, Тонь. ― Мы так не договаривались, ― дергается, пытается уйти от прикосновений, но тщетно. Малина его никуда не отпустит. Пока он не научится видеть себя таким, каким его видит сам Малина. Каким он на самом деле является. ― Не упрямься, ― губами шею трогает нежно, мягко, чтобы тут же втянуть бледную плоть в рот, формируя первый засос. От прежних не осталось и тени следа. Как же давно они не виделись ― даже синяки на тощих бедрах успели выцвести в бледно-желтый. Но, ничего, ничего. Сегодня они их обновят. Его кожа будто постепенно накаляется под ласковыми прикосновениями. Малина ведет ладонями по тощей груди, большими пальцами соски цепляет, обводит. Тончик в отражении выдыхает резко, тут же обиженно замолкая. Хмурится недовольно, все норовит взглядом в сторону вильнуть ― да кто же ему даст? Малина не оставляет и шанса, скользя одной ладонью выше, большим пальцем губу сминая, чуть царапая. Вынуждая приоткрыть рот. Терпения хватает едва ли ― стоит только Тончику разомкнуть губы, внутрь бесцеремонно толкаются сразу два пальца. Погружаются в горячую влажность рта. Малина чувствует, как сначала лениво, нехотя, чужой язык обводит костяшки, а потом щекочет чувствительную кожу между пальцами. Тончик расслабляется незаметно, сам назад откидывается, растекается по Малине. ― Вот так, умница. И взгляда не отвести от того, как в отражении на его щеках вспыхивает румянец смущения, как стекает ниже на шею, как он глубже берет, до самой ладони на пальцы насаживаясь. Как мутнеет от удовольствия взгляд. Вот так. Малина мягко губами к его плечу прижимается и толкается в рот неторопливо, подушечками пальцев язык гладит. Тончик сглатывает рвано, слюны много, от нее влажно блестят губы, еще чуть-чуть и по подбородку потечет. От одной мысли об этом Малину ведет безудержно. Но сегодня все не для него. Тончик выпускает его пальцы с мокрым, пошлым звуком, губу тут же закусывает: влажные пальцы Малины стискивают сосок, выводя на первые тихие вздохи. Голову поворачивает, вслепую тычась в поисках его, Малины, губ. Разом растерявший весь гонор, уязвимый и податливый. Голодный до ласки. Их губы сталкиваются, языки медленно сплетаются, трутся друг о друга легко, мокро. Малина обеим ладонями вниз скользит, трогает большими пальцами выступающие тазобедренные косточки. Гладит, ощущая, как в ответ на нехитрую ласку чуть подрагивает Тончик. Ниже съезжает руками к внутренней стороне бедер, заставляя приподняться, ноги шире развести. Мозолистые подушечки пальцев чуть царапают нежную, горячую кожу, заставляя изнывать в ожидании большего. Тончик, конечно, не выдерживает. Накрывает одну его ладонь своей, к паху тянет. И сегодня, в виде исключения, Малина ему позволяет. ― Насухую хочешь? ― Насмешливо. Но Тончик реагирует мгновенно: ниже склоняется, широко лижет его ладонь, смачивая. ― Давай уже, ну. В отместку Малина ощутимо прикусывает кожу на шее возле ключицы, довольно вслушиваясь в чужое шипение. А нечего наглеть без всякой меры. Скользит по его члену медленно, лениво ― а куда им торопиться? Вверх-вниз, головку большим пальцем обвести и снова. Тончика кроет. Ерзает, пытается бедрами толкнуться, поторопить, губы лихорадочно языком обводит. Нетерпеливый, горячий, жадный до удовольствия. Раскрасневшийся, со свежими алыми следами на шее. Малина встречает шалый, темный взгляд в зеркале и улыбается широко, довольно. Собственный стояк приятно прижимается к чужой пояснице, мажет влажно предэякулянтом. Желание натянуть накрывает с новой силой. А паршивец, будто, мысли читает: прогибается сильнее, задницей прижимается, вихляет. Откуда только понабрался? ― Малин, выеби уже, а. У самого только скулы сильнее алеют. Вот же маленький… Воздух наполняется удушливым искусственным ароматом малины. Тончик, блядь, и приколы его дурацкие. И где только смазку эту достал? А не похуй ли? Двумя пальцами мягко подрагивающую дырку обводит, поглаживает, чуть надавливая. Дразнит безжалостно, крепко удерживая и не давая толкнуться навстречу, вызывая разочарованное шипение. ― Хватит издеваться, блядь, ― от чужого бессильного исступления внутри разливается удовлетворение. Тончик покачивается безуспешно, всхлипывает едва ли не от отчаяния. Нет, от острой необходимости быть выебанным. Губы обиженно поджимает, глазами в отражении рассерженно сверкает ― как на него такого налюбуешься? Но ладно уж. Первый палец легко скользит внутрь. Тончик сжимается тут же, отпускать не хочет. ― Тшш, расслабься, малой, ― Малина успокаивающе ведет губами по влажной чуть солоноватой коже шеи. Тончик лишь ежится от легкой щекотки. Усы задевают разгоряченную кожу, раздражают сверх меры. ― Сейчас все будет. К первому пальцу добавляется второй. Малина их ножницами, не церемонясь, разводит, оглаживает горячие, упругие стенки, а потом чуть сгибает, толкаясь до упора, до ладони Тончика насаживая. Тот лишь всхлипывает судорожно, колени вновь ползут в стороны, и Малина позволяет ему раскрыться еще сильнее, мягко поддерживая. Малина не скупится на смазку: третий палец погружается в Тончика с похабным мокрым хлюпом. Ну, какой же он, блядь, узкий. Всего-то чуть больше недели не виделись, а будто и не трахались никогда. У Малины от желания выебать его уже, наконец, низ живота сводит. В отражении зеркала ― Тончик, отчаянно двигающий бедрами навстречу растягивающим его пальцам, с покачивающимся от каждого движения членом, раскрасневшийся, поблескивающий от пота. Самый, блядь, красивый в целом свете. ― Пожалуйста, Рома, ― Тончик взгляд его в отражении ловит, удерживает. И как ему такому откажешь? Выдержки хватает лишь не засадить разом. Малина насаживает его на себя медленно. Но Тончик все равно морщится, подрагивает от напряжения. ― Не зажимайся, Тонь, все хорошо, ― ласково губами по виску, по щеке. Тончик жмурится мучительно, вздыхает, но расслабляется, позволяя двинуться дальше. Вот так. ― Молодец. У него от похвалы даже кончики ушей краснеют. И Малина в очередной раз чувствует, как с головой накрывает раздражение. На себя, на тех, кто был до. Всех, кто позволил думать, что он недостаточно хорош. Потому что и это и близко не так. ― Такой узкий, горячий, так сладко сжимаешься, стоит только чуть глубже двинуться… Приподнять и снова насадить его на себя и снова. Тончик всхлипывает только, подрагивая от избытка ощущений. Слышит чужие слова едва ли. А если и слышит, то вряд ли осознает, слишком занятый мощным, плавным движением члена внутри. То и дело сжимающийся, будто не в силах поверить в реальность происходящего. Малина сам плывет от жаркого яркого удовольствия, все увеличивая темп, не давая привыкнуть и заставляя просто принять все, что он дает. И Тончик принимает ― дрожит, гася громкие надрывные стоны о чужое плечо. Даже не пытается прикоснуться к себе ― все-таки чему-то его Малина да научил. ― Кончишь для меня без рук? Слышал ли? Да неважно. Малина уже откровенно вбивается в него, отрывисто, резко. Он так отчаянно близко, они оба. Тончик сжимается непроизвольно, стонет все выше ― и у Малины окончательно срывает крышу. Оргазм оглушительно сильно дает в голову, растекаясь по телу горячей волной наслаждения. В ушах шумит, пот заливает глаза, проморгаться выходит не сразу. Он оседает на постель осторожно. Выходит тоже. Тончик едва не повисает на руках. Вымотанный и абсолютно ничего не соображающий. Малина окидывает его худое бесстыдно раскинувшееся на смятой постели тело любящим взглядом. Рядом ложится, притягивая к себе в крепкие объятия. ― Дурак ты, Тоня, хоть и такой умный. Но ничего, я тебя и такого непутевого люблю. Его перетряхивает от слов неиллюзорно. Малина даже пугается чуть, а потом слышит долгий пронзительный вздох. Тончик тут же лицо на его плече прячет. Ни в силах вынести больше ни слова. Когда-нибудь он привыкнет к тому, что тоже может быть любимым. И Малина постарается всеми силами его убедить.