Сколько дней в календаре

― Такая мордашка, не, ну ты видел? ― Да уж, с такой, только рэкетом и заниматься, блядь. ― Да ну, нах. Думается мне, Роман Саныч с ним далеко не деловые вопросики решает. А с собой взял так… ― Ха, думаю, если его хорошенько попросить он и нам эту красивую мордашку даст… Ха, полюбоваться поближе. Дальше Малина не слушает. Действует. Впечатать одного из свежих деловых партнеров в ближайшую стену ничего не стоит. Их пытаются разнять, но тщетно ― Малина лишь отмахивается от ублюдочного компаньона крепкой затрещиной. А дальше, дальше он не сдерживается: бьет куда придется, позволяя звериной ярости накрыть с головой. Настырный ублюдок-компаньон еще пару раз пытается наскочить на него, да без толку ― наконец, валясь с ног от очередного ощутимо удара. Малина отпускает ― теперь уже бывшего ― делового партнера резко, позволяя бесформенным кулем обвалиться на землю. Хочется хорошенько отходить ублюдка ногами по почкам, но он не бьет лежачих. Принципы, мать их. Сплевывает смачно рядом, ставя жирную точку в происходящем. У Ромы теплые, чуть обветрившиеся губы. Малина отмечает это на автомате. Взгрызается, зализывает чуть приоткрывшийся от удивления рот агрессивно, жадно. В крови бурлит адреналин, и вот он уже вжимает ничего не понимающего Рому в стену прихожей. Пальцами под ткань свитера забирается. Заполошно, болезненно цепляя ногтями кожу, оглаживает бока. Хочется всю душу из него вытрахать вот прямо у этой самой стены. Так, чтоб в голос скулил, чтоб дышал жарко на ухо, пока Малина его беспорядочно на себя насаживает. Хочется… От легкой щетины на его подбородке щекотно. Малина губами по линии челюсти проезжается легко, мочку уха прикусывает, заставляя крупно вздрогнуть. Сегодня ему не до нежностей ― Рома только его. И от одной мысли, что кто-то еще смеет покушаться на него, кроет до болезненных укусов в шею. До тихого рычания в чужую кожу, по которой разбегаются мурашки предвкушения. У Ромы поверхностное, легкое дыхание, которое Малина слизывает с губ, на миг отвлекаясь от выгрызания собственных инициалов на его шее. У Ромы очки набекрень, и от этого где-то глубоко под ребрами болезненно колет нежностью. ― Дай хоть перчатки сниму, дорогой, ― у него еще есть силы насмешничать, и от неприкрытой теплоты в его голосе ведет сильнее, чем от всего на свете. ― Оставь, я сам. Дорогая тонкая кожа чуть скрипит под пальцами. А у Малины в горле ком встает. Не привыкнет никогда. Его пять пальцев нежно, надежно сплетаются с тремя. Не уберег. Должен был знать, но… К губам тянет, тыльную сторону ладони целует мягко, долго. Рома всегда шутил, мол, американцы обручальное кольцо на левой руке носят, значит и ему можно. Он же тоже немного американец. Особенно с тех пор, как остался без мизинца и безымянного пальцев на правой. Притихшая внутри буря разгорается с новой силой. Малина вновь ладонями под свитер забирается, по-хозяйски бока сжимает, чуть приподнимая и вынуждая обнять себя ногами за пояс. Вновь голодным поцелуем раздражает чуть припухшие губы. Пахом притирается к его паху. Ощущения приглушенные, сглаженные двумя слоями ткани. Недостаточно. Ему всегда будет мало. Малина кое-как расстегивает чужие брюки, свои, в белье пальцами забирается. Ромина скользкая ладонь ложится поверх его сухих пальцев, отстраняет. И когда только успел смазку достать? Да какая к черту… Ласкает быстро, крепко обнимая оба их члена пальцами. Так идеально правильно, что Малину пробивает мелкая дрожь удовольствия. Ноги чуть слабеют, он сильнее наваливается на Рому, заставляя того судорожно выдохнуть. Его самого перетряхивает от избытка ощущений. От горячих, сильно, до синяков, сжимающих бедра чужих ладоней, от болезненных, кусачих поцелуев в истерзанную шею, от того, как под пальцами влажно скользит их горячая плоть. Чужая ладонь привычно накрывает горло, заставляя Рому тихо выдохнуть, зажмурить глаза в предвкушении. Малину кроет нещадно. От того, как доверительно, тот чуть ли не вжимается шеей в обнимающие ее пальцы, от того, как о ребро ладони бурно бьется пульс, напоминая о том, что они оба живы. И не существует ничего кроме здесь и сейчас. И прямо здесь и сейчас он медленно, мягко перекрывает Роме кислород. С каждым вдохом отрезая его от реальности, погружая в горячее, неровное наслаждение. Рома с ритма сбивается, едва ли способный сосредоточиться на чем-то кроме того, как его с каждым мигом покидает… Малина проводит его по самому краю ― расслабляет пальцы именно в тот момент, когда он готов отключиться. Вместе с воздухом его с головой накрывает оргазм. Рома крупно вздрагивает, поскуливая, бессознательно сильнее сжимая их члены и подталкивая Малину к разрядке. ― Расскажешь, чем этот, так сказать, перформанс, вызван? ― Большой и чистой любовью, естественно. От скептиса в чужом взгляде, он только ухмыляется шире и легко чмокает Рому в губы. Верит ― не верит… Конечно же, верит. ― Пойдем, руку тебе обработаю. А то вся в следах бурной… любви. ― Почти мурлычет. Малина рассеяно косится на собственные сбитые в кровь костяшки. И разводит руками в ответ. Как сказали бы итальянцы: «L'amore è muto»*. __________________________ *Любви не надо слов.