Впусти меня (Let me in)

С того дня Джон успел тысячу раз пожалеть о содеянном, почти каждую свободную минуту размышляя, как всё исправить, сгладить острые углы и восстановить прежнюю картину. И пусть в ней не хватало пары деталек, пусть этот паззл и казался незавершённым, в нём всё равно предугадывались почти что идиллия, комфорт и взаимопонимание. Но каждый его шаг словно всё усугублял. Никаких больше совместных завтраков и ужинов, просмотров фильмов вечерами с сотней язвительных комментариев, пуль, свистящих над головой, разрушительных экспериментов, попыток от скуки вывести его из себя… Ни-че-го. Как оказалось, Шерлок, проводящий большую часть времени у себя в комнате или в лаборатории, отстранённый, немногословный и безэмоциональный, — куда хуже заносчивого, вездесущего и совершенно несносного засранца, каким Джон привык его видеть. И он, как ни странно, чертовски сильно скучал по этому.

***

Когда Лестрейд обратился к ним за помощью, дело тут же было отнесено в категорию «банально и неинтересно». За подобные расследования Шерлок брался только от безысходности, и Джон знал это, как свои пять пальцев. И, стало быть, дела обстояли даже хуже, чем он предполагал. Потому что Шерлок согласился. — Нужно осмотреть тело. Собирайся. Если, конечно, тебе это нужно, — и это были первые его слова за последние несколько дней. Он стоял на пороге комнаты, глядя не на окно и не на мир за ним, а сквозь. Просто чтобы смотреть куда-то, но не на Джона. — А что насчёт тебя, Шерлок? — Джон встал и подошёл почти вплотную, напряжённо сжав челюсти. — Я нужен тебе? — Глупый вопрос. Я бы не предлагал, если бы ты не был мне нужен. Там и без того достаточно бесполезной массовки, — он развернулся и вышел, всем своим видом демонстрируя нетерпение, за которым явно скрывалось нечто большее. То, о чём они всё никак не могли поговорить. То, от чего Шерлок готов был бежать куда угодно. А место преступления — так или иначе, безопасная территория, хорошо знакомая им обоим, где всё идёт по старой, привычной и хорошо отработанной схеме. Как раньше. Почти правильно, почти идеально. Джон хмыкнул, достал из верхнего ящика прикроватной тумбочки свой верный Зиг Зауэр и последовал за Шерлоком. Они обязательно со всем этим разберутся, но позже.

***

Когда Виктория Дэвис пропала, это не вызвало особого шума. Казалось, зацепиться попросту было не за что, а предполагать можно было что угодно и до бесконечности. Побег на какое-то время, чтобы побыть наедине с собой? Несчастный случай? Потеря памяти? Похищение? Но никто не был готов к ужасающей правде, всплывшей на поверхность тремя днями позже. Её нашли на берегу Темзы. Версию с самоубийством отбросили сразу. Тело пробыло в воде не больше двух дней, на различных участках остались многочисленные повреждения, свидетельствовавшие о различного рода пытках (ножевые ранения, следы верёвок, ударов). В крови — кокаин и небольшая концентрация алкоголя. Причиной же смерти стало удушение, а во рту обнаружился маленький фарфоровый ангелочек. Месть. Все эти факты если и не завели лондонскую полицию в тупик, то как минимум сбили с толку. Но не Шерлока. Основные подозрения пали на любовника Виктории, Уильяма Бенсона, который и сообщил о её исчезновении. Виктории было тридцать пять лет, а ему всего девятнадцать. — Она заботилась обо мне, я этого не отрицаю. Типа, да, она покупала мне шмотки, платила за обучение и всё такое, но у меня не было никаких оснований убивать её. Мне было хорошо и спокойно, она заменяла мне мать, сечёте? Можете считать это чем-то грязным и омерзительным, ведь мы трахались, конечно же, но нас обоих это устраивало, лады? Она дарила мне свою любовь, и нам было кайфово вместе. Я даже не знаю, что мне теперь делать. Типа, я теперь никто… Шерлок явно не слушал, блуждая по Чертогам, перебирая зацепки и факты. — Кто и как часто бывал у вас дома? — сухо спросил он. — Это, блин, больше не мой дом. Без Виктории… — Эта информация может стоить вам свободы, мистер Бенсон, напрягите мозги. — Я… Я не знаю, — Уильям прерывисто выдохнул и, так и не поймав взгляд Шерлока, уставился на Джона красными от слёз глазами. — Домработница. Но это не она, я уверен в этом настолько же, насколько и в собственной невиновности. Оливия работает на неё уже больше десяти лет, это ж, ну, типа, больше половины моей жизни. Виктория относилась к ней очень хорошо, факт. Ближе у неё никого не было. — Ещё кто-то? — Я больше не видел никого. Виктория давно уже почти прекратила контачить со своими старыми знакомыми. В основном, почти всё время зависала дома. Мне приходилось коротать время с парнями, не мог её никуда вытащить даже. — Что вы знаете о коллекции фарфоровых статуэток на каминной полке? — Да ничего. Не трогал ради своего же блага. Как-то слишком уж она за них тряслась, напрягала меня этим. Всё повторяла, чтоб я и к камину не подходил лишний раз. Ну а мне-то что? У всех свои приколы. Я в школьные годы порно-журналы собирал раритетные, до сих пор иногда пересматриваю.

***

— Мне нужна полная информация о Виктории. Друзья, враги, прошлый брак, дети, сексуальные связи, с женщинами или же с мужчинами, — отчеканил Шерлок, стоило только ему войти в гостиную. — Друзья, враги? Что вы… Она никогда не была общительна, и уже много лет почти не покидала стены родного дома. Мистер Холмс, я ведь рассказала полиции всё, что знаю. Мне нечего добавить. — Если бы это было правдой, мы бы не тратили время. Мисс Оливия, Виктория мертва. Её тайны вы берегли долгие годы, но сейчас за её смерть может заплатить человек, совершенно к этому непричастный. А убийца продолжит гулять на свободе. — Уильям не виноват. Хоть я никогда и не поддерживала их связь… — Конечно же не поддерживали, ведь вы были влюблены в неё, — раздражённо отмахнулся Шерлок. — И между вами даже что-то было, но речь не об этом. — Мистер Холмс! — Оливия зажала рот рукой, испуганно уставившись на него, и слёзы потекли по её щекам. — Это правда. То, что о вас говорят. Вы бессердечны. — Я здесь не для того, чтобы наблюдать за вашими душевными терзаниями о неразделённых чувствах и выслушивать нелепые оскорбления. Кто приходил к ней неделю назад? — Кроме меня и Уильяма в дом никто не приходил, я же давала показания… — Ложные! Ради вашего же блага, вам лучше сотрудничать со мной, а не задерживать меня своими жалкими попытками уберечь секреты человека, которому теперь уже совершенно плевать на их сохранность. Итак… — Шерлок повернулся к Оливии спиной, прикрыл глаза и погрузился в Чертоги, перебирая картинки-воспоминания в поисках новых подсказок, попутно продолжая спокойным голосом вести допрос. — Коллекция фигурок на каминной полке, я полагаю, была очень дорога ей. Кому она была готова подарить одну из них добровольно? Ни вы, ни Уильям не имели права к ним прикасаться. — Я… Вы правы, мне запрещалось даже протирать пыль с этой проклятой полки, Виктория занималась этим самостоятельно, хоть и реже, чем следовало бы. Она долгие годы собирала все эти статуэтки, увлечение зародилось ещё в детстве. Часть коллекции, я точно знаю, досталась ей от матери. Она скончалась от рака, когда Виктории было всего пятнадцать. Но, мистер Холмс, какое это имеет отношение к делу? — Прямое. Одна из этих фигурок была найдена у неё во рту, — Шерлок неопределённо махнул рукой, но Джон, привыкший работать с ним паре, сразу понял, что от него требуется, и тут же продемонстрировал фотографию, закрепляя тем самым его слова. — Я уверен, вы знаете, от кого это послание. От первого брака у Виктории остались дети? — Что… Не понимаю, как вы… Боже. Прости меня, Виктория, прошу тебя. Это всё же случилось… Ладно, мистер Холмс, ваша взяла. Я всё расскажу, — Оливия едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, и голос её предательски дрожал, пока затуманенный взгляд бесцельно блуждал по комнате. — Не судите эту женщину, умоляю, ей никогда не было легко. Её первый и единственный брак обернулся полнейшим кошмаром. Это была недолгая, но мучительная история со страшным концом. Любовь слепа и жестока, но вы наверняка сочтёте, что она сама виновата. Тот человек уничтожил её. Обрюхатил, поизмывался и над ней и над ребёнком, а потом бросил. Несколько минут Оливия молчала, шмыгая носом и вытирая безостановочно льющиеся слёзы, а затем неуверенно продолжила, тщательно подбирая слова. — Сейчас он мёртв, попал в автокатастрофу несколько лет назад. Она никогда не желала ему зла, ни в чём не винила. Да что уж там… Его смерть никому, наверное, не принесла столько боли, сколько ей. Даже после всего, что он сделал с ней и с её жизнью… После случившегося она снова начала пить. Зависимость — тоже следствие этого брака. Этот гад почти никогда не бывал трезвым, иногда употреблял вещи похуже алкоголя, подбивал и её. С наркотиками Виктория познакомилась не по своей воле. Он накачал её, затем изнасиловал… Так и появился Льюис. Присев в кресло, Оливия какое-то время нервно кусала губы, глядя в одну точку. Рассказ явно давался ей тяжело, однако даже Джону было ясно, что сидящая перед ними женщина боялась сказать лишнего не только из чувства долга и нежелания нарушить обещание. Было ещё что-то… — В какой период вы появились в жизни Виктории? После рождения ребёнка? — Во время беременности. Я тогда ещё не знала, что она в положении. Ей явно важно было подобрать кого-то, кому она сможет доверять. Мы довольно быстро нашли общий язык. Отец Виктории оставил ей приличное наследство, поэтому работу она бросила сразу после того, как забеременела. Уже к моменту нашего знакомства Виктория практически не выходила из дома. Очень часто она чувствовала себя неважно и не справлялась с делами по дому. Я думала, у неё мигрени так тяжело протекают. Приходила исключительно по вызову и до рождения Льюиса, и после. Возилась с ним, выполняла дела по дому. Я знала, что она замужем, но видела только её, да и то — урывками… Платила она очень щедро, в то время это стало моим спасением. Лишних вопросов я не задавала, как мне и было велено изначально. — Беременность и рождение ребёнка Виктория держала в тайне? — Громко сказано, мистер Холмс. Как я уже сказала, ни друзей, ни врагов у неё не было. Она вела предельно затворнический образ жизни. На тот момент я думала, что ей просто хотелось быть в безопасности. Уберечь и малыша тоже. Вы должны понимать, что я долгое время оставалась почти в полном неведении. Помню, как столкнулась с её мужем в первый и последний раз… Это произошло в тот день, когда он, собрав все вещи, покидал этот дом. Я впервые решила наведаться без предупреждения, какое-то тревожное чувство не давало мне покоя… По сей день считаю это провидением. Я обнаружила её в спальне, всю в синяках, с истошно орущим малышом под боком. Мне тогда многое стало ясно. С тех пор я приходила всё чаще, иногда оставалась на ночь. По мере сближения Виктория многое мне рассказала. И я пыталась помочь всем, чем только могла. Казалось, всё может наладиться… Прервавшись, Оливия потянулась за стаканом воды, сделала пару глотков, затем продолжила: — Но чем старше становился Льюис, тем меньше надежды у нас оставалось. Очень скоро стало ясно: единственное, что доставляло ему радость, — возможность причинять боль. Его невозможно было контролировать. Помню, как он упрашивал завести ему собаку, повторял: «мамочка, не плачь, мне точно-точно поможет, если мы купим щеночка». Иногда мне казалось, что это сам дьявол в теле ребёнка… Он манипулировал, надевая маску чистейшей невинности и непорочности, получал желаемое и… в общем, через пару дней, наигравшись, он свернул щенку шею. Виктория долго пыталась найти для мальчика хорошего психиатра, но ничего не помогало. Мы обе понимали, что дальше будет только хуже. И я была с ней в тот мучительный день, когда она приняла решение поместить собственного сына в психиатрическую лечебницу. Она любила его, как любила своего проклятого мужа. Даже больше, ведь этот ребёнок — всё, что у неё оставалось. — Когда он был здесь в последний раз? — В последний? Это был единственный раз с того самого дня, мистер Холмс. Он пришёл в полдень, как ни в чём не бывало, неделю назад. Конечно же, я сразу его узнала. Хотела вызвать полицию и санитаров, но Виктория не позволила. Он упал перед ней на колени, вцепился намертво и всё бормотал, как ему жаль, как ему её не хватает. Жуткое зрелище, даже я поверила. Снова. Поверила и поклялась молчать. Они долго о чём-то говорили, я не знаю, о чём. Помню только, что вслед она сказала ему «прости меня, мой ангел, я обещаю, что всё исправлю». Он ответил: «конечно, мамочка». В тот день он вернулся в лечебницу. Я поехала туда тайком, против её воли, чтобы удостовериться. Не раз навещала его и раньше, проблем с этим не возникло. К моему огромному удивлению, он действительно находился там. Только взгляд у него был какой-то дикий. Я чувствовала, что что-то произойдёт. Пыталась поговорить об этом с Викторией, молила всё же обратиться в полицию, но она будто помешалась. Снова… — Она собиралась его забрать? — В том и дело, разговоров об этом не шло. Это единственное, что меня успокаивало. Но я должна была рассказать… Я так любила её, так старалась оберегать! Не знаю, как теперь жить дальше, без неё… Вы — счастливый человек, мистер Холмс. Не зная, что такое любовь, не испытаешь этой адской боли, не совершишь таких непростительных ошибок, — вдруг язвительно выплюнула Оливия, срываясь. Джон в тот момент стоял у окна, пытаясь осмыслить услышанное, но последние прозвучавшие слова разом выбили все мысли из его головы и весь воздух из лёгких… будто кто-то зарядил кулаком прямо в солнечное сплетение. Очень плохо. Он видел только профиль Шерлока, но успел заметить, как дрогнул уголок его рта и следом поджались губы. Джон буквально почувствовал, как пошатнулся мир. А потом вдруг что-то щёлкнуло, и следом пришло осознание. — Быть может, вы правы, — отозвался Шерлок. — Нет, — Джон шагнул в сторону Оливии, прикрыв глаза и шумно втянув воздух, высвобождая энергию. Гудение было таким сильным, что заглушало его собственный голос, а от разлетающихся искр Джона бросило в жар. — Виктории нужна была помощь не меньше, чем её сыну, — дождавшись, когда поток относительно стабилизируется, он открыл глаза, позволяя раскалённым мыслям-иглам, словно дротикам, вонзиться в её беззащитную шею и бесцеремонно ворваться в голову. На этот раз осторожничать он не намерен. — И вы это знали. Вы намертво вцепились в уже сломленного человека и тешили себя пустыми надеждами. Готовы были идти на всё, лишь бы оставаться рядом, закрывали глаза на правду. Тревожные красновато-оранжевые всполохи дали понять, что он попал в яблочко. Проскрипев зубами, Джон продолжил: — Все её руки покрыты шрамами, старыми и более свежими. Сколько раз за эти годы она пыталась вскрыть вены? Сколько раз вы были измазаны её кровью? Быть может, она даже просила о помощи. Но вам хотелось быть нужной хоть в каком-то смысле. Если бы ей помог кто-то другой, вы лишились бы и этого. Я хоть и не гений, но уверен, что то, что было между вами… — красное ослепительное зарево, паника, ужас и беззащитность. Джон безжалостно, как по щелчку вскрывал металлические сейфы с самыми потаёнными секретами этой женщины. — Вы тоже её использовали. Дождались, пока она в очередной раз напьётся, и урвали желаемое, — вызволенные им из плена воспоминания были окрашены в пошлый бордовый, и это вызвало волну неконтролируемого отвращения. Джону хотелось выблевать всё то, что он знал и чувствовал в этот момент, отмыться, как от грязи. — Самое огромное несчастье в том, — продолжил он, уже не в силах контролировать сбившееся дыхание и охватившую его дрожь, — что большую часть жизни Викторию окружали лишь те, кто злоупотреблял её беспомощностью и доверием, а не пытался помочь. И это не любовь. Если бы вы действительно любили её, да, вы обратились бы в полицию. Но Виктория бы вас не простила. Это и есть то единственное, что вас остановило. — Да как вы смеете… — Как вы смеете, живя с этим, говорить кому-то, что он бессердечен или не способен любить? — Джон, плотно сжав челюсти, решил забраться ещё дальше, ещё глубже. И в самом центре её существа… холод, тьма. «Это как-то связано с Льюисом, верно? Почему он рос именно таким?» Ответом послужили редкие тусклые всполохи совести, как на чёрном ночном небе перед грозой, когда воздух становится густым и тягучим. От внезапного и теперь уже полного осознания Джона действительно затошнило. Он тут же разорвал связь, отшатнувшись к двери и, прежде чем уйти прочь, тихо пробормотал. — Вы причастны и к тому, как сложилась судьба этого мальчика. Это не он, это вы — дьявол в теле женщины. И вы заслуживаете той боли, которую испытываете. Оливия, словно тряпичная кукла, повалилась на пол, обессиленная и сломленная, способная лишь давиться глухими рыданиями.