paradise lost

В грозовую ночь и образование вселенной Шиён помнит, что была одна. В кромешной темноте, сложив вместе руки и оглядываясь по сторонам. Пахло порохом, которым пахнет на поле боя. Шиён уже тогда казалось, что мир строился на костях. Она была первой из миллионов, но последней из тысяч. Когда небо состояло из сплошной черноты, когда не было звёзд, когда не было вина, когда не было тепла или атмосферы, Минджи гладила по таким же чёрным волосам Шиён и пела откуда-то взятые песни. Их не могло существовать, но Минджи пела на странном языке. Шиён не понимала, потому не знала ничего. Но ей было спокойно, словно в безопасном месте. От Минджи с начала вселенной распускались орхидеи на залитой кровью земле. До сотворения планет её ладони были мягкими и тёплыми. Она – первое солнце, которое видела земля. Шиён до сих пор не признаётся, что была минджиным созданием (была ли?). Забывает, наверное. Слишком долго помнить за вечную жизнь, каким цветом мерцали глаза Минджи в ту самую ночь, невозможно. Или то был день, или вечер, полдень, сумерки. Лето? Зима? Может, и вовсе – осень? Рядом с Минджи была весна. Постепенно Шиён, сжатая под тяжёлым безвременьем, со своими худыми коленками и безэмоциональным взглядом, зажмурилась от пронзительных лучей и увидела Минджи. Которая сразу испарилась словно мираж, напоследок улыбнувшись и поцеловав в лоб. За ней на холме распустились ромашки, васильки, ирисы, кипрей, клевер и очень много ненавистных Шиён одуванчиков. Вселенная росла, ширилась, заполнялась счастьем, а Шиён вместе с ней. Она учится плавать в кристальных озёрах, готовить сыр в одной из деревушек исчезнувшей сейчас страны. Она живёт в этой деревне вместе с Минджи, будто всегда так было и иначе быть не могло. Минджи подбирает её однажды ребёнком и растит до своей смерти. Так же, как растит цветы на подоконнике и белую собаку, которую притащила Шиён из церкви. Даже у жестоких в будущем демонов бывает детство. Шиён таскает для Минджи драгоценные камни с берега моря, выпачканная и довольная. Тогда, давно-давно, Шиён была крошечной, любившая Минджи трепетно и до остановки сердца. Минджи была, как и оставалась спустя вечность, той, что освещает путь. И Шиён не знала, никогда не знала, что света может быть так много. В ней он сам – давно потух, или и вовсе не было. Когда Минджи касалась, улыбалась, говорила нежно-нежно и обнимала, будто скоро скажет «прощай», Шиён горела, как маяк во время шторма. Шиён могла быть добром, когда Минджи дарила ей это. В их деревне жителей становилось много и неясно, откуда те прибывали. Все как одинаковые белые полотна, с пустым взглядом и мыслями. Минджи помогала всем. Учила жить всех, без просьб, мольбы и принуждения. В шиёновых глазах она – единственная. И для Шиён только она была в глазах вообще. Словно кроме Минджи никто не нужен; так и есть. За всю свою долгую вечность Шиён не помнит никого так же чётко, как Минджи. В её белых платьях, в босоножках и с голубой ниткой на тонком запястье. В волосах всегда заплетены цветы. Те образы как нечто неизменное. Пусть после Минджи была в оборванном, в кольчуге, в кандалах и чужой крови. На ногах высокие сапоги, тяжёлая броня, высокие туфли. И на руках – татуировки, дорогие часы, глубокие порезы, швы от ранений и изредка другие пальцы, с которыми Минджи не расцепляла свои. В те дни, белые, светлые, не испачканные грязью, Шиён была наивной. Верила Минджи во всём. Ждала её до ночи, бегала, искала её по деревне – находя в гостях у стариков, больных детей. Она лечила и улыбалась. Гладила по голове, как некогда гладила Шиён. Будто у неё любовь ко всем созданиям одновременно. Будь уродлив, красив, талантлив, ничтожен, груб, милостив. Шиён Минджи боготворила и не знала свою сущность. Минджи всегда шептала, что Шиён чудо и важна. Было то в вечера. В воздухе корица, мед, лаванда и зажжённые свечи. А Шиён в первые годы, как новорождённый котёнок, прижималась к Минджи, высокой, надёжной и могла только смотреть на дождь за окном. Потому что книг ещё не написали. Телевизор не изобрели. Всё, что они делали – сидели вместе на заваленном шерстяными пледами кресле. Минджи говорила, говорила, говорила. Что-то про бесконечность, сострадание, человечность. Шиён слушала и не сомневалась. От Минджи пахло чистым воздухом, морской солью и лазуритом, весящим на её шее. У неё были пушистые волосы, что лезли Шиён в угольно-чёрные глаза, но на которых она лежала, зарываясь носом. У Минджи запах менялся со сменой эпох. Но в каждом из столетий Шиён находила в ней тот вечер, смешанный в одно. Когда жители деревни стали личностями, когда начали создавать общество, когда растили рис на полях и дрались пьяными в баре, у Минджи появилось больше свободного времени. Они ходили по лесу, собирали первые-первые ягоды. Шиён в льняном платье, а Минджи в испачканном земляникой фартуке. Шиён – с беззаботностью; она, в отличие от жителей, всё та же, пусть выросла на много-много сантиметров и почти как Минджи. Теперь она может доставать до минджиного лица, не вставая на табуретку, потому десятки раз на день целует девушку в щёки. Минджи, наверное, смущается, но никогда не уворачивается. К закату уходили на тот самый холм, смотря на горстку бледных звёзд. С каждой секундой их было больше. Вечно Минджи с Шиён в центре вселенной; откуда началась; и следят за маленькими шажками, считая появляющиеся созвездия и смеясь так, как никто ещё ни разу не смеялся в этом мире. А когда Минджи совсем перестала появляться в деревне, когда лечила редко забредших путников, когда постарела, когда морщинки появились у глаз, её назвали ведьмой и приказали сжечь. Шиён любила её всё также до мучительной любви и отваги. Шиён всё также видела в ней единственное солнце. Шиён всё также целовала её самые красивые руки, таскала сворованные яблоки, заплетала в волосы полевые цветы, слушала её смешные рассказы – что-то про летающих по небу серебряных гигантов – и не представляла, как жить без. Просто однажды толпа врывается в их дом, уютный, чистый, с цветными коврами и скатертью, которую связала Минджи. Шиён тогда трудилась над деревянной флейтой, чтоб сыграть Минджи свои чувства. И даже нож, зажатый в ладони, не помог. Минджи хватают за руки и тащат на улицу. Шиён только и успевает, закричать: «стойте!», упасть на колени и попытаться прижать Минджи к себе. Но её только откидывают куда-то к креслу, роняя вазу с букетом орхидей. Минджи не сопротивляется и ведёт себя, словно ожидала, знала, когда её ведут на костёр. На теле всё то же белое платье. Руки связаны тугой верёвкой, а толпа беснуется и требует огня. Все ничего не понимают, но в их жилах течёт желание убивать всех, кого могут. Особенно, когда один – священник, возомнивший себя посланником божьим, – управляет бездумными людьми. Шиён наблюдает, как Минджи сгорает под крики никогда не знавших её людей. Издалека, потому что её руки связаны цепью, и коленями – прижали к сухой земле. Она кричит, не так громко, как десятки посторонних. Она плачет, видя, как сгорают волосы Минджи, на которых Шиён бесчисленно засыпала и просыпалась. Объятая пламенем, Минджи цепляется взглядом за всё ещё крошечную, бессильную Шиён и улыбается – так, что Шиён воет, словно дикий зверь. Даже теперь у Минджи на лице вездесущая доброта и понимание. Свою смерть Минджи принимает легко. Когда Шиён умирает за них обеих год за годом. В сырой камере, ожидая расправы за помощь ведьме. Смотря через решетку каменной коробки, на много-много новых звёзд, считая и мечтая рассказать, как изменилось небо, Минджи. На войне, которую устроила сама. В купеческих городах, в лесах – затаптывая землянику и полевые цветы. В каретах, на огромных кораблях и в чужих странах. Под бомбами самой страшной войны, под сигналами радио. В мегаполисах, на ярких улицах больших городов, под неоном. Шиён мстит всей деревне, отобравшей у неё солнце. Крошится изнутри. И всё, что шептала Минджи долго-долго, обнимая, испаряется. Потому что Шиён больно так, как никогда ещё ни разу не было в этом мире. Некогда безопасное место окрашивается кровью. Шиён не видит смысла в доброте, не видит смысла в сострадании и в том, чтобы прощать. Всё её тело становится изглоданным несправедливостью; позже – яростью и отвращением. С затянувшимися шрамами, грязными ступнями с выжженными холодом пятнами по коже, с руками – по локоть в людской крови. Когда у Шиён отбирают всё, что она знала о любви, в ней остаётся всё, что она не знала о ненависти. Она зачерняет свою душу настолько, что от мыслей о Минджи шипит словно кошка; обжигается об свет. Несмотря на: продолжает винить весь мир и сеять разрушения. В каждом городе, посёлке, деревне, доме, семье оставляет раздор, начинает войну. Шиён сама становится войной. Безжалостной и слепой. Сломленной, потерявшей смысл, но так нуждающейся в трупах под ногами. И вместо звонкого смеха на тихих полях, в забытом всеми месте, у Шиён в ушах удары стали и выстрелы. Она как затяжная зима. Вселяет страх обычным людям, задор – таким же озлобленным. Вся клокочущая смогом, запахом гари и звуком жжения кожи на костре. Когда Шиён думает о мире, то хочет, чтоб он уничтожился. Потому что в нём нет пения Минджи. В нём нет добра. В нём нет надежды. В век, сейчас не названный, когда люди ещё мало знают о мире, когда снова жаркий огонь инквизиции, но охота не на ведьм, Шиён участвует в очередном сражении. Притворяется солдатом, чтоб за убийства давали медали и почёт. Шиён слезает со своей лошади, гремит мечом; и тогда уже в ней ничего прошлого детского и наивного. Человек, увидевший смерть, становится с ней близок и всю жизнь хранит её в себе. Настанет день, когда Шиён сама превратится в смерть. Но до этого она вновь встречается лицом к лицу с жизнью и весь её мир вновь трещит голубыми нитками. – Что ты тут делаешь? – Шиён рычит на чужестранном языке. Пугает сжавшихся детей перед ней, что выглядят, как Шиён когда-то очень-очень давно. И защищает их Минджи. Без страха в глазах. Она встречает солдат в одном из домов, который скоро должны сжечь, и до последнего вздоха будет охранять жизнь людей. Шиён не понимает, откуда она тут. Вдалеке грохочут раскаты бойни, в воздухе плывёт жгучий запах железа. Но тут Шиён едва не валится, потому что пахнет лавандой и мёдом. Живая Минджи точно такая же, как в первые дни вселенной, которая поила Шиён тёплым молоком в простуду и совсем крохой надевала на неё тёплую одежду. Шиён узнаёт её по теплу, исходящему сквозь метры, пусть выглядит она иначе. Теперь они по две стороны друг от друга. У Шиён на лице несколько шрамов, а Минджи – моложе, чем была когда-либо, и вся молочно-белая, незапятнанная, светится упорством. Шиён вспоминает, как Минджи горела на костре и улыбалась; вспоминает, как туго завязаны были руки и как болело горло от нескончаемых криков. Стоя в дверях, преградив путь своему отряду, Шиён очень остро хочет убить всех в этой комнате, оставив в живых только Минджи. Прошлое в её голове, как заевшая плёнка. Крутится, крутится. Не останавливается в показе. В ней первородная радость – бам! И рассыпается по телу сладкое; как звёздная июльская ночь. И сердце впервые стучит, как безумное. Шиён давно подозревала, что сошла с ума, как те заразившиеся бесом жители, которых они недавно избавляли от мучений. Но даже если Минджи перед ней – не настоящая, Шиён наплевать так сильно, так яростно больно, что она за один шанс увидеть её снова готова была положить легионы. Теперь она, увидев, валится на колени на дощатый пол, не волнуясь о службе, короле, чести, клятве. О неуверенности в минджиных глазах. Шиён прямо сейчас хочет кинуться к ней на шею и обнять, вдохнуть знакомый запах, потереться щекой об чужую и сказать: «я дома». Но от неё разбегаются напуганные дети, а Минджи смотрит с удивлением. Кто-то из отряда поднимает Шиён за шкирку, тут же лишаясь нескольких пальцев, отрезанных острым мечом. Кровь брызгает на деревянный пол. Парни, тоже дети, отправленные на войну родителями и обществом, тоже пугаются. Шиён не понимает, почему Минджи ей не улыбается. Почему Минджи, пользуясь замешательством, указывает детям выбежать через запасную дверь. И встаёт посреди комнаты, прикрывая. Снова готовая отдаться на смерть за других. Шиён тянет к ней руку. В крови, в грязной перчатке, с содранными костяшками, с ломкими, покоцанными ногтями. Минджи отскакивает с отвращением, вконец заставляя Шиён растеряться. Шиён для неё убийца, пришедшая разграбить город, служащая неправильному королю и отстаивающая не те принципы. Она для Шиён та, кто научила всему, но не показала, как отгородиться от дурного. Потому что Шиён была первой. Минджи не помнит Шиён, а Шиён старательно выцарапывала на бумаге воспоминания, чтоб не потерять в бесконечной войне. Она хватает Минджи за тонкое предплечье. И Минджи вся – кричит, бьёт по ладоням, в ней бурлят эмоции, от которых Шиён ошеломлена. Но Шиён застилает радость. Шиён застилает маниакальная мысль стать защитой для Минджи и не допустить её смерти. Потому что она думает, что вселенная позволила второй шанс. Что те звёзды, с которыми Шиён разговаривала ночами услышали, ответили, исполнили. Шиён тащит Минджи подальше от отряда – и убив этот же отряд, чтоб не помешали. Усаживает девушку на лошадь, заставляя сидеть смирно, и прижимает к себе хрупкое тело. Теперь Шиён крепче, сильнее, у неё натренированные руки в бою и она более не бессильна перед опасностью. А у Минджи болезненный вид, она выросла под топот армий, крики умирающих, плач детей и под звук сражений. Выросла без единой мысли о прошлой жизни. Выросла в другой семье; у неё – были родители, был брат, сестра. Были друзья. Была человеческая, обычная, первая, пробная жизнь. Но было неземное и необъяснимое. Она лечила ладонями, залечивала глубокие раны, избавлялась от переломов и могла видеть будущее. То пробивалось в ней по мере того, как росла. А рядом с очередным кровожадным солдатом Минджи отчего-то не могла ничего. Спуская их обеих у обломков когда-то бывшего дома, Шиён – цепляет плечи Минджи, улыбается широкой улыбкой и почти плачет. Будто в ней не было совершенных поступков, будто она не лишала жизни тысячи, будто не была бесчувственной последние сто двадцать лет (или меньше? Или больше?). Минджи не шевелится и думает, что лучше не противиться. Иначе не вернётся обратно к семье. Но она не знает даже, как реагировать, когда пропахший кожей и кровью солдат её обнимает с таким отчаянием, что у Минджи замирает на мгновение сердце. Шиён сбивчиво шепчет хриплым голосом про то, как скучала, как рада, как любит. Спрашивает взволнованно, что случилось, почему ты жива, почему ты меня не искала. Минджи молчит и не может ответить ни на что. Подмечает, как Шиён прекратила горячо дышать на ухо. И через секунду перед ней – словно полуденное солнце. Так странно, что в той, кто приносит войну, есть свет. Минджи очень хочет прищуриться. Вместо она тупит взгляд и просит отпустить. Минджи по природе не умеет ненавидеть, злиться и грубить. Теперь, зажатая в железной хватке, она понимает, что ей не причинят вреда. Шиён и не причиняет. Не задумывается, не хочет. Она хочет увидеть улыбку Минджи и услышать её смех. Она хочет, чтоб её руки обняли в ответ. Но чувствует, что всё не так. Что мечта об их встрече становится ложной. А Шиён ненавидит, когда рушатся её надежды. В ней и не оставалось толком такой отдалённо знакомой надежды; но жило, не умирало, глупое, неразумное. Ведь человек верит, когда больно. Ждёт, когда слишком хочет. Каким бы бредом не была надежда. Минджи рядом с ней, пусть ничего не помнит. Не помнит Шиён; тогда Шиён напомнит. Будет напоминать, оберегать и прятать от зла. На самом деле она лишь убивала. За время научилась, что люди не беспокоят, когда их нет в живых. А Минджи вовремя не успела проговорить губами старые истины, чтоб Шиён могла остаться человеком. \ Против воли Минджи тащат дальше по просёлочным дорогам, и она – замирает, не дрожит, но смотрит на серое, замыленное разводами пепла небо, вдыхая носом эту грязь и едва-едва железо с шиёновой одежды. Они в молчании скачут на молодой лошади. Минджи откуда-то знает, куда едут. В голове картинки каменного замка и холодных покоев. Что-то внутри запрещает сопротивляться, умоляя жаться к улыбчивому, но пугающему солдату. Минджи не делает этого. Не делает, когда они спускаются с лошади. Когда ей подают руку, чтоб аккуратно встать на землю. Она лишь осматривает внимательно Шиён, по шрамам, по запекшимся каплям красного, по неряшливым волосам, по приподнятым уголкам губ. Она вся сырая, промозглая. Минджи почти тянется, чтоб её обнять. Встряхивается, потому что откуда такое желание к незнакомке, к той, кто убивала минджиных друзей. – Я бы хотела послушать про твою жизнь, – хрипит Шиён позади. Ведёт за поводья лошадь, покладистую и тоже запачканную. Минджи идёт впереди. Оглядывается по сторонам, и тут никого. Только продырявленные телеги, вёдра с грязной водой и влажное от недавнего дождя стойло. Шиён там оставляет лошадь. Треплет по голове. – Это наша база. Далека от центра. Поэтому никто не потревожит. Отвечать ей не хочется. Минджи ёжится – к вечеру на улицах мороз, и прячет руки в карман шерстяной накидки. – Я рада, что ты не сбегаешь, – продолжает Шиён; она открывает скрипучую дверь в замок, пропуская Минджи перед собой. Минджи, когда так рядом, непривычно невысокая. У Шиён обостряется сильнее, сильнее, сильнее желание её защитить. От Минджи веет летом и пшеницей. Пусть она хмурится, неуверенно шагая по каменному полу. \ Шиён впихивается Минджи в тесную комнатку, где посередине ванна с расшатанными ножками, и быстро притаскивает кипятка. Сама уходит, ничего не спросив, в другую, такую же комнату неподалёку. В ту, откуда слышны любые звуки в замке. Отмывается от недельной грязи – они в походе на деревни долгий срок, и Шиён как могла урывала моменты окунуться хотя бы в озера, реки, не боясь заболеть хворой, от которой мрут целые города. В воде будто остаются тревоги, злость, обида на весь мир. Пока Шиён поспешно умывает лицо ладонями, смахивая прилипшие ко лбу пряди, она строит планы, что они с Минджи снова будут вместе жить далеко ото всех. Там, где будут лишь они вдвоём. Чтоб снова по утрам пить мятный чай, чтоб целовать Минджи в шею, чтоб не волноваться о войне, чтоб чувствовать себя дома. \ Минджи медлит и тянет. Пугается своего сердца. Она пугается сегодня больше, чем за всю жизнь. Сильнее, чем во время набегов и тогда, когда отец умирал на кровати. Она цепляет свою шею, плечи и там что-то – так невесомо жжёт, не даёт покоя. Края ванной непозволительно холодные. Всё тело – горячее. Согретое. Минджи кончиком пальцев на поверхности воды рисует вихри и закручивается в них сама. Вода выплёскивается на пол. Минджи вспомнила. Она вскакивает, задыхается. Словно упадёт. Голову набивают никак не из этой эпохи картинки, от них грустно и радостно, сладко и кисло. Воздух насыщен горящей свечой. У Минджи полная потерянность в пространстве, потому что перед глазами, накладываясь друг на друга, шершавая серая стена и коричневые оттенки крохотного дома, где росписи самодельными красками – самыми первыми – и чистейшей души ребёнок крутится в ладонях. Минджи там много больше, чем сейчас. Минджи там не та, кто сейчас. Минджи там мудрая и милосердная. Она не кроткая, не потерянная и не безрассудно мягкосердечная. Там у Минджи песня вместо слов. Там Минджи знает больше, чем вселенная. И шире, чем она; в ней знаний, тайн, силы, так, будто она – создаёт звёзды. На виски давит чудовищная боль. Минджи глухо вскрикивает, падает обратно в ванну и обнимает себя дрожащими руками. И она знает, что произойдёт через две секунды. И она помнит, что было неназванное количество лет назад. Но она не понимает, что с ней случается сейчас. Минджи вспоминает Шиён, и сердце, кажется, разрывается. Она, падая и расшибая острые коленки, вываливается из ванны, оставляет мокрые следы от голых ступней. И теперь она хочет того же, что сделала Шиён при встрече. Минджи не хватает оставленное Шиён чистое платье. Выбегает так. Минджи нужно к ней. Прижаться, вдохнуть полной грудью и унять кислотой разъедающие приступы. Минджи в них сгорает на костре, одновременно с этим сгорая в брошенном замке под всё тот же взгляд угольно-чёрных глаз. Шиён сидит у подножья кровати, держа в побитых пальцах пожелтевшую книгу. Она в большой льняной рубашке и вся блестит; как драгоценный камень, как огранённый алмаз. Совсем взрослая, но Минджи в ней замечает – то самое наивное, розовое. Особенно, когда Шиён смыла вместе с грязью хмурость и гнев с обветренного лица. Отчего её щёки красные; губы сухие; а волосы – чёрные, будто вымазаны ночным облачным небом – уложены ураганом. Минджи с Шиён друг напротив друга. Ровно по линии, в которой рассказать требуется немерено. Расстояние меж ними больше, чем в пять шагов, там никогда не сказанное вслух, там потери, отчаянье, тоска. На дне минджиных зрачков ещё любовь. В ней то, что отобрали у Шиён. В ней защита, в ней надежда, в ней вера и ласка. В ней июльские безоблачные ночи, что пахнут тёплым песком. В Шиён – полнолуние; а в взволнованных глазах дикое животное, на мгновение притихшее. Минджи царапает голые ноги, когда бежит, бежит. Не думает совсем никак. У неё в ушах оглушительный трезвон, и будто вся она – вулканическая магма. Минджи набрасывается на Шиён, больно ударяясь телом, задевая локтем дерево кровати, и утыкается ей в ключицы. Жмётся, словно это она – жила неправильно долгую жизнь и не на секунду ни о чём не забывала. У Шиён в глазах стоят слёзы. То ли радости, то ли печали. Она суетливо прижимает Минджи обеими руками. И сама тут же начинает пахнуть Минджи; её запах оказывается везде. Въедается в нос, оседает на волосах, на оголённых поцарапанных коленках. Больше всего на ладонях, которыми Шиён обнимает-обнимает-обнимает, сильно зажмурившись. – Я по тебе скучала, – надрывно шепчет Шиён. Откуда только знает такие слова. Минджи им не учила. Но она кивает; потому что её этим словам научили тут – с людьми, такими простыми и прекрасными, что в Минджи теперь тоже настоящая человечность. Минджи тоже скучала. Пусть не помнила. Но скучала с рождения в старом домике в семье молодого фермера. Скучала по кому-то, но не помнила. – И я, – Минджи горячим носом – в холодную шиёнову шею, где как-то безвкусно, только чувствуется слабый запах мыла и зимы. Зима пахнет неким смирением и утешением; она сладкая; в зрачках вспыхивает светло-голубым; и она очень пронзительная, словно по лёгким крошечные куски льда спускаются прямо до ног. Но у Шиён крепкие руки, сжатые за спиной, а остальное не имеет смысла. Минджи находит пальцами шиёново лицо. Приподнимается. Чтобы – посмотреть на Шиён. В шиёновых глазах дрожат блики звёзд. Глубоко в груди начинает неистово ныть. Минджи оглаживает по шрамам на лице, на едва открытых рубашкою плечах. А Шиён следит, как заворожённая. Плавится под касаниями. Хочет ещё, ещё, ещё. Ведь не испытывала невероятно много; она вполне могла сойти с ума, так долго живя без мизерной нежности; без доброты. Но к Шиён, той Шиён, что на поле битвы всегда первая и чудом выживает, та, кто не щадит никого, невозможно прикоснуться. Может только Минджи. Только Минджи может искренне любить демона. Минджи губами трогает особо видный, только затянувшийся порез на скуле. Шиён шумно втягивает носом воздух. Так приятно, что хочется скулить. Вернувшись на место, Минджи, заправив волосы за шиёново покрасневшее ухо, тихо говорит: – Шиён, – и имя из её уст – как медовая песня; от неё ноги покрываются мурашками. – Моя Шиён, – добавляет Минджи, упрямо смотря в глаза, – что с тобой сталось? Шиён не находится в ответах. Она теряется в клубничном цвете минджиных глаз. – Обними меня ещё раз, – жалобно просит Шиён. Этим словам Минджи её тоже не учила. – Это больно, – вдруг произносит она. – Я… Я… Я знаю, кто ты, и не понимаю одновременно. – Я… Я помню тебя больше лет, чем прожила. И ты была последний раз ребёнком. Худым, безмолвным, неугомонным и любившим кукурузу. А теперь знаешь много слов, говоришь про свои чувства. Очень серьёзная. Очень грубая. Очень… Другая. И очень много обжигающих эмоций в чёрных радужках, несвойственных зиме. – Я… И я не знаю, кто я. – Я… – Минджи задыхается. Шиён обнимает сама. Не так рьяно, медленно и мягко. Минджи почти плачет, сгребая пальцами жёсткую ткань на острых плечах. \ Спустя закат Шиён перетаскивает их обеих с заледенелого пола на такую же кровать, но ни на мгновение не отпускает руку Минджи. Отпустит – и вновь внутри всё будет умирать. Шиён цепляется пальцами за минджины, тянет к себе на твёрдую поверхность, и девушка с лёгкостью поддаётся. Шиён замечает, что Минджи совсем не такая, какой она её помнит. Минджи дрожит и льнёт к Шиён очень уверенно, но так же опасливо. Та Минджи никогда не казалась слабой и нуждающейся в защите. Но это Минджи, какой бы ни была, и Шиён вдыхает цветы со светлых волос, кутает обнажённое тело в толстое одеяло, укладываясь рядом в спокойствии. Шиён давно не была спокойна. – Так ты расскажешь про жизнь? – Шиён пододвигается поближе и ощущает дыхание Минджи на своих покусанных губах. – Что случилось с той собакой, – перебивает она, – которую ты ещё приволокла из церкви? – Ты не всё вспомнила? – Шиён хмурится. Минджи качает головой. – Она ещё… При твоей жизни, – говорить даётся тяжело, – умерла. Деревенская стая собак загрызла. – Точно, – голос у Минджи расстроенный. – Теперь вспомнила. Вокруг вязкая темнота. Шиён начинает: – Почему ты решила меня оставить? Минджи целует её в лоб. – Так было нужно. Под одеялом Шиён находит руку Минджи и сжимает своей. Жмёт к груди. Там бешено колотится сердце. Когда на лице у неё – дремота. – Мне не подходит этот ответ. – Другой ты не получишь. Шиён зло ворочается на месте и поднимает одеяло на Минджи, чтоб полностью заползти под. Сворачивается около неё калачиком, опаляя кожу ребер дыханием. Минджи неприятно, но она не показывает, продолжая неподвижно лежать. И гладит Шиён по жёстким волосам. – Это несправедливо, – рычит Шиён. – Я была одна. Я жила, зная, что ты умерла. И теперь ты ничуть не объяснишь всё то, что случилось? – Не нужно ворошить прошлое, Шиён. Имя в конце предложения до сих пор действует – оцепенением. Шиён покладисто угукает, кольцом обхватывая минджину талию. Её кожа бархатная, совсем не шершавая, как у Шиён. Минджи никогда не объясняла. Никогда не говорила, почему шла на смерть, почему возвращалась, почему никогда ничего не помнила до встречи с Шиён. Так было, так будет. Со временем Шиён приняла как правду. Искала ответы сама. Что выливалось в её собственное безумие. \ Про себя Минджи молчала, но до рассвета слушала Шиён. И голос не замолкал. Только изредка – на поцелуи по рукам, по пальцам; по животу и бокам. Шиён долго старалась найти в словах всё, что опишет пережитое без Минджи. А когда она дошла до войн, когда дошла до того, что совершала и чем занималась, Минджи прикрывала глаза. Лицо искажала боль. Но в темноте было сокрыто. Не порицая девушку, Минджи – мерно вела ладонями, убаюкивала, потихоньку свыкаясь. И она знает, что произойдёт через две секунды. И она помнит, что было неназванное количество лет назад. Но она не понимает, что с ней случается сейчас. Что случается, когда Шиён елозит мохнатыми волосами по голой коже и шепчет много-много люблю.