paradise lost

Счастье длится ровно двенадцать часов. Шиён не понимает, как это произошло, но во второй раз Минджи умирает у неё на руках, от меча одного из отряда. Самого жаждущего крови парня, который смог избежать Шиён и скрыться, пешком дойдя до базы. Он подлавливает их идущих по разрушенному замку. Окна рассыпаются; и стены – зияющая дыра. У Минджи на плечах шиёнов плащ. И пошли они в эту глупую экскурсию, потому что захотела Минджи. Как проснулась, повела за собой. За ночь из её глаз пропал тот растерянный блеск, которым она встречала Шиён в доме. Ничего не объяснив, снова пошла на осознанную смерть. Шиён ничего не заподозрила, ничего не поняла. Пошла вслед за Минджи, словно тот же новорождённый котёнок за своей хозяйкой. Она очень медленно набирается опыта, так же медленно учится понимать жизнь. Всё так же верит Минджи. Всё так же платить за свою веру непосильную цену. Нападают со спины. Шиён распиналась про историю замка, размахивала руками и не услышала – потому что растеряла предосторожность – как шумят тяжёлые шаги, переходящие на бег. Зато заметила Минджи и оттолкнула Шиён. Прикрыла собой. Приняла удар на себя. Чертова минджина доброта. Шиён кричит, как в тот день. Не так пронзительно, но боли в голосе – столько же. Минджи падает на неё, с торчащим из спины грязным мечом. Не раздаётся ни звука. Почему она не могла просто предупредить, что кто-то хочет убить? Она же знала. Она же видела. На лице того парня – удовольствие; перекошенное и отвратительное. Шиёнов разум мгновенно застилает ярость. Она хватает парня за кисти рук и, прежде чем тот успевает хоть что-то понять, выбрасывает из окна на груды камней под. Сразу в отчаяние прижимает Минджи к себе и хочет плакать, но не может – она не умеет. Горячая кровь пропитывает плащ. – Зачем, – сквозь сжатые зубы шипит Шиён. Ноги вдруг слабеют. Вся Шиён всё такая же слабая, пусть утвердилась в себе, что более никогда не допустит минджиной смерти. Она сползает на пол, вместе с девушкой на коленях. Минджи, будто засыпая, безмятежно лежит, не корчась от глубокой раны, проходящей насквозь. Шиён над ней трясётся в гневе, злости, в горечи и собственной бесполезности. Похоже на дурной сон. Они просто ещё не проснулись после долгой ночи разговоров, в которой друг другу наговорили много-много, вспомнили много-много, отчего нашли Шиён кошмары. Просто сон. Но минджина кровь на пальцах чересчур реальная. Шиён бы никогда не спутала кровь с фальшивой. Дыхание её прерывистое, точно такое же, как у тех, кого Шиён своим мечом лишала жизни на войне. Однако улыбка у Минджи всё такая же ласковая. Она снизу вверх смотрит на поблекшую Шиён, едва вновь начавшую вспоминать, что такое дом. – Тебе ещё рано умирать, – тихо отвечает. – Тебе тоже! Минджи, пожалуйста, не бросай меня снова, – Шиён крепит ладони на её щеках. Выпачканные в красном. – Я не брошу, – последним говорит она. Когда Минджи умирает во второй раз в начавшей расти вселенной, с неба сыплется дождь и град. Весна не появляется людям несколько лет, прячется и вынуждает гибнуть города. Когда Минджи умирает во второй раз на глазах Шиён, Шиён обнимает её хрупкое тело, в шею кричит проклятия, режет свои ладони чужим мечом и окончательно теряет себя. \ Минджи приходится хоронить в промозглую землю, лопатой продалбливая могилу. Туда Шиён ходила каждый день последние сто лет и каждый раз всё менее чётко понимала, зачем и почему. Всё сливалось в одну мешанину, в которой разнообразие – вкус пива в разных тавернах в разных городах. Вместо красиво вырезанного из мрамора памятника, давно сгнившая деревянная доска. Зато цветы, что лежали под нетронутым снегом, всегда свежие и яркие, будто из другого мира. Потому что на обычных полях таких не встретишь. Потому что цветов, живых и пахнущих, как смех, не найти, просто выискивая. Такие цветы растут на полях массовых битв. На те поля Шиён приходила первая и уходила последняя. Собирала букеты, отмывала от крови и относила Минджи. Подолгу говорила в затянутое моросью небо. Пальцами по шероховатой поверхности; по имени – тёплому на язык, сладком как мёд, любимому до нескончаемого. Однажды на могиле распускаются собственные цветы. Орхидеи и одуванчики. Укрывают всю землю. На сотни километров только тут – царит весна, вместо затяжных холодов и горечи. Шиён не удивляется. Лишь ухаживает за поляной, следит, чтоб никто не нагрянул, и сторожит минджин сон. Она становится призраком; легендой; молчаливой и очень жестокой. Почерневшая, никогда не показывающая эмоции – один оскал и вопль. Шиён ощущает себя словно выброшенная на берег песчинка, что тревожится в океане, роднится солью, но не растворяется и не становится чем-то большим. В ней всё так же, спустя годы, много ненависти. К людям, обычным городским, воинам, безжалостным и глупым, королям, подкупленным и властным, богам, бросившим и трусливым. Она находится где-то на грани. Уже не – впереди армий (она где-то посередине, волочится за остальными и выглядывает светлую макушку в пленных), не на службе у господствующей семьи. Не следит за развитием, за сменой эпох. Она ждёт. И это ожидание в ней – остаётся единственным, что Шиён помнит. Ждёт солнце, запах лаванды и чистого неба, нежных ладоней, что гладят по голове, ждёт звонкого голоса, что станет петь. Шиён ждёт новой встречи с Минджи и обещает звёздам, что более никогда её не отпустит. Но Минджи нет в бедных деревнях, в богатых городах, в тавернах, на рынках, на престоле. Она не лечит больных в период чумы. Минджи нет нигде на пути Шиён. В какое бы место не направилась, с какой прытью бы не искала, Шиён сталкивается с большей ненавистью. Той самой, которая гложет, уничтожает изнутри. Острые колья, пропитанные ядом. Они врезаются в испещрённую чужими ногтями шею, вселяют тошноту. Не избавиться, не запить литрами эля и воды. Не удовлетворить в борделях, на постелях самозабвенно влюблённых девушек и парней. Ничто не норовит растерзать в клочья лишь тогда, когда к шиёновым сапогам падают трупы, а мольбы о пощаде не замолкают. Шиён становится легче. Люди должны страдать, как страдала её Минджи. Должны умирать, раз из-за них умирала Минджи. Из каждой битвы выходит без повреждений. Шиён ведь нарывается бесстыдно на чужое лезвие, на чужую стрелу, выпущенную неумелым мальчишкой, только бы спасти свою семью мятежников. Но не задевает. Не оставляет тяжелых ран. Только шрамы; шрамы; шрамы. Тебе ещё рано умирать. Шиён пользуется вовсю своим везением. Настолько – что в одиночку выходит перед отрядом некогда почётных рыцарей. Шиён на войне не встречает Минджи лишь потому, что она молится в подвергнутых огню храмах. В который Шиён по воли случая забредает. Пешком и валясь от усталости. За воротником кожаной куртки сверток колокольчиков – Шиён их по привычке тащит на минджину давно разрушенную могилу. К тому времени она никак не может вспомнить собственное имя. И причину, почему существует. Причину, почему так медленно стареет, почему смотря вверх, видя новые созвездия – глаза щиплет, но слёзы не выступают (в книгах, которые Шиён зачем-то прочитала, было что-то про слёзы. Но не было понятно, что это такое). Причину, почему Шиён ненавидит вселенную и людей. Причину, почему Шиён себя к людям не относит. Храм перед ней белый, с одной стороны – полностью покрытый гарью. В лучах заката как пристанище для беженцев. Шиён спотыкается об ступеньку и валится в арку, – что вместо двери, – тут же оказываясь под отражением цветного витража. Он покрывает весь серый, пыльный пол. Шиён под взором иконы замирает, подняв подбородок, и впервые за долгие десятки лет ощущает умиротворение. Угольно-чёрные глаза под светом оранжевого заката становятся такими же оранжевыми. В зрачках – плещут золотой и голубой. Изображение женщины на витраже смутно знакомое. Но Шиён не может оторвать от него свои посветлевшие глаза. Изнутри, где-то там, где столетия назад всё завяло, превратилось в пепел, приходит задолжавшая весна. – Кто ты? – голос у Шиён сорванный, ужасно хриплый. Едва живой. Он подвергался ветрам, ураганам, солёным водам. Всё, что им делали: кричали и угрожали. Им давно не говорили люблю. Она сидит в мягком свете. В нём тонут руки. Свет покрывает красные запястья, укутывает в себе Шиён, приглаживает её лохматые чёрные волосы. Эхом «кто ты» отскакивает от хрустящих стен, вот-вот готовых рухнуть. Под витражом, под пересечением линий, по маленьким кусочкам, выложенным в единое, хочется свернуться клубочком, прикрыть глаза. Никогда не открывать. Ощущать, ощущать. Как взгляд с высокого окна взирает, принуждает склонить голову, неподвижно сидеть на коленях. Взгляд клубничных глаз. Цвет – счастья. Шиён никогда не знала, что такое молитва, но очень близка к тому, чтобы начать. Покаяться в грехах, признать свои ошибки. И попросить лишь одного: вернуть ту, по кому Шиён тоскует секунда за секундой без передышки. Ту, кто размытой фигурой приходит во снах и целует в лоб. Та, которая нужна Шиён сильнее воздуха. В одном из тёмных углов, куда не достаёт закат, Шиён замечает копошение, но не оборачивается. Она заворожена женщиной, что пропускает через себя солнце. Но вынуждают оторвать взгляд, когда крошечная тень сметает под собой витражное отражение, оставляя серость и пустоту. Тень появляется пред Шиён и вместе с ней напуганные детские глаза. В Шиён осталось одна скорбь и ненависть. Только оно её держит, по инерции заставляя идти. Но сейчас Шиён упала на колени, в который раз их разбив, и теперь будто золотой смолой покрылась с ног до головы, не желая двигаться. Будто и то, оставшееся тусклым напоминанием, вконец испарилось, как и со звуком шиёнова имени. Спокойствие. Вот что Шиён чувствует. Прохладное спокойствие. Даже когда ей меж рёбер маленькие руки вонзают кинжал. Тебе ещё рано умирать. – Эй, – заговаривает Шиён, отчего напуганные девичьи глаза становятся ещё больше. Она крепко держит рукоять, вонзая в тело поглубже. Девочка видела, как подобный вот этой, свалившейся в стенах некогда величественного храма, убил её семью. И пусть от самой её жизни при войне один страх, она может дать отпор. Шиён не сопротивляется. Как когда-то не сопротивлялась… Кто? Шиён никак не вспомнит. – Эй, – снова повторяет, чтоб ей посмотрели в глаза. Боль от раны совсем не чувствуется. – Кто она? Что на витраже. Имя… Ты знаешь её имя? По росту ребёнок достаёт шиёнова, когда вот так, свалилась на пол. Одежда потихоньку окрашивается в тёмно-красный. Удивительно, что не чёрный. Ответ на вопрос Шиён не получает. С секунду постояв, девочка с ужасом на круглом, совсем невинном лице отпускает кинжал и быстро убегает в темноту. Либо на улицу. Либо не пойми куда. Шиён не следит, а валится набок. Переворачивается на спину, раскинув руки. И ей от своей тёплой крови равнодушно. Волнует, отчего внешность того ребёнка чересчур схожа с женщиной, свысока смотрящей на умирающую Шиён. Когда нечего терять страха нет. Нет ничего. Последним в своей человеческой жизни Шиён видит блеск заката на разноцветных кусочках стекла. Шиён единственная, кого Минджи убивала. Минджи единственная, кого бы Шиён никогда не смогла убить. \ Будь она обычным человеком, то осталась бы в аду. Варилась в котлах, терпела пытки, всё так же не помнила. Стала бы одной из тысячи. Но Шиён была первой. И за все грехи её отправляют обратно на землю, сделав демоном, в наказание вернув все воспоминания о Минджи.