paradise lost

Последний век был совершенно другой. В нем затаился секрет, неразгаданное слово, и опять это всевышний смысл, от которого тошно. Шиён не думала, что начнёт заново ощущать на своей коже мурашки от неизведанного, и страшится. По заученным правилам следовала жизнь; они с Минджи метались друг за другом по Земле, сквозь страны, города, находились, чтоб всегда расстаться. Шиён выискивала в прохожих знакомую походку, принюхивалась в цветочных магазинах, проходя мимо школ, – всегда засматривалась на учителей, встречая Минджи в прошлом несколько раз за учительским столом. Минджи, не сразу, поддавалась. В ней просыпались чувства: новые, старые, вековые и бесконечные. Точно такие же сложные, как наполненная галактиками вселенная, в Минджи они вырывались из тесноты, требовали всегда наружу. Приходило волнами. Неспешно, несильно, как надоедающий звук; и с каждым разом, как видела и касалась Шиён, возрастало в стократ, выливаясь в тёплые слёзы. Всегда, что оставляли капли на шиёновой коже. Всегда, что оставляли несоизмеримую боль в голове и сердце. С ней удавалось справляться редко-редко, засмотревшись на Шиён близко-близко, чтоб тыкать в каждую родинку и шрам, чтоб проводить по складкам, проявляющимся от улыбки, и обнимать до хруста и так, чтоб слышать чужое, такое же болезненно ноющее сердце, своей грудью. Но в этот век, в эту эпоху, самую развитую для Минджи и Шиён, где металлические птицы разрезают облака и путешествовать – более не смертельная опасность, где так много способов спрятать себя и отчего-то меньше возможностей убить, всё идёт не по привычной схеме. Они встречаются в студии. Шиён часто пробовала себя как модель; она же, приспосабливаясь, осознала, какую роль играют деньги и что грубой силой не выжить. Моделям платят хорошо. Шиён – крутится во всех высших кругах, носит линзы, не боясь быть раскрытой, и её чарующая опасностью внешность влюбляет миллионы. Минджи впервые не повелась. Минджи тоже снимается, её прекрасное лицо на обложках журналов мод, вокруг близкие люди, чёрствые внутри, комфортная жизнь и никакого льда, покрывающего плечи, от невозможности спастись от зимы. И Минджи в этой жизни выросла чересчур величавой и строгой. Шиён ревновала. Открыто, взрывно и до помутнения. Ревновала, что вокруг Минджи постоянно те, кто зовут на свидания и сыплют комплиментами. Ревновала, что касаются, флиртуют. Ревновала, когда Минджи отвечала тем же. Из-за чего они ссорятся, на съёмках толком не говорят, а Шиён со всеми прямолинейна и груба. У Минджи складывается не самое хорошее впечатление. Она усмехается с любой попытки Шиён быть вежливой, дразнит, приближаясь к лицу, заправляя волосы за ухо, и чувствует себя с девушкой неожиданно легко. Шиён, стрепливая минджино поведения и сильно недоумевая, ждёт. Иначе же – ничего не остаётся. Мечтает о том, как сможет скоро улечься к Минджи на коленки, забирая в захват её мягкую руку. Раздумывает долгими ночами, как будет говорить про людей, про богов, про первую жизнь и выпытывать у Минджи – почему. Шиён слишком часто спрашивает: «почему». Минджи слишком часто отвечает: «так было нужно». Но Минджи не вспоминает. Время течёт тягостно-медленно, забираясь патокой по венам, делая тело тяжёлым, неповоротливым, отбирая надежду на раннюю весну. Нервы на пределе, раздражение повышается, и Шиён спешит на работу красная от гнева, но быстро надевает маску, чтоб не было проблем. Она знает, что если дольше – остаётся мало, совсем незначительно времени. У Шиён над словно тикают часы, не давая угомониться. Поэтому Шиён заслужила взорваться от злости, узнав, что Минджи вновь обманула. \ Шиён ловит Минджи в одной из пустующих гримёрок. Девушка сидит на стуле, безмятежно напевая под нос мелодию, и снимает с рук увесистые украшения, оставшиеся от недавней съёмки. Оглядев её, Шиён поражается, как раньше не заметила этот озорной блеск в глазах, что бывал у Минджи, той Минджи, её Минджи. Как Шиён умудрилась не увидеть изменений, не понять; она слишком привыкла, что Минджи бежала к ней, не пропуская ни секунды. Минджи никогда не скрывала этого. Она уходила от многих неудобных тем, она говорила размытыми фразами, но никогда не скрывала, что к ней вернулось прошлое. От громкого удара дверной ручки об дверь, Минджи, подскочив, оборачивается на Шиён. – Ты всё вспомнила, – чеканит Шиён, сокращая меж ними расстояние. – Почему ты мне ничего не сказала! С шиёновых плеч спадает белая накидка и норовит свалиться на пол, когда она, резко развернув Минджи к себе за ручки стула, нависает. Минджи выглядит искренне удивлённой, ослепляя своей невинностью, когда поднимает на Шиён голову, смотря снизу вверх. Ей надобно испугаться горящей злости в зрачках, перекрытых цветными линзами, но Минджи не двигается с места, не пытается сбежать. Она тупит взгляд, словно провинилась, но сразу же возвращается к Шиён, чувствуя запах с её волос, едва не касающихся носа. Настолько низко наклонилась, что вот-вот столкнётся с Минджи лбами. Шиён ждёт ответа и не успокоится, его не получив. – Я… – несмело начинает девушка. – Я думала, тебя это спасёт. – Каким таким образом?! – она хмурится и, ещё секунду, упадёт. Руки трясутся, едва удерживая тело вертикально. У Шиён возмущение застряло в лёгких, но там так же – это взбудораженное, кричащее, как сильно хочется обнять Минджи. Но Шиён ко всему огорчена, а Минджи, как она всегда делает, только поджимает уголки губ, будто извиняясь, и молчит. В комнате оглушительная тишина разбавляется глухими каплями дождя, стучащими по окну. Шиён чует неприятный запах сигарет, запоздало понимая, что от Минджи. Её пальцы, наверное, тоже пропахли никотином. Шиён их ещё не брала в свою руку. Из-за открытой двери нагоняется сквозняк; прохладно; бледная шиёнова кожа покрывается мурашками – больше предвкушающими. – Минджи… – последней мольбой; таким облегчением. Шиён упрямо всматривается в её глаза своими угольно-чёрными, будто настоящими, будто она – человек. Потому что выглядит, словно начнёт плакать, утыкаясь в плечо безмолвной девушки, и заменять время, проведённое порознь. Но Минджи не знает, что сказать, как ответить. Она только тянет ладонь к щеке, проводит ласково пальцами, в себе тая – опять – за пределами познанного и существующего. Шиён перед ней всегда, в каждую эпоху, век, потерянная душа и бесконечная любовь. Шиён встряхивает головой, кусая остервенело губы, и, переполнившись своим правом на злость, хватает Минджи за ворот шёлковой рубашки, поднимая со стула. Минджи рвано вздыхает. – Больно же, – спокойно говорит девушка, раздражая этим сильнее. Шиён и до этого бесилась, подмечая за Минджи повадки всеведущей ведьмы, коей её обзывали люди. Она говорит, будто ей надоело, будто она устала проживать снова. И удивить её кажется невозможным, потому что на любую случайность она выдыхает, улыбается, показывая, что знала задолго до. Шиён, щурясь от множества эмоций на лице, отталкивает Минджи. Та, пошатываясь, с характерным звуком плюхается на кожаный диван. – Почему? – повторяет, чуть угомонившись. Мне казалось, это что-то изменит. Если бы поменяла незначительное или что-то невероятно значительное, мучаясь, неспособная коснуться тебя, то, вдруг, смогла бы поломаться судьба, позволяя нам обеим освободиться. Минджи откидывается на диван, лениво поправляя ворот, но не застёгивая обратно три верхних пуговицы. Шиён отражает собой погоду. Но в том, как она суетливо прячет руки за спину, чувствуя себя виноватой, остаётся то, нетронутое войной; чистое-чистое, на вкус, как свежий хлеб; на взгляд – голубой цвет. Минджи манит Шиён к себе двумя пальцами, прекращая её ощутимые думы. – Иди ко мне, пожалуйста, – она, наклонив голову, неосознанно улыбается, замечая, как краснеет девушка напротив. Наверное, жертва Минджи, привнесённая полугодом отведённого им времени, прошла зазря. Ведь Шиён истосковалась, сама Минджи – чуть не сбредила, обходя раз за разом светящуюся волчьей преданностью девушку, игнорируя и делая вид, что заботят другие люди. На самом же деле заботит одна Шиён. И сердце ускоряет темп, когда она, в этом дурацком клочке обтягивающей ткани, который на неё напялили стилисты, уверенно подходит. Останавливается тогда, когда касается своими коленями коленей Минджи. Сетка колготок вжимается в ткань чёрных брюк. Шиён кусает губы и теряет всю-всю свою грозность. Даже если на лице усердно наложенный макияж, внушительный и может заставить трястись только от одного взгляда. Подведенные глаза, серебряные блёстки на веках, закрашенный фальшивым тату шрам под глазом и аккуратно накрашенные бордовым губы. Минджи беззастенчиво любуется Шиён. – Ближе, – шепчет она, поднимая левую руку, чтоб зацепить шиёновы пальцы. Для Шиён привычно подчиняться любым словам, сказанным нежным, сдержанным тоном. Под внимательный взгляд красной радужки Шиён, не обдумав, забирается с ногами на диван, седлая минджины бёдра. Кладёт ладони на её плечи, но не спешит прижиматься телом к телу. Смотрит с недоверием и обидой. – Шиён, – нараспев тянет Минджи. Сидящая сверху Шиён ощущается чересчур приятно. Минджи пальцами, точно отсчитывая такт, ведёт от щиколоток до узкой талии, оставляя на ней руки. В этой одежде прослеживается каждый дюйм обожаемого Минджи тела. Шиён старается не вздрагивать. – Ши-ён, – снова повторяет она. – Такое красивое имя. – Я не помню, кто мне его дал, – признается девушка. Тогда и я не скажу. Шиён, смущаясь, оглаживает по минджиной шее большим пальцем, стирая недавно принесённую боль. Минджи расплывается в мягкой улыбке. Не сводит с Шиён своего внимания. И задыхается, стоит девушке, наклонившись и ощутимо надавив на чужие ноги, поцеловать фантомные синяки, надолго задерживаясь так. Шиён глубоко вдыхает минджин запах. Такой же, как всегда – пусть новое, тот же горький сигаретный, в лёгкую можно различить щекочущий цветочный и едва-едва солнце. – Прости, – в шею проговаривает Шиён. Минджи ведёт кончиком пальца по открытой спине Шиён, очерчивая линию позвоночника. Шиён жмурится, горячо дышит в минджину кожу и не распрямляется, уткнувшись в ключицы. – Прощаю, – словно эхом. – И ты меня. Шиён отрицательно мотает головой. Минуту назад вся из себя была грозной, беспощадной, а полчаса назад и вовсе разгоняла усмешкой нерадивых работников. А теперь под руками, ласковыми и красивыми, сжимается в комочек, как делала много раз до. – За что? – Я не должна была лишать нас времени. Тихо буркнув, Шиён очень медленно отлипает от девушки, поднимаясь. – Ты же знаешь, сколько нам осталось, да? Ты всегда это знаешь. В её голосе прослеживается упрёк, который Минджи молчаливо сносит, не прекращая гладить Шиён по спине, открытым, острым лопаткам, талии, считая рёбра, и чуть несмело – бедра, где шершавая сеточка и бархатная мягкость. – Всегда знала, – подтверждает она. Но теперь не могу. Я… не знаю почему. Не вижу. Только то, что было в прошлом. Но ничего, что будет дальше. – И ты не расскажешь? – снова обижается. – Конечно, нет. Минджи давит большими пальцами на тазобедренные косточки, и Шиён всхлипывает. Она так всегда делает, когда внутри чувства красные-красные, обжигающие и точно стужа; как текущее по венам золото. Понаблюдав несколько секунд, как Шиён собирается с мыслями, Минджи, подняв ладони до её шеи и чуть зарываясь в чёрно-белые волосы, едва не мольбой говорит: – Я хочу поцеловать тебя. Знала бы она, как этого хочет Шиён. – Ты не винишь меня? – поспешно говорит Шиён, боясь передумать. – В чём? – Ты же… – смотрят глаза в глаза, – только встречая меня окунаешься во всё прошлое. И я помню, насколько это тяжело. – Тяжело, – не лукавит Минджи. – Во мне жило сразу три времени. Прошлое, настоящее, будущее, совмещалось и билось через моё сознание, не давая покоя. Шиён заметно поникает. – Но в этом нет твоей вины. – Нет, есть. – Шиён, – и вновь – имя обладает космической мощью. Тот, кто владеет твоим именем, владеет тобой. – Ты, верно, не помнишь, но это был мой выбор, и за него я расплачиваюсь. Минджи понемножку приближает к себе замершую от недосказанности Шиён. Но Шиён упирается в плечи, говорит: – Я не понимаю. Почему ты не можешь хоть один раз сказать всё прямо! Без твоих… вот этих всех… – Прости, – Минджи поднимает к губам руку Шиён, целует; извиняется. Впрямь просит прощения, потому что ей нужно его получить. Мы были наказаны, ты и я. Давно, в те времена, о которых ты даже не вспомнишь. Нас свергли из рая, обрекли на вечные муки. Тебя отправили скитаться, видеть боль мира и не мочь всё изменить. Меня отправили жить заново каждый раз, нести в себе боль за каждого, встреченного по пути. Мы друг для друга наказание. Я буду умирать, ты будешь жить. Ты и я ослушались слова Божьего, полюбив друг друга. И за это – нас свергли, за это наказали. Я не решусь обо всём тебе поведать, потому что предчувствую, как тебе будет больно, как будешь винить себя в случившимся. Минджи целует шиёнов шрам под глазом, не волнуясь о косметике. Шиён прерывисто дышит, едва скулит, снова внутри плачет. Меховая накидка, от которой на чёрной ткани остаются белые волокна, глухо падает с плеч, соскальзывая на пол. – Сними их, – отстранившись, просит Минджи. Проходит указательным по контуру ресниц. – Хочу увидеть твои глаза. – Может, не нужно? Мои теперешние… очень похожи на настоящие. Они никогда не были настоящими. Твои настоящие – сейчас. Просто однажды я выпросила у Бога твоё спасение, и тебе дали второй шанс. Но я оплошала. Дозволила всем ужасам случиться со своей любовью. – Прости, – беззвучно губами говорит Минджи, ещё раз поцеловав Шиён в щёку. – Сними, пожалуйста, – более настойчиво твердит она. Шиён не смеет ослушаться. Она сдвигается почти к краю минджиных ног и, отвернувшись, скрывая лицо волосами, умело стаскивает линзы, не заботясь об их сохранности. Выкидывает куда-то на пол. Минджи наблюдает, но не разворачивает девушку насильно. Шиён боится повернуться. В прошлой жизни Минджи сильно перепугалась, увидев, и у Шиён до сих пор клокочет сердце в тревоге, что Минджи не понравится. Потому что Шиён безразлично, что думаю другие люди, миллионы которых на планете, ей важно – что думает Минджи; и, пожалуйста, пусть я не буду ей неприятна. Она так и сидит, отвернувшись и зажмурив глаза. – Шиён, – в голосе слышна улыбка, – повернись, ну же. – Тебе не должны нравиться демонические глаза, – хрипло вырывается от неё. – Тебе… как ты вообще можешь любить меня. И прощать за всё, что я сотворила. Я не помню, да, это сокрыто. Но отчего-то ужас, что остаётся у людей, мне каждый раз знаком. И я помню, как была расстроена ты и горевала. Почему ты прощаешь? Как, зачем? Минджи кладёт на шиёнову щёку ладонь, заправляет волосы за ухо, чтоб открыть лицо. Шиён поддаётся, когда Минджи вновь притягивает к себе, но не открывает глаза. – Я люблю тебя, – решительно заявляет Минджи. – Ты не веришь мне? – Верю, – незамедлительно отвечает. Минджи гладит брови, большим пальцем обводит родинку на подбородке и средним – у века. Упрашивает, как может. В последнем решении – она подаётся вперёд, опаляя плотно сжатые шиёновы губы дыханием. – Я буду ждать столько, сколько придётся, ты же знаешь. Но ты просто тянешь и так скоротечное время. Я знаю… Да, я знаю. Шиён вслепую находит руки Минджи на своём лице, чтоб накрыть ладонями. И, вместо того, чтоб их отбросить, ведь её сила, большая, чем у другой девушки, позволяет, она несмело и пугливо приоткрывает веки. То, что никогда не изменится: первым, увиденным Шиён, была улыбка Минджи. В начале времен, в самом конце, на пыточном одре и в любой сезон года. Минджи встречала Шиён улыбкой и никогда не переставала любить. В полумраке шиёновы зрачки вновь блестят тусклым золотым свечением. Минджи не отводит взгляда и выглядит – такой счастливой, что у Шиён сжимается в груди. Просто счастлива, когда смотрит на Шиён. И в этом вся Минджи. Вся: из чувств, из искренности, из заботы, из цвета млечного пути и пояса Ориона. Она так близка сердцу, так близка душой, что Шиён, не сдержавшись, её целует, мягко врезаясь губами. Шепчет ставшее банальным люблю, от которого Минджи каждый раз плачет. \ Минджи увозит Шиён к себе на квартиру, не желая оставаться в студии. Там никакого уединения, причём желается наслаждаться Шиён долго и медленно, никогда не прерываясь. Уже дома Минджи стягивает с Шиён единственный кусок одежды. Несмотря на солидный заработок, у неё небольшая квартирка, напоминающая ту, в Италии, и различаются лишь окна, тут оно широкое и пропускает всё солнце с восточной стороны. В глубокой ванне поутру Шиён станет лезть к Минджи с нежностями, прижиматься к голой спине такой же голой грудью и, потешаясь, просить намылить голову мятным шампунем. В ночи они только сбрасывают одежду. Минджи снимает с Шиён парик, распускает её уставшие волосы и, не прекращая, накручивает на руку, приближая девушку к губам. Пытается стереть макияж под веком; просто сильно хочется увидеть девушку всю. Они говорят про вечность, заваливаясь на кровать. Минджи забирается сверху, а Шиён, постанывая, тянет к ней дрожащие руки, сверкая в темноте жёлто-зелёным. Трогает Минджи снова, снова и снова. От шеи до живота; мнёт бёдра, целует её пальцы, на которых не осталось никотинного запаха. Обводит родимое пятно на спине, слегка надавливая, отчего в глазах вспыхивает ярко-ярко. Шиён длинными ладонями находит плечи Минджи, поднимаясь, и рывком обнимает крепко-крепко, пока Минджи на ухо говорит, что всё рано или поздно кончается, значит, и их страдания – не вечны. Шиён кивает, целует по всему лицу, слышит, как звонко хихикает Минджи, исполняя все шиёновы мечты. Когда целует у виска, губами тревожа тёмные волосы, Минджи обещает быть рядом с Шиён и никогда её не покидать. Когда Шиён целует в родинку на губе, она верит; она знает – что Минджи её всегда найдёт и вновь полюбит. – Ты такая красивая, – завороженно шепчет Минджи. Они поменялись местами; и теперь она восседает на шиёновых голых бедрах, заключённая в кольцо рук. Шиён смущается, и всё равно – что Минджи говорила ей это бесчисленное количество раз. Рядом с Минджи также весна. Шиён зарывается в её пушистые волосы, пахнущие солью и цветами, до красных полос сжимает минджину талию и незаметно для себя пускает слезу, что осталась на чужом плече. \ – Однажды, я расскажу тебе обо всём, – внезапно говорит Минджи, лежа напротив Шиён в огромной кровати. – Про всё-всё. Отвечу на каждый твой вопрос. Шиён приятно разморенная, но уверенная, что не уснёт; а Минджи с сонливостью на ресницах не угомонится и не погрузится в сон, потому что не в силах оторвать от Шиён взгляда. – Когда? – она не сомневается, что Минджи расскажет. Шиён всё также верит Минджи во всём Шиён любит её всё также до мучительной любви и отваги. Шиён всё также видит в ней единственное солнце. – Тогда, когда нам простят наши грехи, – минджина рука правильно ложится на шиёнову голову, щекотно спускаясь вниз. Целует её в лоб. – Их когда-нибудь простят? – тихо отзывается Шиён. Едва подавляет желание схватить лицо Минджи в свои ладони и притянуть к себе. В ответ исходит молчание – как песня; и в ней Шиён слышит, но не понимает; в ней вновь смысла шире, чем вселенная. Вечность тоже не вечна. Минджи, не подавив привычку, открывает нараспашку окно, впуская холодный воздух, и неспешно курит, наблюдая, как Шиён, закутавшись по нос в одеяло, засыпает впервые за тысячи лет.