paradise lost

То было очередной ночью под звуки выстрелов и вой. Тренировочный лагерь, но далеко в лесу шумело оружие, и Шиён от этого не вздрагивала. Её снова занесло сюда, на войну и в близь к множеству смертей; без особого шиёнова желания; она оказалась тут – лишь по воле случая и судьбе привыкла следовать, ведь за ней всегда находилась мысль. Вокруг сгущалась летняя чернота; было душно и не хватало свежего воздуха. Никакой сезон не кажется нормальным, пока она существует вдали от весны и запаха орхидей. Шиён ведёт солдат и предлагает стратегии. Чем дальше в современность, тем больше приходится скрывать сущность и причину, отчего не погибла на вчерашнем обстреле. Единственная выжившая. Где-то в завалах поселения, разграбленного и сожжённого, Шиён смогла узнать знакомую руку, погребённую под бетонными плитами, на безымянном где блестело кольцо. Всколупнуло воспоминания, и в ночи, когда одни отдыхают, а иные сторожат от врагов, Шиён, что не может спать, проваливается в давнее. Пахнущее солёной водой. Лазурным чистым небом. Слышен крик птиц; задорные голоса; живая музыка. У Минджи в тот век на руке так же блестело золото; её кожа была бледной – потому что загар признак бедности. В мирное время она всегда в белом. Во время войны – в светло-голубом и сером; во время массовых бедствий она очень грустная и умирала раньше, чем Шиён могла её найти. Корабль ехал в другую страну. Шиён начала часто путешествовать, понимая, что Минджи следует за ней, либо сама Шиён неосознанно шаг за шагом приближается. Шиён прятала свои глаза за круглыми очками, купленными за огромную сумму, оттого могла без проблем ходить в дневное время. Через чёрные стёкла она увидела Минджи. Улыбалась, беззаботно разговаривала, целовала в щеку знакомых. Шиён прижалась к белым перилам. Подальше от людей. У Минджи на безымянном обручальное кольцо. Рядом с ней высокий мужчина во фраке, которого она держит за руку. Шиён, терпя привычную тяжесть в груди, решила до конца поездки к ней не подходить. Кажется, у неё теперь с перерождениями улучшается жизнь и у Шиён нет права портить. Правильнее будет держаться подальше. Об этих годах Шиён вспоминала с наименьшим желанием, пусть в любых отрывках, где солнечно улыбалась Минджи, искала убежище. Некоторые было больнее переносить. Было трудно – сдерживать себя, уводить взгляд, когда Минджи намеренно оборачивалась и хмурилась, не понимая свою реакцию. Шиён рисует Минджи на клочках бумаги, чтоб сохранять её образ у сердца. В некоторые годы это и было её спасением. Запиралась в брошенные храмы, где ей служили монахи, – в ужасе склонившиеся пред демоническим взглядом, – и рисовала; этим, наверное, вспоминая Англию. Шиён то мирно проживает дни, старается игнорировать судьбу, стараясь покаяться в грехах – которые очень слабо помнит; в ней же только Минджи и, если повезёт, совершённое за неделю. Человек бы давно свихнулся. Но Шиён вместе с наказанием бессмертия вынуждают хранить трезвый разум, каждую секунду терзаемые невыносимой, жгучей болью. То она наоборот, как обезумевшая, рыскает по планете в желании отыскать то средство, что окончательно её убьёт. Никак не получалось. Шиён неуязвима ко всему. Зато нечаянно создаёт наркотики, что проходят по миру взрывом, создаёт оружие, которым пытают в лагерях. Может, теперь к чему ни притронется её охладевшая рука – превращается в ужас. Только при Минджи обезвреживалось. Только при Минджи яд, копившийся в Шиён, становился мёдом и липкой патокой. Оставалась на губах. Губами, которыми Шиён целовала Минджи. Целовала на полях, после войны; когда на выжженной земле распускались первые цветы, а Минджи ладошками ловила бабочек. Целовала на крышах парижских домов, содрогаясь от ветра и деля с Минджи один клетчатый плед. Целовала на шаткой деревянной лодке, после валясь в озеро. Целовала на улицах Калифорнии, где Минджи продавала цветы. Шиён однажды защитила её от бандитов. Купила целую корзинку ненавистных одуванчиков и покупала каждый день. Минджи влюбилась в загадочную девушку раньше, чем вспомнила. Она смотрела на Шиён восхищёнными глазами, смущалась в её присутствии и протягивала творожную ватрушку из кондитерской на углу. Минджи было шестнадцать, и она мечтала уехать в Италию. – Я могу тебя отвезти, – буднично сказала Шиён, присев на бордюр. На ней всё те же чёрные очки; и одежда в том же цвете. Минджи часто спрашивает, почему она не носит цветное, ведь в мире и так много мрачного. – Не обещай того, чего не выполнишь! – Минджи выставила перед лицом Шиён указательный палец и надулась. За её спиной заходило солнце, ослепляя. Шиён по привычке щурится. – Ты не знаешь, чего я могу. Когда Минджи была той, прожившей только одну жизнь и то не до конца, Шиён манерно возвышалась всем: речью, повадками, поведением; она будто была выше, взрослее. Но когда Минджи возвращала к себе пережитую боль и года, она подчиняла Шиён одним присутствием, делая из той послушную и безмолвную. Поэтому, когда перед Шиён ребёнок с невинно красными коленками и рассыпными из-за пылкого солнца веснушками, она позволяет себе многое. Шиён перехватывает руку Минджи, тянет девушку на себя. Минджи тут же краснеет. И, ворча, вырывается из объятий. – Ты что делаешь, – шипит она. – Я отвезу тебя в Италию, – твёрдо говорит Шиён. Гладит Минджи по светлым волосам и оставляет на виске невесомый поцелуй. Минджи в шиёновых руках замирает, едва ластясь под нежность. – Такими громкими словами бросаются только те, кто потом обманет, – не хотя более противиться, она прикрывает глаза. Их могут увидеть знакомые матери – везде ходят; по улице вниз, до продуктового, и по улице вверх, до почты. Минджи отлупят, если узнают. Как это так – непонятными делишками заниматься с какой-то богатой снобкой. Мать их ненавидит. – Ты мне не веришь? – усмехается Шиён. – Верю… – негромко отвечает; не потому, что врёт, а потому – что очень неловко. У Шиён резкие и горькие духи. Минджи думает, что так она скрывает нечто на коже, от чего ей больно. \ Шиён отвозит Минджи в Италию. Находит в одной из многоэтажек квартиру на сдачу. С маленьким окном, но большой ванной. И наблюдает за чистой радостью на минджином лице, пока она скачет по улицам солнечного города и засматривается на каждую достопримечательность. Минджи сбегает из дома, чтоб уехать с Шиён. Не жалеет, но, оставаясь с ней на ночь, потихоньку ощущает что-то другое, из-за чего голову разрывает горячей медью. Первые признаки, что Минджи вот-вот вспомнит всё. Намного больше, чем знает Шиён. Намного больше, чем видел мир и звёзды. Они занимаются любовью под игру скрипки, доносящуюся с улицы. Шиён касаниями от шеи до бедер вкладывает чувства, целует трепетно и влюблённо до беспамятства. Укладывая под себя неуверенную Минджи, она всегда долго смотрит в её глаза и на её губы, улыбается, дрожит, собирается плакать. Но Минджи никогда не ощущает соль на ней. Шиён всегда горькая, но после ванны – мятная, безвкусная, как воздух в начале зимы. Между ними ни звука, ни слова, ничего. Тишина прерывается одним глубоким дыханием, шуршанием постели и звуком влажных поцелуев. Минджи боится смотреть; утыкается в плечо Шиён, запоминает её ладонями. И так странно, что сейчас день; что свет из окна освещает комнату. Может, при темноте Минджи смогла бы открыть глаза, упрямо изучая, как выглядит Шиён. Но вместо она ощущает на своей коже, обдуваемой тёплым ветром, вселенную и космос, где звёзды рождаются на каждом слепом поцелуе Шиён. На рёбрах, на груди, на родинках – которая на губе, – на пальцах, на фалангах, на частичке за частичкой. Сейчас для Минджи снова первый раз, пусть он совсем не первый. Шиён целует без передышки везде. Дышит щекотно на ухо, ведёт руками по оголённой спине, тотчас находя родимое пятно; отсчитывает позвонки и мурашки. Недостаточно; сколько бы ни целовала, сколько бы ни ощущала на языке терпкий вкус цветов, сколько бы ни слышала тихий смех Минджи, сколько бы ни сжимала её худые бедра. Шиён жадная, потому что не знает, сколько им осталось. Затихает скрипка, и Шиён на ключицах чувствует тёплое и влажное. И будто они обе погружаются в черноту, где различить пути можно лишь на ощупь. Шиён следом чувствует, как Минджи прижимается отчаянно-близко, как Минджи начинает трясти. Шиён тянет повязку со своих глаз. Скрыла, чтоб Минджи вспоминала медленнее; чтоб не спугнуть, чтобы не вынудить её, Шиён, жалеть. В тот момент, как Минджи поднимает голову, заплаканная и такая красивая, что у Шиён сжимается сердце, она снова ужасающе похожа на икону, на витражное изображение в божьем храме. – Наше вечное проклятье, да, – с хриплым хохотом раздаётся от Минджи. Она хватает руками взволнованное лицо Шиён, целует солёными губами шрам под глазом. А Шиён крепко-крепко обнимает Минджи за голые плечи, наконец шепча опухшими губами неизменное люблю. \ Шиён научилась приспосабливаться к любому времени за короткий срок. Все изменения мира, революции, создания новой моды, популярные движения за права – она испытывает на себе. Получается избегать боёв и оружия; Шиён прячется в загородных лагерях и центрах шумных городов. Селится в коммуны к хиппи, где красит волосы в ярко-жёлтый, заплетает их в маленькие косички – что тягостно отдается в сердце прошлым – и в пряди просит вплетать новых знакомых цветы. У Шиён редко получалось сблизиться с кем-то. Она людей видела как расточительный материал, пусть глубоко в душе им завидовала. Но изредка встречаются те, к которым Шиён мимолётно привязывается; с кем проводит ночи; кого целует и с кем смеётся, на немного забывая, кто она. Когда находит небольшой круг свободных людей, уравновешенных и добрых, что играют на гитаре у костра и курят долго-долго, она втягивается и не хочет уходить. Ей было спокойно. Она укладывалась на плечо какой-то девушки, имя, которой, кажется, начиналось на «б», и дышала запахом летнего воздуха и травы. После семидесятых в ней улеглось безумство. Шиён начала ходить по магазинам с теми знакомыми, смотреть новости и сериалы. Нашла работу, купила дом, потеряла за неуплату налогов и старалась не применять демоническую силу. Из-за неё могла окончательно потерять рассудок, поддаваясь жестокости, взращённой столетиями. На тех полянах, далеко от высоких многоэтажек и захламлённого машинами воздуха, нашлась Минджи. И Шиён, смотря в её сверкающие искрами костра глаза, принимала всё; смерти, рождения, неизменные встречи, крепкую любовь, странную любовь, непривычную любовь, такую, которую никто другой не испытывал. Минджи трепала на запястье голубую фенечку и подпевала. Посматривала на Шиён несмелым взглядом, цепляясь за что-то мистическое в её энергетике. Накинутый кардиган, вышитый звёздами; торчащие во все стороны короткие волосы, больше похожие, что их отстригли на спор; потёртые джинсы на худых ногах и сброшенные жёлтые кеды. Шиён, скрестив ноги, сидела на постеленном пледе – оранжево-красном – и потихоньку воровала еду и что-то, названое «оторванной штукой», которую принимали заместо наркотиков. Как музыка затихла, а остальные перебрались в трейлеры и палатки, Шиён уволокла пьяную Минджи в сторону и пылко поцеловала. Они хаотично трогали друг друга, тихо смеялись, сплетая пальцы. У Минджи ногти выкрашены в блестящий чёрный. У Шиён ногти белые; с цветами. И на переносице чёрные очки, скрывающие ото всех правду (до изобретения цветных линз ещё примерно два десятка). Босые шиёновы ступни щекотала короткая трава. Минджи была такой страстной, какой никогда не была до. Она либо смущалась, была растеряна, либо была откровенно властной – в один из случаев, когда взошла на трон и развратилась властью (те года они с Шиён занимались самой безумной любовью в королевских покоях). А как вспомнит, всегда утешительная и милосердная, смотрит совсем иначе, как не смотрит никто; в её взгляде тепло, холод, пустота и забвение; в нём жизнь, в нём радость. Но Минджи тоже, с каждой прожитой жизнью, меняется. Поэтому кусает Шиён за губу, влажным шёпотом оставляя на ключицах непристойное. – Я не помню твоего имени, – минджин голос невнятный; она, прижатая телом Шиён к стенке расписанного в зелёный трейлера, жадно водит по чужим бёдрам руками. – Не помню, но ощущение, что знаю тебя вечность. Шиён улыбается снисходительной улыбкой, чуть нежной и понимающей, прежде чем поцеловать Минджи снова в губы, спускаясь до шеи. – Скоро всё встанет на свои места, – обещает Шиён. У Минджи дрожат ресницы, и на щеках моргают голубые звёзды. Шиён сцеловывает с кожи; льнёт близко-близко до заставшего вдоха в лёгких. Когда у обеих начинают подкашиваться ноги, Минджи, оставив касание губ на подбородке – там, где родинка, – тянет Шиён за собой в трейлер. Он принадлежит Минджи. И там – сразу понятно, что её дом. Мягко, приятная темнота, пахнет свечами, ароматизатором со вкусом песочного печенья, и ещё немного едкий запах марихуаны. На этот раз Шиён оказывается снизу. Расплывается в усмешке; не поражение, а тактическое отступление. У Минджи продолжают горчить губы алкоголем, который Шиён с упоением пробует. – Тоже хочу себе такие, – хрипит в полумраке Минджи, накручивая одну из жёлтых косичек на палец. – Выглядит очень круто. Шиён обещает сделать ей такие же, после чего снимает с девушки просторную футболку, прижимаясь губами к обнажённой коже, всё ещё сохранившей дневное солнце. \ Довольно ожидаемо, что в этой эпохе Минджи умирает от передозировки. Шиён бы умерла за ней, потому что они, как сорвавшиеся, пробовали на себе всё; всё; всё. Даже когда Минджи вспоминает. Она вслед за Шиён поддаётся романтике, следует дальше за теми знакомыми, хорошо проводит время. И совсем не бережёт себя. Очередная смерть в шиёновых объятиях.