Переплетениями судьбы

— На «пять, шесть, семь» вы повторяете движения руками из предыдущей восьмерки, а на «восемь» делаете так, — Минхо подкрепляет свои слова движениями и демонстрирует несколько агрессивный выпад вбок. — Прогоняем сначала эту связку, потом весь танец два раза и на сегодня все. Минхо уходит из середины зала в угол, на позицию наблюдателя; подмечает, что Черен по-прежнему лучше всех справляется с хореографией. Он пробегается взглядом по остальным подросткам; машинально зачесывает назад мокрую от пота челку и закатывает глаза, когда две ближайшие к нему девочки спотыкаются и пропускают пару движений. Черт бы побрал его, когда Минхо соглашался вести группу подростков в самый пик их гормональных заскоков. — Черен-а, Йеджи-я, вы молодцы, но не расслабляйтесь. Всем еще тренироваться и тренироваться до нормальной синхронности, — подводит итог занятия Минхо, и по танцевальному классу проносится нестройный гул разочарования. — Но-но! Я еще не закончил. Минхо снова оглядывает своих подопечных — да, он ведет женскую группу. Все девчонки еще такие зеленые и мелкие (младшей едва стукнуло четырнадцать), но, на самом деле, каждая талантлива. Минхо тяжело вздыхает, разгибая скрещенные под собой ноги — в конце занятия они всегда передыхают, сидя прямо на паркете, а дети делятся с Минхо какими-нибудь новостями. — Со следующей недели я ухожу в отпуск, так что вас временно будет вести Хенджин-щи, — произносит он наконец, и в этот раз гул еще громче. Частично означающий, что они будут скучать по своему вредному учителю, частично — что они рады до безумия, потому что по их студии ходит мнение, что красивее Минхо из всех преподавателей может быть только Хенджин. Минхо с этим утверждением не согласен чисто из принципа. — Надолго? — тут же подскакивает Черен и тушуется, когда ее голос звучит слишком громко. Минхо ласково фыркает. — Смог выбить только три недели, — картинно вздыхает. — Но для вас это все равно целых девять занятий. Знаете, что это значит? Никто не отвечает, только шепотки проносятся по помещению, и Минхо кривит губы в усмешке. — Это значит, что к моему возвращению танец должен быть готов к показу на сцене, — хлопает он в ладоши, не обращая внимания на испуганные возгласы. — Конечно, Хенджин-щи вам поможет, но будьте готовы, что оценивать вас буду жестко. А теперь все свободны! В особенности — свободен Минхо. Он запирает за девочками класс, быстро принимает душ в помещении для служебного персонала, а потом с легким и быстро колотящимся сердцем забирает из своего ящика сумку для поездок. Минхо редко возвращается домой, в маленький родной городок, стоящий на берегу моря, но ждет таких случаев с искренним нетерпением. Минхо двадцать четыре, он — лучший выпускник хореографического отделения одного из самых престижных вузов Сеула. А еще Минхо преподает свое мастерство в одной из известнейших студий столицы таким же горящим танцами ребятам, как он сам. Минхо живет прекрасной обеспеченной жизнью человека, довольного своим положением, но он совершенно одинок. И это накладывает свои отпечатки. Не то чтобы Минхо пылает желанием завести отношения, но все вокруг него так отвратительно влюблены, что Минхо неожиданно проникается. Чан, его лучший друг, встречается с парнишкой на четыре года младше себя, Чонином. Минхо все еще помнит, как два года назад, когда эти двое только познакомились, они на пару с Чанбином дразнили старшего «любителем помладше», но на самом деле это было что-то вроде «хен, все нормально, просто будь осторожным». Чанбин в последние пару месяцев все чаще утыкается в телефон с совершенно дебильной улыбкой и на вопросы не отвечает, краснея (однажды Чан становится свидетелем того, как спящий Чанбин бормочет что-то про «милого Енбок-и», и картина в итоге складывается). Хенджин вообще каждые выходные мотается в другой город к своему ненаглядному, с которым он не может познакомить компанию уже как полгода, но это опасная зона — Хенджин мрачнеет, стоит кому-то заговорить на эту тему. В общем-то, Минхо ставит себе странную, наверное, цель: по возвращении в Сеул завести отношения. Чан подкалывает, что завести отношения — не то же самое, что завести кошку, поэтому забота о Суни, Дуни и Дори во время отъезда Минхо возлагается именно на него. Правда, ухаживать за любимцами слезно обещает только Чонин, но это уже детали. На самом деле, Минхо решается на такой важный шаг отчасти от того, что его спонтанное решение перепадает на запланированное возвращение домой. Почему-то каждая его поездка в родной город дает новый виток в жизни Минхо: так он успешно сдал первую сессию, потом прошел отборочные на безумно престижный конкурс на третьем курсе, затем — успешно представил итоговое выступление на последнем. Еще был удачный поиск работы и находка хорошей квартиры на съем, но где-то здесь Минхо прекратил верить в судьбу, а начал — в себя. Но вот Минхо довольно бормочет тихое «Домой!», втыкает в уши наушники, и поезд везет его в сторону южного побережья. Потом он еще с полтора часа трясется сначала в электричке, следом на автобусе среди потных людей, потому что лето, и вот уже мелькают за окном знакомые домики-коробки, перемежающиеся с редкими пятиэтажками. На остановке его встречает протяжное «Минхо-я!» от мамы, крепкое рукопожатие от папы и ощущение, что что-то действительно начинается заново.

***

Больше родного города и атмосферы домашнего уюта Минхо любит только одно — местные пляжи. Ночью. Он привычно выскальзывает из дома в восемь вечера, не забыв прихватить с собой плед и терпкий черный чай в термосе. Чистое голубое небо начинает темнеть, потом подергивается легкой розоватой дымкой, а когда Минхо добирается до пляжа, то уже переходит в насыщенный фиолетовый. На стыке с морем небо и вовсе сливается с неподвижной водой, и Минхо на мгновение замирает, отпечатывая этот вид на веках. Потом сбрасывает с себя рюкзак и обувь, пристраивая их на деревянных мостках, и начинает танцевать. Сначала — пара па, как в балете (Минхо пробовал, но ему быстро разонравилось). Неловкий, разминочный взмах руками, быстрый оборот вокруг оси — убедиться, что нет случайных зрителей. Еще несколько шагов, и Минхо останавливается у кромки воды. Касается легких волн самыми кончиками пальцев и забывает себя. Музыка звучит у Минхо в голове, и тело само подстраивается под сбивчивый, несуществующий ритм. Слышал бы его Чанбин — его бы удар хватил, но здесь нет Чанбина и Чана, разбирающихся в битах; нет строгого жюри с конкурса на государственную стипендию, оценивающего движение каждого мускула; нет ни одного случайного взгляда. Поэтому Минхо дышит, и когда он останавливается спустя бесконечность, то чувствует себя живым. Сердце колотится бешено, и ноги подгибаются, дрожа от нагрузки, но Минхо улыбается самой дурацкой улыбкой из всех, встряхивается и плетется обратно домой. Где-то на середине дороги он слышит смутно знакомое: — Минхо-я! Это ты, мальчик? Как же ты вырос!.. Минхо оборачивается, уже готовый терпеть долгий вежливый разговор ни о чем, а к нему спешит женщина лет шестидесяти пяти — смуглая, приземистая и удивительно подвижная для своего возраста. Она широко улыбается, подходя ближе, и держит в руках тяжелые пакеты. — Госпожа Хан! — узнает Минхо соседку. — Здравствуйте, давно не виделись! Он продолжает улыбаться, но немного дежурно — несмотря на то, что госпожа Хан — одна из самых адекватных их соседок, Минхо все равно предпочел бы добраться до дома в одиночестве. — Как же давно ты не приезжал, Минхо-я! — улыбается женщина и кивает покровительственно, когда Минхо (снова из вежливости) предлагает забрать у нее пакеты. — Кажется, год прошел, да?.. Госпожа Хан — страшная болтушка. Минхо разучился воспринимать такое количество информации за раз, которое вываливает на него соседка, а та упоминает, кажется, все, что только могло случиться в их маленьком городке — от внезапной вспышки гриппа полгода назад до свадьбы людей, имена которых Минхо даже не помнит. Но когда до дома остаются считанные метры, госпожа Хан неожиданно меняется в лице и встает на месте. Минхо смотрит на нее вопросительно, чувствуя, как в нем поднимается раздражение, но следующие слова собеседницы заставляют его замереть: — Минхо-я, ты уж прости, что я так много болтаю, но, на самом деле, я бы хотела попросить у тебя помощи. Минхо напрягается и обращается в слух, медленно кивая. — Ты же помнишь моего внука, Джисона? — Джисона?.. Сперва в голове ничего не щелкает. Минхо хмурится, пытаясь вспомнить всех людей с таким именем, которых он встречал (в памяти мелькает какой-то Джисон с потока в универе), а потом его как вспышкой ослепляет. Джисон. Хан Джисон. Жизнелюбивый, светлый, хохочущий невпопад — сначала мальчишкой, а потом подростком приезжающий из Сеула сюда, в провинцию, к своей бабушке. Маленький комочек радости с пухлыми щеками и глазами, горящими любопытством ко всему в этом мире. Паренек, младше Минхо на два года, таскающийся за старшим всюду, где только можно; и Минхо, забавно покровительствующий приезжему. В последний раз они виделись давно — лет шесть назад, когда Минхо было восемнадцать и он учился в выпускном классе, а Джисону — шестнадцать. Потом Минхо переехал в Сеул, а встретить случайного человека в многомиллионном городе так же сложно, как найти иголку в стоге сена. — Да, помню, — наконец выдыхает Минхо. Госпожа Хан смотрит на него пристально и кивает. — Видишь ли, недавно с Сони случилось кое-что ужасное, — говорит она, понижая голос, хотя никто не может их услышать, — и теперь он совсем не похож на себя прежнего. Я знаю, что вы были не очень близки, но, может быть, ты сможешь поговорить с ним? Мы уже не знаем, что с ним таким делать!.. Госпожа Хан сокрушенно качает головой и вздыхает прерывисто, успокаиваясь. — Правда, Минхо-я, если тебе не сложно, — она снова сбавляет тон. — Если тебе не сложно, ты можешь навестить его? Может, хоть тебя послушает, — заканчивает и вовсе шепотом. — Я, конечно, не против, — с сомнением отвечает Минхо, — но я вернусь в Сеул только в конце месяца. Джисон сможет подождать? Госпожа Хан бросает на него усталый взгляд. — Он здесь, Минхо-я. Он уже год живет здесь. Они прощаются у порога семьи Хан, и Минхо в растерянности чуть не проходит мимо своего дома. Он делает себе кружку обжигающе горячего чая и, выключив в своей комнате свет, долго наблюдает за смутными силуэтами в окнах напротив. Утро встречает Минхо нежным голосом мамы, ласковыми лучами солнца и непривычным, но родным запахом моря. Он завтракает, в кои-то веки никуда не торопясь, добровольно вызывается мыть посуду и вместе с матерью идет на работу — в их семейное кафе на пляже, вполне пользующееся популярностью у туристов. Минхо даже порывается помочь родителям с разносом заказов, но отец быстро выпроваживает его с кухни, отправляя погулять. Чтобы скоротать время до вечера, — тогда он опять пойдет на пустующий пляж — Минхо решает прогуляться по городу. Он снова надевает наушники и, пританцовывая под легкий джаз, идет по самым значимым местам своего детства; тем, которые вызывают у него самые яркие воспоминания. В первую очередь он проходит мимо школы, и, если честно, никакой теплой привязанности это место не вызывает — своей альма-матер Минхо все-таки искренне считает университет. Он проходит несколько домов, где живут, если он правильно помнит, его юношеские друзья. Минхо потерял с ними связь почти сразу, как переехал в Сеул, и это было неудивительно: в конце концов или Минхо стал бы считать их неудачниками, или они его — зазвездившимся. В одном из дворов, где они играли в детстве, теперь возятся карапузы лет двух-трех; за детьми приглядывают усталые отцы, и в одном из молодых мужчин Минхо с дрожью узнает одного из своих бывших друзей. Он быстрее уходит, чтобы его не узнали. Минхо минует пару кварталов. Он проходит через пустынную пыльную площадь в центре, на которой стоит неработающий фонтан (с десяток лет назад в нем было здорово брызгаться в самый разгар лета); обходит кругом такую же заброшенную спортивную площадку, где сквозь треснутый асфальт пробилась трава — это место никогда не использовалось по назначению, так что неудивительно, что и оно пришло в упадок. Тем не менее, не весь город заброшен: Минхо за время прогулки видит несколько новых детских площадок, а еще — недавно разбитый парк с молоденькими деревьями-саженцами. Парк выглядит весьма привлекательно, поэтому Минхо, как только видит свободную скамейку в тени, решает передохнуть. Он располагается на самой середине, намекая, что соседей не жалует, и заходит проверить какао: Хенджин скидывает видео с занятий с детьми, Чан жалуется, что Чонин снова вьет из него веревки, а Чонин делится планом, как вытащить Чана на выходных за город. Где-то между последними сообщениями затесались «видеоотчеты» с Суни, Дуни и Дори. Минхо, усмехаясь, отвечает каждому, а потом поднимает взгляд от экрана и замирает. Замирает, потому что метрах в двадцати от него на соседней лавке появились двое парней. Минхо, честно говоря, не обратил бы на них внимания, если бы один не сидел в инвалидной коляске. А еще — если бы он не был Джисоном. Минхо напрягается. Не то чтобы он не собирался выполнять просьбу госпожи Хан и увидеться с ее внуком, но точно не в ближайшую неделю — в конце концов, он приехал отдыхать, а не становиться частным психологом, но… — Что за, — щурясь, шепчет себе под нос Минхо и разглядывает младшего. Он устраивается на скамье так, чтобы краем глаза видеть происходящее рядом. Джисон выглядит почти знакомо — у него родной цвет волос, все такие же пухлые от природы щеки, растянутая в плечах футболка, отчего он выглядит хрупким, и кепка, надетая задом наперед. Джисон не кажется ни несчастным, ни счастливым. Джисон выглядит так, будто он устал жить. Он просто есть: сидит, уткнувшись пустым взглядом в книгу на коленях, пальцами рассеянно отбивает замысловатый ритм. Вокруг Джисона вертится другой парень: с выкрашенными в блонд волосами, громким низким голосом, которым он изредка задает Джисону какие-то вопросы и хмурится, получая, видимо, не устраивающие его ответы. Парень часто отвлекается на телефон; в эти моменты морщинки на его лице разглаживаются, расцветает искренняя улыбка и глаза щурятся забавно. Тогда Джисон на его фоне кажется совсем блеклым, безжизненным пятном. Парень-сиделка поднимает взгляд и сталкивается взглядом с Минхо. Он вопросительно дергает подбородком, но Минхо только качает головой, собирается и уходит. Джисон не видел его, а Минхо надо подумать. Вечером море немного штормит, и Минхо, тоже чувствующий смуту в душе, не подходит к воде близко. Почему-то кажется, что ласковая вчера стихия сегодня может обнажить клыки и куснуть, вместе с волной забрать с берега. Минхо возвращается домой раньше обычного. Но через два дня он неожиданно находит себя перед дверью в дом семьи Хан. Минхо задумывается о том, что собирается делать, только когда нажимает на дверной звонок, поэтому пути назад нет. Ему открывает госпожа Хан. — Кто та… Минхо-я, ты все-таки пришел! Минхо неловко от того, как радуется его приходу пожилая женщина. Он отказывается от чая, кофе и всего к ним прилагающегося и, сняв обувь, просит сразу провести его к Джисону. — Лучше не спрашивай у него, что случилось, — вдруг шепотом дает совет госпожа Хан. — Если Сони захочет, он сам расскажет. Минхо молча кивает и попадает под внезапно испытывающий взгляд. Впрочем, он тут же исчезает, становясь обычным. — Джисон-а! — громко зовет женщина, подходя к одной из дверей в коридоре. — К тебе гость. Будь почтителен! Она дергает за ручку, не дожидаясь ответа, и вталкивает Минхо внутрь. Тот, не готовый к столь быстрой смене событий, оказывается один на один с испуганно-удивленным Джисоном. — Э-э, привет, — неуверенно улыбается Минхо. — Не знаю, помнишь ли ты меня, но я ваш сосед справа… Вот, решил зайти поздороваться. Глаза Джисона округляются от удивления так забавно, что Минхо не сдерживается и фыркает. — Минхо-хен? — недоверчиво произносит Джисон, начиная несмело улыбаться, и очередь удивляться настает уже для самого Минхо. — Здорово, что ты меня помнишь, — осторожно отвечает он. Минхо бегло оглядывает комнату: она небольшая и темная — окна плотно зашторены. На широкой односпальной кровати сидит Джисон, неестественно прямо вытянув ноги; на столе беспорядочно валяются тетради и ручки, на инвалидном кресле в углу свернут плед, а у шкафа приоткрыта дверца — вот и все жилище. Джисон замечает оценивающий взгляд старшего и смущается, а потом совсем краснеет, осознавая, что Минхо некуда сесть. — Хен, может, я пересяду, а ты будешь на кровати? — смешно жестикулируя, паникует он и машет рукой в сторону коляски. — Мне совсем несложно, правда!.. Минхо поспешно мотает головой. — Я могу постелить на пол плед и сесть там, если ты не против, — предлагает он. Джисон, смотря на него с сомнением, все же соглашается. Минхо устраивается у изножья кровати, стараясь сохранить между ними личное пространство, но это не слишком помогает — Джисон заметно нервничает, хоть и пытается этого не показать. В конце концов, он натягивает на свои неподвижные ноги одеяло и успокаивается, а Минхо делает вид, что не обратил на это внимание. Теперь он старается не опускать взгляд ниже чужих плеч. Разговор клеится не сразу, но Джисон столько умудряется рассказать о себе своей мимикой, что Минхо пугается того, как много он видит. Джисон тревожно теребит свою толстовку, когда Минхо пробует аккуратно подвести тему к его ногам; он ощутимо опускает плечи, когда неприятная тема переводится на другую. Пока Минхо с полуулыбкой рассказывает что-то забавное, разряжая обстановку, Джисон с трудом сдерживает смех и закусывает губу, но полноценно так и не смеется: только какое-то бульканье, похожее на хихиканье, вырывается из него дважды. Неловкость все еще не сходит на нет, потому что Джисон словно боится сказать что-то не то и сдерживает себя, но им уже чуть больше комфортно вместе. Чего Минхо не ожидает спустя полчаса, так этого робкого джисонового: — А ты все еще занимаешься танцами, хен? В груди немного теплеет: то ли от того, что младший коснулся столь трепетно любимой части его жизни, то ли от того, что Джисон помнит. Минхо неспешно кивает, а перед его глазами тут же проносится вихрь воспоминаний — из универа, с уличных представлений и клубных танцевальных битв, даже несколько особенно ярких тренировок с его девчонками-подопечными и их последнее выступление перед судьями. — В основном преподаю, — гордо отвечает он наконец. — Мм, своих выступлений, наверное, не найду, но могу показать запись одного из занятий группы, которую я веду. Хочешь? Джисон соглашается, и Минхо только в последний момент, когда видео уже найдено, понимает, что собирается продемонстрировать неходячему Джисону танцующих людей. Минхо мешкается, и младший это замечает. — Я правда хочу посмотреть, — говорит Джисон тихо. — Я же спокойно смотрю на людей вокруг, хен?.. Я уже научился этому, не переживай. — Извини, — и за сегодняшний день Минхо впервые действительно неудобно. Он включает последнее видео, которое прислал ему Хенджин. На экране возникают улыбающиеся личики Черен и Йеджи, которые, хихикая, машут в камеру и передают привет. За кадром раздается притворно недовольный голос Хенджина, командующего разойтись по позициям, и девочки разбегаются по разным сторонам зала. Несмотря на то, что Минхо видит эту запись уже в третий раз, он все равно заново подмечает все недочеты, чтобы потом написать о них Хенджину. Он настолько погружается в просмотр, что как-то даже не обращает внимания на сидящего рядом Джисона. Поэтому, когда Минхо поворачивается к младшему, он поражается тому, как восторженно и искренне горят чужие глаза. — Ты так любишь их и свою работу, хен, — внезапно выдыхает Джисон, продолжая улыбаться, и Минхо невообразимо сильно хочется ткнуть его в маленькие ямочки на щечках. — Как ты?.. Минхо не уточняет, что именно «как», потому что и так все ясно. Джисон только пожимает плечами и немного медлит, прежде чем ответить: — Это видно по глазам. Старший допускает мысль, что Джисон, возможно, так же легко читал неуверенность Минхо сегодня, как и сам Минхо — чужую неловкость. В этот день он проводит у Ханов час, на следующий — задерживается еще на половину на чай. Госпожа Хан, провожая и встречая его у дверей, каждый раз шепчет благодарности, и в итоге Минхо решает, что в городе делать особо нечего, а с младшим ему не так уж и скучно. Поэтому два дня превращаются в три, а те незаметно перетекают в неделю, и Минхо как-то не сразу замечает, что теперь не представляет ни единого дня отпуска без Джисона.

***

На третий день Минхо знакомится со своим однофамильцем, Феликсом — тем самым парнем-сиделкой, с которым Минхо впервые увидел Джисона этим летом. Младшие оказываются ровесниками, а Феликс — самым настоящим лучиком солнца, научившимся разгонять тучи над Джисоном. В присутствии своего компаньона Джисон еще больше расслабляется, смеется, шутит сам и, в общем-то, становится максимально похожим на себя прежнего. Феликс забавный: у него россыпь веснушек на щеках, которые он, стесняясь, замазывает консилером, хотя тот все равно расплывается под палящим солнцем; он эмоциональный до ужаса для неподготовленного Минхо, любит танцы (в этом они сходятся) и часто переписывается с кем-то в катоке, закусывая губу. Они втроем несколько раз выходят гулять: или поздним утром, когда давно проснувшийся город затихает на пару часов, или после обеда, когда жара стоит такая, что никого на улицах нет. Сперва Минхо не придает этому внимания, а потом обнаруживает: Джисон панически боится машин. На самом деле, транспорта у них в городке не так уж и много. Из общественного — только две маршрутки, ездящие в разные концы пляжа и оттуда на окраины через центр; несколько десятков личных автомобилей, принадлежащих семьям тех, кто часто ездит в крупные города, да грузовики-тяжеловесы, раз в несколько дней привозящие продукты. Джисон боится их всех. Он цепенеет каждый раз, слыша звук заводимого двигателя или шорох колес; иногда даже пугается скрипа тормозящего велосипеда или гудка клаксона. В такие моменты перед Джисоном тут же оказывается Феликс — он заслоняет собой угол обзора на машину и низким шепотом призывает дышать глубоко и смотреть только на него. Они не возвращаются домой сразу после каждого такого приступа, но Минхо замечает, как Феликс начинает пристальнее следить за своим подопечным. В один из дней Минхо задерживается до самого вечера, поэтому дожидается Феликса, пока он помогает Джисону с водными процедурами, и они вместе спускаются к пляжам. Феликс вообще-то снимает за копейки комнату на другом конце города, но сегодня к нему приезжает какой-то друг, а Минхо собирается заглянуть к родителям перед тем, как снова пропасть на половину ночи на берегу. — Спасибо, что возишься с нами, хен, — вдруг говорит Феликс, и Минхо вопросительно приподнимает брови. — Просто… с Джисоном бывает сложно, а ты еще и не знаешь, что к чему… Ты извини, но психологи говорят, что лучше, если Джисон сам будет готов рассказать о своем состоянии. Минхо понимающе мычит. На самом деле, у него есть свои предположения: он не сомневается, что боязнь машин напрямую связана с травмой Джисона, а что может стать причиной этого? Только авария. — И было уже такое, чтобы он сам кому-нибудь открылся? — спрашивает Минхо, уже зная ответ. — Ни разу за этот год, — вздыхает Феликс. Тишина повисает неуютная, и Минхо, не придумав ничего лучше, любопытствует: — А как ты сам оказался здесь? Ты же приезжий, да? — Приезжий, — соглашается Феликс. — Вообще, странно это все получилось. Я и в Корее приезжий так-то, я родом из Австралии, — Минхо удивленно вскидывается, потому что Чан — тоже, — но решил поехать учиться на этническую родину, все дела. Я хотел пойти в спорт или в айдолы, но как-то оказался на психологии, — он смеется. — Иначе бы меня здесь и не было. Феликс покачивает головой, задумываясь, и поворачивается к Минхо лицом, продолжая идти по улице спиной вперед. — У нас на третьем году обучения была практика, — продолжает он. — Так, что-то вроде мальчика принеси-подай, не больше, но мы с моим куратором поладили, так что меня даже пускали посидеть на приемах. Там я и встретил Джисона. Его родители пытались понять, как им дальше быть, а мой куратор возьми и скажи, что Джисону нужен человек, который бы за ним приглядывал, а вообще желательно ровесник. И на меня посмотрел, представляешь?! Ну они и уговорили меня. Я вообще не хотел это все так сильно затягивать, но вот я здесь и в академическом отпуске чуть меньше года… Феликс заканчивает комкано, потому что они уже доходят до грохочущих музыкой ночных клубов на берегу. Минхо кивком благодарит младшего за рассказ и морщится, оглядывая дергающуюся в такт битам потную толпу в паре десятков метров от них. — Тебе сюда? — интересуется он, кривясь. Феликс хихикает. — Нет, мы собираемся просто прогуляться, — улыбается он. — Сынмин-и не даст мне остаться, даже если я захочу! Минхо усмехается, качая головой. Он собирается попрощаться и уйти, но от тени неподалеку отделяется и приближается к ним чья-то фигура. Незнакомый паренек подлетает к Феликсу и трясет его за плечо; тот безмолвно расцветает улыбкой. Парень хмурится и делает какой-то быстрый жест пальцами. Разглядывая незнакомца перед собой, Минхо фыркает, но когда этот, видимо, Сынмин поднимает голову, в его взгляде мелькает сперва узнавание, потом — недоверие и даже страх. Сынмин хватает Феликса за рукав и, не давая вставить ни слова, утягивает его в толпу. До озадаченного Минхо доносится только расплывчатое «Пока, хен!», и он пожимает плечами — мало ли, что с этим Сынмином не так. Его сейчас куда больше интересует Джисон, чем эта странная ситуация, хотя и ее Минхо откладывает в своей голове. В эту ночь Минхо танцует как-то рассеянно: взмахи рук выходят нелепыми, ноги вязнут в песке, да еще и мимо его убежища пару раз проходят люди, вынуждая остановиться. Но вот море на удивление мирно: оно мерцает лунными бликами, отражает беспорядочные скопления звезд и излучает такую безмятежность, что все смутные сомнения внутри Минхо рассеиваются, оставляя дымку умиротворенности. Еще через несколько дней Минхо получает от Хенджина файлы с незаполненными отчетами за месяц, что существенно портит настроение. Минхо искренне обзывает Хенджина говнюком, потому что теперь у него работы на целый день и встретиться с Джисоном не получится. Приходится отправить тому сообщение об отмене планов, а потом, после недолгих размышлений, — предложение устроить завтра марафон «Пиратов Карибского моря» (Минхо удачно откапывает давно скачанные фильмы в какой-то папке на ноутбуке). Он со вздохом откладывает телефон, чтобы не отвлекаться, но тот разражается звоном входящего сообщения. Минхо с любопытством утыкается в экран. «Боюсь, завтра не получится, хен», — пишет Джисон. «Почему?»— тут же набирает Минхо. «Феликса не будет» «Это что-то меняет? Мы можем посидеть и вдвоем» «Тебе не будет скучно со мной? Я не очень хороший собеседник» «Джисон-а.» «?» «Я прихожу завтра, и это не обсуждается.» Минхо думает, что последнее его сообщение прозвучало слишком грубо, но не успевает ничего добавить, потому что от Джисона приходит: «Договорились, хен <3»— и почему-то греет теплом. В этот раз Минхо убирает телефон подальше (вне зоны доступа вытянутой руки) и действительно погружается в отчеты, периодически ворча на Хенджина. Он заваливается к Джисону на следующий день в полдень. Перед этим Минхо заворачивает в маленький магазинчик с выцветшей, годами не менявшейся вывеской, и придирчиво оглядывает полки. Он с трудом откапывает среди скудного выбора смутно знакомый бренд, берет три огромные пачки чипсов с самыми химическими вкусами, колу для Джисона и холодный чай для себя, потому что не любит газировку. Госпожа Хан, впуская его в дом, подозрительно косится на оттопырившийся рюкзак, но Минхо с самым что ни на есть серьезным лицом уверяет ее, что там гостинцы от мамы. Минхо ни о чем не жалеет, когда они с Джисоном, заговорщически хихикая, пытаются бесшумно высыпать чипсы в тарелку. С Джисоном легко. Он яркий, цепляющий, знает тысячи смешных и не очень шуток, на которые неважно, как отреагирует слушатель, главное — рассказать. Его просто вывести на эмоции, в особенности — смутить, и Минхо с завидной частотой и усердием да говорит что-то такое, отчего у Джисона щеки рдеют румянцем. Джисон много смеется, на самом деле, но в глубине его глаз — смятение, ужас и боязнь, что его забудут, что отвернутся тогда, когда — сейчас — ему люди вокруг нужнее всего. У Джисона движения скованные, неловкие, и у Минхо-преподавателя танцев просыпается инстинкт треснуть как следует, чтобы так не сжимался. Но пока им только нужно преодолеть сегодняшнее стеснение. Пока Джисон возится с ноутбуком Минхо, подключая к нему колонки, сам Минхо задергивает шторы, чтобы создать полумрак. Колонки работают через раз и плюются звуками так, что половину слов не слышно, но они из принципа продолжают смотреть фильм так, давясь смешками и то и дело перематывая видео. Минхо видит, что Джисону неловко. Неловко попросить о помощи, чтобы его пересадили в кресло и помогли доехать до туалета (у каждой комнаты — маленький неудобный порожек); неловко попросить налить из графина холодной лимонной воды, хотя жарко так, что в горле пересыхает. Даже к Феликсу в обычные дни Джисон обращается с неохотой, будто это кого-то из них оскорбляет, что уж говорить о почти чужом человеке. К тому же, Минхо периодически допускает ошибки — трясет слегка за бедро, как делает всегда, если хочет привлечь внимание; почти ложится на колени — это в их компании обычно, но, видимо, не здесь. Однажды он вообще говорит что-то про «легок на подъем», и это, кажется, ударяет по Джисону больше, чем тот хочет показать. Когда третий фильм подходит к концу, Минхо со стоном вытягивается на кровати, сперва подгребая под себя подушку, а потом и вовсе сползая на пол. Он дотягивается до штор и отгибает их, поражаясь — на улице уже темнеет, горизонт начинает сереть, чтобы вскоре окраситься в светло-розовый. — Знаешь что, — задумчиво тянет Минхо. — У меня есть идея. — Какая, хен? — не то чтобы заинтересованно переспрашивает Джисон, но со следующими словами Минхо его глаза превращаются в блюдца: — Пойдем на пляж. Джисон смотрит недоверчиво: что ему, неходячему, а значит, неплавающему, там делать? Но Минхо смотрит неожиданно уверенно и подтягивает на себя, к краю кровати. — Тебе понравится, — заявляет он, а потом, закусывая губу, добавляет: — Ну или, по крайней мере, узнаешь один мой секрет, который не знает никто. Джисон дуется и ворчит, что секрет можно было бы и дома рассказать, но в его глазах загорается предвкушение. Он позволяет укутать свои ноги в плед (чтобы не мучиться с переодеванием шорт на штаны), надевает худи, потому что ночью у воды может быть прохладно, и строит жалостливое лицо как дополнение к силе убеждения Минхо, когда они пытаются уговорить его бабушку отпустить их погулять. Госпожа Хан, поохав, все же разрешает, и Минхо катит джисонову коляску вниз по улице так быстро, как только можно. Они смеются, как дурные, и, наверное, пугают престарелых аджум во дворах, по которым проносятся. Безумная радость затапливает их с головой, и Минхо улыбается, улыбается, улыбается, слушая, как рядом хохочет Джисон. У него глаза горят тем самым проказным блеском, который Минхо привык видеть, и от осознания, что им комфортно друг с другом, волна тепла прокатывается от сердца до самых кончиков пальцев. А Джисон увлекается настолько, что даже не обращает внимания на взревевший на соседней улице автомобиль. Он не спрашивает, куда ведет их Минхо, только вертит головой по сторонам, разглядывая прибрежные бары и клубы будто впервые. Возможно, Джисон и правда не был на пляже достаточно, чтобы знать новые заведения и вспомнить старые, и дрожь в пальцах Минхо чувствуется тем сильнее, чем ближе они к месту назначения. Когда он вкатывает коляску на подмостки на пляже, Джисон замолкает и не говорит ни слова, пока они не подъезжают к самому берегу. — Как… красиво, — выдыхает Джисон и больше не может подобрать ни слова, и Минхо понимает, потому что он сам — тоже. Солнце только опускается на горизонт. Море снова спокойно, что Минхо считает хорошим знаком; волны мерно качают несколько рыболовных суден вдалеке и толпу подростков ближе к центральному пляжу. Здесь же — никого; лишь пара птиц вышагивает у кромки прибоя и мелкая редкая галька шуршит, смешиваясь с песком. — Что за секрет ты хотел рассказать? — Джисон, наконец, обретает дар речи. — Колись, хен! — Вообще-то, показать, но эта идея уже не кажется мне хорошей, — нервно отвечает Минхо. Он и правда начинает сомневаться, но, на самом деле, больше старается подогреть чужое любопытство. Джисон и правда тут же нахохливается и канючит: — Ну хен, ну ты же обещал! И мы все равно уже здесь!.. Минхо хохочет заливисто, отчего Джисон затыкается и надувает щеки. Отсмеявшись, он сбрасывает с себя, вручая младшему, куртку и под удивленным взглядом снимает кроссовки с носками. — Минхо-хен, ты что, собрался танцевать? — недоверчиво уточняет Джисон. — Почему нет, — как можно беспечнее отвечает Минхо, хотя у самого начинают трястись поджилки, словно перед дипломным выступлением — в конце концов, это действительно его сокровенный секрет. — Я же не смог показать тебе видео, потому что у меня его нет? Почему бы это не исправить? У Джисона такой взгляд, будто он не верит ни единому слову и знает, что творится в чужой душе, но Минхо трясет головой, сгоняя наваждение. Он отходит к воде, и волны облизывают его ступни; он заученно — потому что делал это сотни раз, пытаясь добиться лучшего результата, — приводит свое тело в нужную стойку. Устремиться вверх, встав на носочки, и обхватить себя, обнимая. Сложить бабочкой руки, поднимая их от живота к шее, и тягуче опуститься вниз. Вскинуть ноги, расплескивая воду, и подняться, вновь приводя тело в движение, кажущееся на первый взгляд хаотичным, но на самом деле — выверенным до малейшей детали. Минхо прекрасно помнит, как кропотливо, по кусочкам они с Хенджином когда-то собирали это выступление. Это был второй или третий курс, первое по-настоящему творческое задание, когда не было ограничений ни в выборе музыки, ни в выборе стиля, а куратор единственный раз за всю подготовку глянул одним глазом и поставил допуск к основному зачету. Тогда было обидно; потом, когда они оказались на верхушке рейтинга, уступая лишь двум командам — весело и чертовски, распирающе счастливо. Остановиться сложно, но сделать это приходится. Минхо тяжело дышит, откидывая волосы со лба, и смотрит на Джисона; у того взгляд снова пронизывающий, раздевающий — не догола, но до души. Пока Минхо вальяжно идет к младшему, он успевает подумать: такой всевидящий и всепонимающий Джисон его пугает, но и чарует своей неразгаданностью неимоверно. Минхо делает шаг, другой, и пытается понять, кем для него стал Джисон за эти две недели: остался ли просто другом детства, перерос в хорошего знакомого или поднялся еще на ступеньку выше — до одного из друзей в настоящем, которыми Минхо, в общем-то, может назвать лишь Чана с его Чонином, Чанбина и Хенджина. Он в молчании забирает из чужих рук свою куртку, чтобы постелить рядом на песок и усесться, и жмурится, глядя на закат. — И это весь секрет, хен? — нарушает тишину Джисон, хмыкая. — Я тебя разочарую: я его знал. — Откуда? — удивленно интересуется Минхо, но головы не поворачивает — он все еще размышляет. Джисон вразрез своему тону смущается. — Честно? Подглядывал, когда раньше приезжал сюда на каникулы, — признается он. — Но я… рад, что ты поделился. Это важно для меня. Минхо улыбается. Будь у них с собой покрывало или хотя бы соломка, он бы даже полежал, греясь в лучах заходящего солнца, но ему остается только ненавязчиво облокотиться на инвалидное кресло. Он шепчет: — Расскажешь наконец-то, Джисон-и? — Что рассказать, хен? — дрожаще переспрашивает тот. Минхо улыбается. — Не притворяйся дурачком. Секрет за секрет, окей? Тишина повисает нервная, но Минхо не торопит — как чувствует, что сегодня часть карт будет раскрыта. И несмотря на то, что Джисон блеюще пробует: — Но я же знал твой секрет, нет?.. Минхо остается непреклонным: — Я тоже о чем-то догадываюсь. Но ведь важнее сказать самому, а? Джисон сдается. Минхо чувствует это на каком-то эмоциональном уровне, поэтому пытается передать частичку своей уверенности, наощупь находя чужую ладонь и сплетая пальцы. Джисон глубоко вздыхает, как будто в омут с головой бросается, и говорит. Не столько много говорит, на самом деле, сколько путается в словах и взвешивает фразы, а Минхо выслушивает терпеливо и ободряюще сжимает ладошку в своей. — Год назад я попал в аварию. Глупо, вообще-то — за рулем был не я, а мой… друг. Бывший друг, получается. Он умер тогда на месте, а я остался… Остался, как видишь. Я… я помню, как это было, хен. Очень четко помню. Я не знаю, почему так произошло, но я отключился не сразу, и все ниже пояса — все было придавлено обломками. Меня вырубило потом все-таки из-за болевого шока, но я... помню это чувство. Как будто на меня высотка упала, знаешь? Или как будто меня пилой разрезали. Рука, которую держит Минхо, начинает ощутимо дрожать. Он подавляет порыв обернуться и прижать Джисона к себе, терпит — если давать выговориться, то до конца. — Вообще, врачи говорят, что у меня есть возможность восстановиться. Большая, хен… но я боюсь. Это ведь не будет безболезненно, а я... меня первые недели трясло всего, потому что мне снились кошмары и эти ощущения. Я до сих пор ненавижу вспоминать их, веришь? Потому что дрожь берет. Потому что кажется, что это все вернется. Минхо прикрывает глаза. Откровение младшего не оказывается чем-то из ряда вон, как он и ожидал. Все произошедшее — лишь несчастный случай, сломавший несколько жизней. Чувства Джисона приземленные, человеческие, и — пугающие, на самом деле, потому что сам Минхо не хочет даже представлять, как бы справлялся с подобным страхом. Джисон молчит какое-то время, но это еще не все. И правда — он, наконец, решается на последний рывок. — Скажи, хен, теперь ты думаешь, что я слабак, раз не могу взять себя в руки и снова встать на ноги? А вот вопрос выбивает из колеи. Минхо все-таки удивленно поворачивается, встречаясь взглядом с Джисоном; тот кусает губы и пытается улыбнуться через силу. Минхо хмурится. — Ты не слабый, Джисон-и, — уверенно говорит он, и младший тут же облегченно сдувается — плечи сводит и горбится. — Ты столько преодолел, и… Спасибо, что рассказал. Слышишь? Спасибо, что доверился. Джисон мелко кивает, прячет глаза. — Но ты не сильный, — тут же припечатывает Минхо, и младший вздрагивает. — Потому что по-настоящему сильным ты будешь тогда, когда встанешь. Встанешь на ноги, сам. Понимаешь? Сильным можно зваться только тогда, когда ты не только пережил трудности, но и преодолел их. — Ты как с маленьким, хен, — выдавливает Джисон, всхлипывая. Минхо привстает на колени, чтобы их лица были на одном уровне, и стирает с чужих щек несколько горячих слезинок. — Давай снова договоримся, Джисон-и? — мягко предлагает он. — Когда ты встанешь на ноги, я расскажу тебе еще один секрет; в этот раз настоящий. Не «если», а «когда», ты понял меня? Поверь, этот секрет будет стоить того. Джисон наконец-то отпускает себя, притягивая Минхо к себе и утыкаясь лицом ему в плечо, потому что куда-то еще не достает. Он плачет; горько и, на самом деле, уродливо, потому что плакать навзрыд красиво не умеет никто, но Минхо думает, что не зря пообещал рассказать свой не до конца сформировавшийся секрет. — Договорились, хен, — слышится невнятное. Потому что, думает Минхо, если уже сейчас он, глядя на ревущего, раскрасневшегося Джисона, чувствует этих дурацких бабочек в животе, то к моменту, когда Джисон встанет на ноги… Минхо наверняка будет дико, крепко и совершенно отвратительно влюблен.