bonjour, mister!

***

Три года спустя

      Первое, на что Ная обращает внимание каждое утро, ещё до того как окончательно разлепить веки и впустить в себя новый день, это шрамы, разбросанные по телу безмолвной, но кричащей картой воспоминаний. Их невозможно не заметить, когда знаешь точное расположение каждого рубца, каждой затянувшейся борозды на коже. Память послушно воспроизводит это знание раньше, чем рассудок успевает выстроить защитный барьер. Существует расхожее заблуждение, будто всё, что постоянно присутствует в жизни, со временем становится настолько привычным, что взгляд перестаёт за него цепляться, однако это откровенная ложь, работающая исключительно с приятными и приносящими удовольствие вещами, которые мы имеем наглость переставать ценить. Так работает наше несовершенное восприятие, напоминающее ребёнка, привыкшего к тому, что в гостях у бабушки его непременно встретят горой угощений, или мужа, который с идиотской уверенностью считает, что каждый вечер с женой обязан плавно перетекать в исполнение супружеского долга, или начальника, фантазирующего, будто все подчинённые целиком зависят от своего рабочего места и никогда не посмеют даже помыслить о чём-то ином. А когда какая-то крошечная деталь в отлаженном механизме ломается и привычный поток благополучия даёт сбой, наступает отрезвляющее, выбивающее почву из-под ног чувство. Тот, кто заведомо превозносил себя над остальными, мгновенно теряет шаткое ощущение господства и превращается в орущий комочек эгоцентричного самолюбия, не способный справиться с тем, что реальность больше не желает подчиняться его прихотям. Нельзя, впрочем, утверждать, что Виннице занималась самолюбованием, даже если в её положении это слово прозвучало бы особенно фальшиво и неуместно. Девушка чаще кривила губы. Это движение всякий раз происходило одинаково: сначала вниз опускался левый край губ, а уже затем, с едва заметной задержкой, правый, словно само лицо сопротивлялось тому, чтобы выражать отвращение целиком и сразу. Рваный шрам на ноге, оставшийся после самой первой отчаянной попытки убежать от Эйдана, когда страх придал скорости, но не подарил удачи. Тонкие, однако до жути явные шрамы на ладонях: на левой он пролёг точно посередине, а на правой вытянулся вдоль сгибов пальцев. Добавить к этому мелкие, практически выцветшие шрамики, рассыпанные по телу небрежной россыпью и напоминающие о том моменте, когда старый ремень в руках Пятого обрушивался на неё с неистовой, животной силой. Картина становится завершённой. Что бы кто ни говорил, а принять подобные изменения в собственном теле человеку, у которого только-только разразился затяжной кризис двадцати лет и до сих пор не думает заканчиваться, практически невозможно. Те, кто утверждает обратное, либо никогда не стояли перед зеркалом с таким грузом, либо бессовестно лгут, пытаясь казаться мудрыми.       Бывшая пленница поначалу ощущала к себе острую, разъедающую изнутри жалость и послушно следовала всем указаниям своего психотерапевта, старательно выполняя каждое упражнение, но когда старания начали больше раздражать, чем реально помогать, Анастасия бросила эти никчёмные попытки восстановить то, что следовало просто принять как сломанное и уже не подлежащее починке. Ничто и никогда не било по голове с такой оглушающей силой, как собственное отражение, поэтому Виннице стоило научиться не заставлять себя игнорировать увиденное, а существовать вместе с ним, принимая эту данность как часть своего продолжения. Так было бы намного легче, хотя слово «легче» в её мире давно приобрело почти издевательский привкус.       Переезд за город напомнил о себе множеством мелких, но ощутимых перемен, которые мягко обступали со всех сторон, заставляя привыкать заново к тишине и пространству. В любом случае только полгода назад Ная снова съехала от родителей, и нельзя сказать, что это решение далось ей легко или просто. Она поселилась недалеко, ведь почти у самого въезда в город расположился более-менее приличный жилой комплекс, и, махнув предкам на прощание рукой, девушка с тяжёлым, будто налитым свинцом сердцем вышла из родительского дома, ощущая себя одновременно предательницей и спасающейся беглянкой. Первое время после спасения бедняга даже представить себя не могла во взрослой жизни снова, а когда впервые столкнулась с откровенным сожалением в глазах посторонних людей, это затопило её таким процентом тревожности, что, казалось, ещё немного и она просто захлебнётся в этом липком чувстве. Однако когда начинаешь понимать, что ситуацию заносит совсем не в ту сторону, в которую нужно, и если ты человек не глупый, то непременно начинаешь делать с этим хоть что-то, даже если это «что-то» поначалу напоминает попытки слепого котёнка выбраться из коробки. Теперь Виннице гораздо спокойнее относилась к тому факту, что живёт в десяти минутах езды от мамика с папиком, и перестала корить себя за эту близость, признав в ней не слабость, а временную опору, которая всё ещё была ей необходима. Работа по специальности привлекала мало, да и без опыта её взяли неохотно, фактически лишь благодаря тому, что Виктор занимал должность шерифа и его слово имело в городке определённый вес. В фирме не думали, что дочь такого далеко не последнего человека окажется совсем отбитой и никчёмной, вовсе нет, но репутацию ощутимо портило то, что бедняга пережила колоссальный стресс и до сих пор продолжает ходить к врачу. Хотя какое, мать вашу, это вообще должно иметь влияние на компанию, если жалоб на девушку пока не поступало? Дедлайны не горят и каждый отчёт сдаётся вовремя, аккуратно отредактированный и выверенный до последней запятой. Пусть пока Ная всё ещё находится в процессе привыкания, но получается у неё на удивление неплохо. Повышение маячит где-то за горизонтом, обещая если не прорыв, то хотя бы маленький шаг в сторону стабильности. Жизнь потихоньку, с улиткиной скоростью налаживалась. Это не могло не радовать истерзанную обстоятельствами жертву, которая училась заново доверять простым вещам вроде будильника по утрам и чашки горячего чая вечером. Хотя иногда становилось совсем туго, когда зрение и слух предательски подводили, услужливо показывая и нашёптывая то, чего в реальности существовать просто не могло.       Первый раз, когда силуэт Галлахера проявился перед ней — ещё совсем размытый — случился сразу после разговора с мистером Льюисом. После ухода врача в тёмном коридоре словно кто-то прошёл, и этот кто-то двигался с подозрительно знакомым наклоном головы, от которого у Наи мгновенно похолодело где-то между лопаток. Джейсон заинтересовался ею настолько, что лично прилетел из Канады на пару дней спустя несколько месяцев ожидания, решив, что этого срока вполне достаточно для установления мирного контакта. Теоретически так оно, вероятно, и было, только вот Виннице всеми фибрами души не желала общаться с этим человеком. Каждая минута его присутствия рядом отзывалась в ней глухим, почти физическим сопротивлением. Это было невыносимо, ведь негативное впечатление о враче у бывшей пленницы сформировалось задолго до их личной встречи, исключительно благодаря рассказам Пятого о нём, щедро приправленным фирменной галлахеровской желчью. Парень, пребывая в более-менее адекватном состоянии, частенько мог неожиданно побеседовать с девушкой и поделиться чем-то новым о себе. Подобные моменты Ная ценила как редкие проблески почти человеческого тепла, хотя сейчас ей казалось диким и противоестественным то, что человек, причинивший ей боль, оставил в голове наученные мысли, от которых никак не получалось избавиться. Со временем Джейсон перестал докучать Анастасии настойчивыми расспросами. Она даже начала относиться к нему заметно нейтральнее, что не могло не радовать мужчину, пусть его интерес к ней и был продиктован сугубо личными мотивами, далёкими от профессиональной этики. Подобное, скорее всего, категорически запрещено во врачебной практике, но мистер Льюис никогда не казался тем человеком, который станет переворачивать информацию так, чтобы использовать её во зло. Скорее он напоминал учёного, одержимого загадкой и готового слегка раздвинуть границы дозволенного ради того, чтобы заглянуть в самую суть.       Мужчину по-настоящему интересовал выбор Эйдана. Почти необъяснимый импульс, который заставил Галлахера остановить своё внимание именно на этой девушке, выделив её из всего остального мира. На протяжении двух лет он терпеливо, капля за каплей выспрашивал каждый момент, каждую подробность, которая происходила между девушкой и парнем, пытаясь собрать из осколков цельную картину. Рассказы Виннице при этом отчего-то не давались тяжело. Они выходили из неё удивительно ровно и гладко, будто она пересказывала фабулу какого-то затяжного, мучительного романа, прочитанного когда-то давно и оставившего после себя смутный, тревожный осадок. Наверное, психика отчаянно желала спрятаться от этого ужаса, убеждая собственную хозяйку хотя бы на время, что всё это происходило не с ней, а с какой-то другой, вымышленной версией самой себя. Ная невольно симпатизировало то, с какой живой, почти человеческой эмоциональностью врач реагировал на определённые моменты, особенно те, что были связаны либо с проявлениями жестокости, либо с постепенным раскрытием Галлахера как личности. Нельзя сказать, что Пять причинил ей уж слишком много боли (не оставил калекой, ну и ладно, идиотка), но эта мысль сама по себе казалась извращённой и неправильной, как перевёрнутое отражение. Мистер Льюис, кстати, не все два года был рядом. Он вернулся обратно в Канаду через неделю и продолжил общение с девушкой уже посредством видеозвонков. Экран монитора стал привычным окном в их странный, почти доверительный диалог. Как-то раз, спустя примерно полтора года таких бесед, он осторожно, почти вскользь обмолвился о чувствах Галлахера, о его своеобразной, искалеченной любви к ней, и Виннице не стала спорить, потому что спорить с этим было бы глупо и бессмысленно. Псих явно любил её; любил своей дикой, не знающей границ любовью, которую нормальный человек вряд ли сумел бы распознать, но которая всё равно оставалась тёплым, настоящим чувством, спрятанным под слоями агрессии и контроля. А она сама? Любит ли она в ответ? Имеет ли право вообще задавать себе этот вопрос? Дальше слушать врача девушка не смогла, потому что её палец сам дёрнулся к кнопке сброса звонка, оборвав разговор на полуслове и оставив после себя звенящую тишину, которая, впрочем, была красноречивее любых слов. Этот поступок дал Джейсону понять предельно ясно, что если он хочет и дальше получать подробности, ему не следует так грубо триггерить своего единственного «помощника», иначе дверь захлопнется навсегда. Во второй раз, когда мистер Льюис вновь заговорил об Эйдане, он сделал это гораздо более завуалированно, аккуратно подведя разговор к тому, что порой искренне жалеет о том, что некоторые люди знают о существовании жертвы парня на свободе и нередко пользуются этим знанием, чтобы спровоцировать Галлахера, высказывая нелестные слова или цинично манипулируя на этой почве. Конечно же взрослый парень реагировал на подобное с агрессией, граничащей с бешенством, но Анастасию это, казалось, совершенно не волновало и не трогало, оставляя её холодной и отстранённой. Или всё же волновало, просто она запретила себе чувствовать что-либо, способное нарушить хрупкое равновесие? В любом случае Виннице тогда отреагировала более-менее пассивно и на этом врач успокоился, приняв решение больше не напоминать о юноше напрямую, поскольку мозг девушки явно справлялся с этой задачей самостоятельно, время от времени подбрасывая ей обрывочные воспоминания и силуэты в тёмных углах. Нельзя сказать, что всё было прям уж ужасно. Девушке искренне нравилась её нынешняя жизнь, даже если в ней навсегда прописались шрамы и время от времени возвращались те самые галлюцинации, которые никак не получалось вылечить до конца и которые стали почти привычными спутниками её медленного, осторожного выздоровления.       В любом случае особенно глубокий, незарастающий отпечаток остался на её желании выстраивать с кем-либо более близкие, интимные отношения, выходящие за пределы дежурных приветствий и поверхностного общения. У неё состоялось несколько свиданий со знакомыми парнями, чьи лица сейчас сливались в одно размытое пятно. К глубочайшему сожалению в их глазах она неизменно читала лишь какой-то самоуверенный, почти хищный блеск, смешанный с плохо скрываемым предвкушением. Им всем до одури хотелось примерить на себя роль «спасителя», явившись перед сломленной девушкой в сияющих доспехах благородного героя. Вели они себя приторно сладко, неестественно ласково, точно играли с ребёнком, у которого отродясь не было нормальной погремушки, а потому, по их мнению, он должен с благодарностью принять любую предложенную игрушку. Эта фальшь проступала не сразу, потому что поначалу повышенное, сконцентрированное исключительно на ней внимание невероятно льстило Нае, щекотало что-то глубоко внутри, даря иллюзию того, что она всё ещё способна вызывать у людей искренний интерес, а не болезненное любопытство. Но, как бы отчаянно ни хотелось верить во что-то милое, доброе и бескорыстное, девушка довольно быстро прекратила подобные вылазки в мир романтических надежд, потому что каждый следующий претендент оказывался слеплен из того же фальшивого теста. У неё не было цели во что бы то ни стало найти себе спутника жизни или поскорее прыгнуть кому-то в койку, чтобы забыться в череде механических движений и получить физическое удовольствие в качестве дешёвого обезболивающего, хоть Виннице никогда и не являлась ярой фанаткой подобного метода самолечения. Скорее ей просто хотелось создать вокруг себя уютную, хрупкую иллюзию нормальности, бережно обставить собственную жизнь маленькими декорациями, в которых нашлось бы место простым человеческим ритуалам вроде объятий и тихих разговоров перед сном. Наверное, именно этого она и добивалась, пусть даже до конца не признаваясь себе в подобном желании. В конце концов, в семнадцать лет тебя не должны похищать неизвестные ублюдки и пытаться наладить какую-то извращённую, смехотворную семейную жизнь в примитивном лесном домике, отрезанном от остального мира плотной стеной деревьев. Ровесницы Наи в тот самый момент проживали лучшие, самые искристые годы своей юности, красиво и трепетно встречая первые поцелуи на задних рядах кинотеатров или даже первый полноценный секс, который у нормальных людей ассоциируется с неловкостью и нежностью, а не с выживанием. Её же собственный первый раз… Ну, он хотя бы оказался на удивление приятным и обошёлся без физических травм, что само по себе казалось маленьким чудом в её обстоятельствах. Это уже потом Галлахер постепенно превратился в какое-то ненасытное, вечно голодное животное, требующее всё больше и больше. Границы между болью и наслаждением окончательно размылись во что-то неразборчивое.       Впрочем, вполне возможно, что парень и всегда был таким животным, просто Анастасия подсознательно отказывалась обращать внимание на те моменты, которые могли бы указать на его истинную природу гораздо раньше, чем случилось непоправимое. И снова этот Эйдан. Снова его имя, которое никак не желает выветриваться из мыслей, цепляясь за извилины мёртвой хваткой. В голове категорически не укладывалось его другое, порядковое имя, потому что называть психа цифрой было как-то привычнее что ли. Хотя для какого хера ей вообще всё ещё требовалось помнить хоть одно из его имён, и почему она до сих пор не сумела стереть их из своей памяти, словно ненужные файлы? Чушь какая-то.       Порой, когда на Виннице накатывала особенно густая, вязкая волна скуки, она с каким-то почти ненормальным, мазохистским удовольствием перечитывала статью, написанную доктором Льюисом непосредственно об Эйдане, вглядываясь в строчки до рези в глазах. В любом случае существовали и другие крикливые заголовки, где бессовестные журналюги обмусоливали историю Виннице и Галлахера вдоль и поперёк, с аппетитом пережёвывая каждую деталь и порой придумывая совершенно несуществующие подробности, которых отродясь не было в реальности. Именно поэтому Нае куда больше симпатизировала суховатая, но честная статья врача, нежели все остальные опусы, написанные в погоне за дешёвой сенсацией. У неё не оставалось ни моральных сил, ни малейшего желания исправлять то, что посторонним людям отчаянно хотелось бы считать правдой, перекраивая её судьбу под свои убогие представления о драме. Многое о Галлахере Виннице, кстати, узнала именно из той самой статьи, которая стала для неё своеобразным порталом в запертую ранее информацию. Тот скандальный случай, показавший миру феномен Пятого во всей его пугающей красе, немного развязал руки Джейсону, так что он без особых проблем красиво и дотошно грамотно описал все имеющиеся проблемы, разложив их по полочкам. И до чего же чудесно, оказывается, было все последние три года старательно игнорировать фотографии Эйдана, которых существовало всего три в сети. Но сейчас, сидя в полутёмной гостиной, освещённой лишь холодным светом монитора, Ная, тяжело сглотнув вязкую слюну, с пугающим вниманием осматривала каждый пиксель этих трёх снимков, впитывая детали с жадностью, которая её саму застала врасплох. На первой фотографии юноше, казалось, было всего двенадцать или тринадцать лет, не больше. Он стоял посреди какого-то стерильного белого коридора, вытянувшись в неестественно напряжённой позе, пока на заднем фоне, немного размазанная, но всё же до отвращения чёткая, запечатлелась нервная женщина, чьи черты лица почти зеркально повторяли черты мальчика, выдавая их родство с беспощадной очевидностью. Рядом с бывшим тюремщиком, присев на корточки, расположился мужчина в полицейской форме, который явно что-то старательно объяснял мальцу, однако Виннице прекрасно знала тот самый взгляд, что был направлен в ответ на представителя закона. Плевать. В этом взгляде предельно ясно читалось, что Эйдану было искренне и абсолютно плевать на всё, что ему, судя по всему, пытались вдолбить в голову. Никакие авторитеты в форме не могли пробить эту стену равнодушия. В этот момент Виннице странно повела плечом, ощутив неприятный холодок, потому что ей стало не по себе от того, насколько быстро и безошибочно она разгадала выражение лица Пятого и насколько легко определила, о чём именно малец думал в тот самый миг, застывший на снимке. Вторая фотография вселяла куда больше истеричного, почти идиотского веселья, чем привычного страха, поскольку на ней парень внешне очень сильно походил на тот период времени, когда находился непосредственно рядом с ней, но здесь больной сидел напротив мистера Льюиса, сосредоточенно сжимая в руках какой-то странный, явно тактильный шарик, пока сам Джейсон замер в старательной позе терпеливо объясняющего учителя. На этот раз Эйдан казался поразительно сосредоточенным. Анастасии на краткий миг даже показалось, что он действительно внимательно слушает врача и внемлет тому, что тот пытается до него донести, но это ощущение оказалось обманчивым, как и многое в её жизни. Посмотрев на пиксели чуть больше минуты, вглядываясь до ломоты в глазах, девушка внезапно осознала, что парень пребывал скорее глубоко внутри себя, нежели присутствовал на этом импровизированном «уроке». Всё происходящее вокруг было для него лишь далёким, приглушённым шумом. Это открытие отчего-то заставило бывшую пленницу грубо, почти по-звериному прыснуть от смеха, выдав короткий саркастический выдох, в котором смешались горечь и невольное восхищение. Как можно было не увидеть, что пациенту на тебя откровенно насрать? Что ты для него пустое место, временная декорация в его персональном театре безразличия. А затем девушка резко прикусывает большой палец, сильно, почти до повреждения. Это старая привычка, срабатывающая всякий раз, когда требовалось экстренно вернуть голове утраченную холодность. Бедняга шумно шмыгает носом и продолжает кусать палец, не останавливаясь до того самого момента, пока на коже не остаётся чёткий, красноватый след, похожий на маленькое напоминание о реальности. — Идиотка, — выдыхает она едва слышно и это короткое слово повисает в тишине гостиной.       И всё, абсолютно всё.       Больше ни одной связной мысли не проскальзывает в голове, когда Ная начинает засматриваться на проклятые фотографии, разглядывая их с маниакальной тщательностью археолога, обнаружившего древний артефакт. Кстати, о фотографиях: третью почему-то постоянно хотелось пропускать, перелистнуть, сбежать, потому что при взгляде на неё внутри начинался какой-то противоречивый, мучительный хаос, заставляющий Анастасию всерьёз сомневаться в собственной адекватности, которой, в общем-то, судя по всему, никогда толком и не было. На этом снимке, украшенный лёгкой, почти безмятежной улыбкой на лице, более взрослый Эйдан стоял на огороженной площадке тюремного двора, пока какой-то безымянный пациент активно жестикулировал перед ним, что-то увлечённо рассказывая и размахивая руками. Лицо Галлахера стало заметно мужественнее, скульптурнее, глаза приобрели тяжёлый, усталый оттенок, которого Ная никогда прежде не замечала, словно за прошедшие годы в них скопилось что-то тёмное и невысказанное. Волосы немного отросли, падая небрежными прядями, а лёгкая щетина смотрелась на удивление гармоничнее, нежели прежнее гладкое, почти мальчишеское личико, которое она помнила по другим обстоятельствам. Сквозь тонкую ткань больничной майки предательски просматривались рельеф тела и… Соски. Господи, зачем, зачем они поймали в кадр его соски, это же форменное немыслимое безумие. М-да. Неужели никому не пришло в голову обрезать снимок чуть выше? Тц.       Нельзя было отрицать очевидного, что юноша стал… Хорош собой. Простое наблюдение жглось где-то под рёбрами, вызывая почти физический дискомфорт. Это ведь можно просто отметить про себя, да? Можно ведь ненадолго задержаться взглядом и немного подумать о…       Идиотка, самая настоящая, конченная идиотка.       И пока ситуация не стала ещё хуже и мысли не утянули её на совсем уж опасную территорию, бедняга вздрагивает всем телом, потому что ей на долю секунды мерещится, будто парень на фотографии изменил улыбку на откровенный оскал и теперь смотрит прямо на неё, прожигая грёбаную реальность.

***

— «Милая, не забудь, что мы с отцом заедем сегодня к тебе. Я испекла чудесный яблочный пирог, но у меня осталось немного теста, так что я сделала ещё несколько яблочных кексиков. Надеюсь, тебе понравится», — протянула мамик в телефонную трубку своим привычным, обволакивающим теплом голосом, пока Ная старательно вырисовывала в своём блокноте очередную страшную, угловатую каракулю, сильно нажимая на грифель. — Буду иметь в виду, — безэмоционально протянула Виннице в ответ, выслушала короткое прощание и сбросила вызов, после чего отшвырнула смартфон на противоположный конец дивана, где тот глухо шлёпнулся о подушку.       Чего-то отчаянно не хватало в её нынешнем рисунке, какой-то завершающей детали, способной собрать разрозненные штрихи в единый пугающий образ. Это чучело, жутко входящее в тёмный проём двери и тяжело опирающееся длинной рукой о дверной косяк, остро нуждалось в цветовом акценте, способном оживить его окончательно, но вот в каком именно — вопрос оставался открытым. На глаза попался яркий зелёный карандаш, валявшийся среди прочего художественного мусора, а дальше Виннице уже толком не помнит, как в одно мгновение сломала его в пальцах, сжав слишком сильно и резко. Словно за плотной, мутной пеленой скрылся тот краткий момент, в который бедняга судорожно схватила деревянный корпус и начала с остервенением вдавливать цвет туда, где должны были находиться глаза, нажимая сильно, много, с какой-то жуткой самоотдачей, из-за чего мягкий акварельный карандаш сначала начал некрасиво мазать, развозя пигмент грязными пятнами, а затем просто сломался надвое, с мерзким хрустом продырявив бумагу. Этот резкий, отрезвляющий щелчок моментально привёл Анастасию в чувство и она уставилась на то, как чёрное, бесформенное чучело теперь обрело неестественно-зелёную, светящуюся голову с неровными дырами вместо зрачков. — Ну и бред, — выдохнула она, отшвырнув блокнот следом за смартфоном и шумно прикрыв глаза ладонью, словно надеясь спрятаться от собственного творчества.       Может, стоит пройтись пешком, проветрить голову и заставить кровь двигаться быстрее? Нет, хреновая идея, откровенно хуёвая, потому что сил на внешний мир сейчас не хватило бы даже на короткую прогулку. Может, позвать кого-нибудь в гости, разбавить одиночество чужим присутствием? Её социальная батарейка сейчас пребывала на самом пике своего разряда, угрожающе мигая красным индикатором. Требовалось во что бы то ни стало сохранить жалкие остатки энергии для встречи с родителями, которые скоро нагрянут со своими пирогами и кексиками.       Взяв со столика старый, потёртый спинер, бывшая пленница с поистине комичным видом глубочайше удручённого раба принялась методично раскручивать его между пальцами, глядя перед собой в одну неподвижную точку на стене и чувствуя, как механическое жужжание отдаётся в костях. Эти модные антистрессы, если честно, нихуя не помогали. Совершенно не оправдывали своей дурацкой рекламы. Спинер, спинер, спинер, я кручу спинер, как ебанутая какая-то, запертая в бесконечной петле бессмысленного движения. Может, попробовать хаотично тыкать пальцами в отключённую клавиатуру, имитируя бурную деятельность? Хотя она разъебёт эту несчастную механику быстрее, чем предмет хоть сколько-нибудь поможет ей, ха-ха.       Так продолжалось минут десять, а может и чуть дольше. Время в такие моменты теряло свою привычную форму и переставало иметь значение. Девушка просто ходила по квартире, меряя шагами пространство от стены до стены и рассеянно крутила в пальцах маленькую игрушку.       Надо принять тот факт, что она — одна из тех девушек в сухой, бесстрастной статистике, которым просто не повезло. Которым выпал билет с кривыми цифрами в лотерее, где никто не мечтает выиграть. Просто не повезло оказаться жертвой, угодить в чужой больной сценарий, но при этом невероятно, необъяснимо повезло выжить и вернуться обратно, потому что далеко не многие из подобных списков возвращаются домой в добром здравии, а не в виде короткой строчки в полицейском отчёте и фотографии на траурной ленте.       И всё.       Больше не нужно разводить лишней драмы, не нужно накручивать себя до состояния, когда воздух в лёгких начинает казаться стеклянным, а мысли зацикливаются на одном и том же, перемалывая прошлое в труху. Тревожность, которая теперь ежесекундно обнимала её сзади невидимыми, но поразительно осязаемыми руками и нашёптывала прямо в затылок все мыслимые и немыслимые ужасы окружающего мира, стала её постоянной, неотвязной подругой, которая не предаст и не бросит, как бы сильно ты ни мечтал от неё избавиться. Это, пожалуй, самый колоссальный и ощутимый минус из всей этой ситуации, если не считать того печального обстоятельства, что Ная потеряла примерно тридцать, а может сорок процентов своей прежней эмоциональности. Эта утрата ощущалась как ампутированная конечность, которой больше нет, но фантомная боль никуда не делась. Стало попросту неинтересно, что ли. Это «неинтересно» накрывало её плотным, серым одеялом, под которым даже самые яркие события гасли, не успев разгореться. Ты просто существуешь, совершаешь необходимый минимум движений, никого не трогаешь и стараешься не отсвечивать, а мир вокруг тебя вращается с прежней скоростью. Только ты больше не чувствуешь себя его частью. Девушка подолгу размышляла об этом, перебирала мысли, как чётки, пыталась найти первопричину, дабы докопаться до корня этого равнодушия, которое пугало её саму гораздо сильнее, чем любые ночные кошмары. Сначала ей казалось, что тело попросту ленится что-либо делать, что оно вошло в режим максимальной экономии энергии и теперь сопротивляется даже самым элементарным действиям. Ей действительно бывало невероятно сложно иной раз просто подняться, дойти до кухни и выпить стакан воды, что уж говорить о том, чтобы заставить себя залезть под душ и как следует помыться. Хорошо, что в её жизни существовал один огромный, спасительный отвлекающий фактор, а именно работа, за которую можно было цепляться обеими руками, как за поручень в трясущемся автобусе. Возвращаясь к этой теме, стоит с предельной точностью сказать, что Виннице совершенно не хотела обижать родителей. Не хотела причинять им дополнительную боль после всего, через что они прошли по её вине, пусть вины этой на самом деле и не существовало. Они помогали и продолжают помогать до сих пор. Не отвернулись, не сдались, не опустили руки, и поэтому, чтобы от бедняги хотя бы не смердило откровенным дерьмом, она старается тащить свою многострадальную задницу в ванную хотя бы раз в два дня, стиснув зубы и пообещав себе продержаться эти несчастные пятнадцать минут. Огромное, чудовищное чувство вины с каждым днём ложится всё новыми и новыми слоями пыли на сердце, укутывая его в плотный кокон, потому что в первые полтора года после возвращения у Анастасии случались срывы. Настоящие, сокрушительные срывы, о которых она сейчас вспоминает с содроганием. Однажды бывшая пленница довела мамика до самой настоящей истерики, до крика, сорванного в хрип, а папик впервые в жизни повысил на неё голос так, что стены, казалось, дрогнули. Это было странно ощутить, странно в самом своём основании, но именно эта встряска что-то задела в её душе. Что-то расшевелила в груди, заставив сердце пропустить удар. Скорее всего, Виннице подсознательно искала нормальности в той ужасной ссоре, искала хоть какой-то островок привычного, человеческого хая посреди моря той ирреальной жути, в которой она провела кусок времени. Именно в тот момент, стоя под градом отцовских упрёков, девушка с предельной ясностью осознала, что её разум всё это время был свято уверен в том, будто на её похищении жизнь полностью остановилась, замерла на паузе, а значит дальше стараться больше не нужно. Зачем, спрашивается, если главная катастрофа уже произошла и ничего более важного с тобой уже никогда не случится? Действительно интересный вопрос, особенно когда задаёшь его себе в тишине пустой квартиры, а ответом служит лишь гулкое эхо. Пока она восстанавливалась, пытаясь собрать себя по кусочкам, одни из лучших, самых сочных годов жизни безвозвратно утекли, словно ржавая вода с проржавевшей водосточной трубы. Этот осадок уже никогда не отмыть до конца. Скандал с родителями подарил ей на одно короткое, почти неуловимое мгновение ощущение принадлежности к типичному, нормальному миру, где дети расстраивают родителей, а родители кричат на детей. В этом есть своя привычная и уютная логика. Пока отец отчитывал Наю, сама девушка находилась где-то глубоко внутри себя, будто нырнув на самое дно собственного сознания. Только вот оттуда представляла, что это всего лишь клишированная сцена из подросткового кино, где она пришла домой пьяной или выкинула какой-нибудь другой глупый фортель. На деле же её ругали за то, что близким людям пришлось в самом прямом, физическом смысле пихать дочери пальцы в рот, отчаянно стараясь вызвать рвоту и извлечь из слабого, сопротивляющегося тела целую горсть обезболивающего, которое она выгребла из оранжевой баночки, даже не считая таблетки.       Если говорить в самых общих чертах о её чувствах к тому человеку, у которого она провела время в заложниках, то исчерпывающе описать их можно было бы лишь тем, чем она занимается по ночам, оставшись наедине с собой. И да, это настолько очевидно, настолько предсказуемо и дёшево, что, скорее всего, любому нормальному человеку хотелось бы просто рыгать, узнав такие подробности о жертве, которая, по идее, должна была бы испытывать исключительно ужас и отвращение. Она могла бы ночи напролёт крутить сальто по комнате или часами разговаривать со стеной, придумывая себе воображаемого собеседника, но Ная избавлялась от стресса совершенно иным способом, о котором предпочитала не распространяться. Впервые Виннице прикоснулась к себе с этой целью только спустя полгода после возвращения. Это вышло почти робко, словно она заново открывала карту собственного тела и не знала, чего от него ожидать. Обсуждая с врачом сексуальные темы в общем, Анастасия не ощущала себя плохо, грязно или ущербно. У неё не развилось классической травмы, не возникло панического страха перед близостью или отвращения к прикосновениям. Просто как-то всё это время было совершенно не до того, а теперь девушке начинало казаться, что она практически зависима от этого, ведь процесс неплохо так прочищал голову и расслаблял тело, сбрасывая напряжение, скопившееся в мышцах за целый день притворства перед внешним миром. Это всё чистая, неприглядная правда, от которой не спрятаться и не отмахнуться. Когда появлялась подходящая возможность, Ная быстренько бралась за дело, которое одновременно и делало хорошо, и заставляло после этого пару минут бессмысленно тупить взглядом в стену, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли обратно в голову. Всё из-за того, что, может, девушке и нравилось фантазировать о чём-то таком, запретном и стыдном, что прячется на самом дне подсознания. В любом случае её тело предательски, с какой-то животной неизбежностью реагировало только на мысли об Эйдане. Этот факт был способен довести до белого каления кого угодно, а в первую очередь саму Наю. Это отвратительная, тошнотворная фиксация… Виннице никогда не станет с этим спорить, не попытается оправдаться или найти красивую причину. Она вам честно скажет даже то, что ни разу, ни единого раза не обсуждала эту деталь со своим врачом, запирая её в герметичный контейнер где-то на задворках сознания. А зачем, спрашивается? Это плюс ещё часы к посещению, дополнительные сеансы, на которых пришлось бы копаться в самом грязном белье, а с таким дерьмом можно справиться в одиночку. Даже нет, скорее не справиться, а просто понять, почему подобное вообще возникло. Почему мозг намертво отказывается во время мастурбации подсовывать ей кого-то другого, хоть сколько-нибудь нейтрального и безопасного. Обыкновенная травма, не более того, говорила она себе, стараясь звучать убедительно хотя бы для собственных ушей. Такое же мерзкое последствие, как и тревожность, как и низкая, прибитая к полу самооценка, и прочая тому подобная фигня, которую перечисляют в брошюрах для пострадавших. Можете не верить, но бывшая пленница с поистине мученическим видом прочла столько научных статей, просмотрела столько тематических видео на грани допустимого и в конце концов до крови из ушей наслушалась Джейсона с его аккуратными, обтекаемыми формулировками, разумеется, ни словом не обмолвившись ему о подобном специфическом приколе своего травмированного организма. Анастасию на самом деле не особенно волновало то, как эта фиксация отразится на её половой жизни в дальнейшем, когда она найдёт себе по канону огромного, светлого мира прекрасного мужа, родит ему пару розовощёких детей, заведёт целую кучу пушистых домашних животных. Каким-то чудом не разведётся и встретит глубокую старость с распростёртыми объятиями, сидя в кресле-качалке на веранде рядом с немного пьяным, уютно ворчливым стариком, который будет что-то увлечённо рассказывать о своей бурной молодости, привирая в самых героических местах. В любом случае Виннице строго-настрого запретила себе думать о будущем, потому что эти мысли сказывались на ней до отвратительного плохо, моментально заводя механизм тревожности на полные обороты и превращая любые мечты в источник паники. Ну знаете, тревожность и всякое такое, о чём она и так знала предостаточно без дополнительных размышлений о грядущих десятилетиях. В любом случае её клитор предательски набухал исключительно от воспоминаний о прошедших половых актах с ним и оргазм можно было получить только подобным образом, прокручивая в голове одни и те же закольцованные сцены.       Лаская себя в полумраке спальни, бедняга перефантазировала уже столько разнообразных сценариев, что из них можно было бы собрать отдельную полочку под названием «Топ-100 самых глупых, нелогичных и отвратительно возбуждающих постельных сцен», но что поделать, если реальность не оставила ей выбора. Когда хочется принести себе хотя бы крупицу удовольствия в этом опостылевшем мире, то ты, фигурально выражаясь, будешь тереть себя даже наждачкой, пока не добьёшься желаемого. Ну, во всяком случае, именно так думает сама Ная. Девушка не настолько глупа, чтобы не попытаться найти выход из этой постыдной ловушки, потому она честно пересмотрела целую кучу разнообразных порнографических роликов, пытаясь переключить своё либидо хоть на что-нибудь иное. Чёрт с рогами, её отчаянный сёрфинг по сомнительным сайтам однажды даже завёл её прямиком в специфический жанр с лошадьми, как бы отвратительно и немыслимо это ни звучало, но ничего. Ровным счётом ничего не приносило ей подлинного удовольствия, кроме сцен с «лёгким принуждением» и это определение она произносила с горькой усмешкой, мысленно называя себя дурой. Да и то работало исключительно в том случае, если представить вместо безликого актёра кое-кого другого. Обладателя до боли знакомого наклона головы, а ещё лучше вообще отшвырнуть телефон в сторону и полностью, без остатка погрузиться в свои проклятые, будь они неладны, фантазии, позволяя им утянуть себя на самое дно. Но с этим Ная тоже постепенно свыклась, потому что со всем, абсолютно со всем можно прижиться и срастись после того, как в твоей жизни происходит какой-то всепоглощающий пиздец, переворачивающий реальность вверх дном и оставляющий после себя выжженную землю. Так что не суди да не судим будешь, верно? Или как там звучала эта мудрость, которую так любят цитировать люди, никогда не стоявшие перед выбором, способным расколоть личность пополам. В общем, неважно, это всё пустая бредятина.       И пока родители ещё не приехали навестить любимую дочурку, чтобы в очередной раз заполнить пространство своей осторожной, чрезмерно громкой заботой, Ная нехотя оторвала себя от дивана и, лениво поправив сбившийся в угол плед, который всё равно продолжал выглядеть так, будто на нём кто-то беспокойно ворочался несколько часов подряд, пошагала в сторону кухни, шлёпая босыми ступнями по прохладному ламинату. Спиннер продолжал монотонно крутиться в пальцах. От этого непрерывного, почти гипнотического движения в большом пальце уже успело поселиться неприятное, тянущее напряжение, словно сустав намекал хозяйке, что неплохо было бы забросить это бесполезное дело нахуй. Оглядывая собственное место жительства каждый раз, когда ей приходилось совершать хоть какие-либо передвижения по квартире, Анастасия с неизменным, почти исследовательским удивлением порой отмечала новые детали, которые словно возникали из ниоткуда, пока она отсутствовала в комнате. Это звучало поистине комично и отдавало лёгким налётом безумия, но факт оставался фактом, так что отрицать его было бы глупо. Взять хотя бы шкаф в прихожей: раньше на нём совершенно точно стояла коробка с её зимними ботильонами, задвинутая в самый угол, чтобы не мешалась, а сейчас на том же самом месте гордо возвышалась самая обыкновенная… Кружка? Ммм… Одинокая и совершенно неуместная в этом царстве одежды Недовольно нахмурившись и ощутив, как между бровей залегла тонкая морщинка, Виннице приняла волевое решение нагло проигнорировать этот вопиющий факт, потому что тратить остатки душевных сил на выяснение происхождения кружки совершенно не хотелось. Ну стоит себе и стоит, никому же не мешает, правильно?       На кухне царил плотный, почти осязаемый полумрак, поскольку тёмные шторы, которые она принципиально не раздвигала без крайней необходимости, превосходно справлялись с блокировкой солнечного света, рвущегося в окно с настойчивостью непрошеного гостя, так что «граф Дракула» собственной персоной спокойно, не рискуя ослепнуть, дошёл до холодильника и извлёк из его прохладных недр бутылочку злакового йогурта, приятно тяжелившую ладонь. Небрежно откинув надоевшую игрушку на стол, где та с тихим стуком приземлилась рядом с солонкой, бывшая пленница задумчиво посмотрела на бутылочку в своих руках, а затем перевела задумчивый взгляд на стакан, который сиротливо сох возле мойки, перевёрнутый вверх дном на полосатом кухонном полотенце. Пожав плечами с тем особым, наигранным безразличием, за которым пряталось нежелание принимать даже самые микроскопические решения, девушка постаралась как можно скорее прекратить думать о чём бы то ни было. Хорошенько взболтав напиток так, что содержимое бутылочки вспенилось и заходило ходуном, Виннице присела за стол и машинально отодвинула край шторы в сторону, впуская в кухню тонкую полоску света. Уже ощутимо вечерело, из-за чего уёбищное, бьющее точно в глаз солнце нахально светило сбоку прямиком на её многоквартирный дом, заливая всё вокруг раздражающим оранжево-золотым светом. Отлично, просто замечательно. Пробурчав что-то совершенно невнятное и нечленораздельное, явно не предназначенное для посторонних ушей, бедняга задвинула непослушную ткань обратно и, притянув горлышко бутылки к самым губам, внезапно замерла, будто натолкнувшись на невидимую стену. Секунда текла за секундой, складываясь в тягучую паузу, наполненную лишь тихим гудением холодильника, а йогурт так и оставался нетронутым, хотя пить хотелось до невозможности, но почему-то не пилось. Горло словно перехватывало невидимой рукой. — Тц, — коротко и зло выдохнула Ная, демонстративно закатив глаза к потолку так сильно, что на мгновение перед взором поплыли тёмные пятна. Решительно встав и схватив стул за спинку, девушка потащила его за собой в прихожую, громко скребя ножками по полу.       Ей же непременно требовалось налить этот чёртов йогурт именно в ту самую кружку на шкафу, которая хуй пойми каким загадочным образом там очутилась и теперь мозолила глаза одним своим существованием, потому что мы же не можем, твою мать, просто взять и спокойно выпить прямо из бутылки, как сделал бы любой нормальный, психически здоровый человек. Идиотка, другого слова не подберёшь. Ная адресовала это мысленное ругательство исключительно самой себе, ничуть не смягчая формулировок. Продолжая бурчать под нос заковыристые, многоэтажные ругательства, от которых у случайного свидетеля завяли бы уши, Виннице крайне неудачно встала на стул, подогнув левую стопу под каким-то неестественным углом, из-за чего её тут же повело в сторону и пришлось спешно спрыгивать обратно на твёрдый пол, хватаясь обеими руками за теперь уже ощутимо болевшую конечность. Злостно исподлобья посмотрев на ни в чём не повинную посуду, которая продолжала невозмутимо стоять на самом краю шкафа, девушка снова, уже с удесятерённым упрямством взобралась на стул и с каким-то исступлённым торжеством сцапала кружку, едва не уронив её от резкого движения. Уже более-менее довольная достигнутым результатом, но при этом снова взвинченная и раздраконенная до последней крайности, Ная зажала под мышкой спинку стула, а в другой руке бережно, словно боевой трофей, несла тот самый предмет, который не дал ей спокойно выпить йогурт и устроил всю эту нелепую сцену. Забавно, в каком-то горьком смысле этого слова, доковыляв обратно до кухни и едва не зацепив дверной косяк, Виннице отставила предмет мебели на его законное место, но садиться обратно за стол пока не стала, предпочитая стоять и сверлить взглядом свою добычу. Безразлично, почти брезгливо повертев в руках самую обыкновенную белую кружку без всяких рисунков и надписей, Анастасия даже не стала утруждать себя тем, чтобы её помыть, хотя где-то на задворках сознания промелькнула мысль, что посуда простояла на шкафу неизвестно сколько. Плевать! Просто осталось залить туда йогурт, глядя, как белая жидкость заполняет объём.       Опустошив кружку двумя большими, жадными глотками, от которых немного заломило в висках от холода, Ная наконец плюхнулась на стул, раздражённо отодвигая от себя опустевшую посуду, будто та была в чём-то виновата, и притягивая обратно спиннер, чтобы снова начать крутить игрушку между пальцами с удвоенной скоростью. Сюр, да и только. — Лучше бы тебе начать меня успокаивать, маленький ты кусок дерьма, — задумчиво и совершенно серьёзно протянула бывшая пленница, обращаясь напрямую к яркой голубой штучке, зажатой между пальцев, при этом прищурившись и раскручивая игрушку ещё сильнее, пока та не зажужжала едва слышно от скорости. — Что за выражения, юная леди? — раздался вдруг из прихожей до боли знакомый женский голос, растягивающий слова с той особенной, тёплой интонацией, которую ни с какой другой невозможно спутать. Ная мысленно чертыхнулась, потому что абсолютно не заметила, что к ней уже пришли и, судя по звуку, успели разуться и пройти в коридор.       Это, кстати говоря, был ещё один жирный, отвратительный минус того обстоятельства, когда ты становишься жертвой из той самой статистики про похищения. И не важно, как обстояли дела у других выживших, но теперь родители Виннице имели запасные ключи от её квартиры и заходили в дом настолько бесшумно, что никакие спиннеры, никакие замки́ и цепочки уже не помогут. Чувство безопасности, оказывается, можно потерять даже в собственных четырёх стенах. Небрежно отшвырнув игрушку в сторону мусорного ведра, стоявшего в углу, Анастасия предсказуемо не попала, из-за чего цокнула и уронила голову на стол, ощутимо приложившись лбом о прохладную столешницу.