цвести, увядая

***

На девятом этаже, сидя на холодном подоконнике и пусто смотря в настежь открытое грязное окно, где была растёрта грязь, а где-то и давно высохшие капли крови, Мин Юнги откинул голову назад и, опираясь на стену, наблюдал за собакой, что отчаянно старалась побежать за своим хозяином, который привязал поводок, прикреплённый к ошейнику, к металлическому забору. Хоть Юнги всё ещё не понимал, зачем люди так поступают; зачем люди делают так, что к ним привязываются, а потом, полно наигравшись, оставляют где-то на полпути; зачем людят всё это, но всё равно от ситуации слабо ухмыльнулся и, прикрывая усталые веки, стал вслушиваться в тишину. Из улицы доносился уже не только скулёж бедного преданного существа, но и крики его пьяного отчима, который пытался уйти вместе с его смеющейся «вечной любовью» от таксиста, который просит заплатить за длинную поездку от другого конца городка. Юнги сдул белоснежную чёлку с глаз, тяжело выдохнул давно пропитанный сигаретным дымом воздух, который стоит в квартире столько, сколько себя знает, и лениво слез с подоконника. Всякий раз после конкурсов «Кто больше выпьет?» у них дома, один Юнги прибирал всё на следующее утро, потому что, если бы он этого не делал, здесь можно было бы открывать, не совсем приятно пахнущую, свалку и тир, где надо стрелять не в шарики, не в движущихся объекты и подобное, а в Юнги. Мученик направился к настенному зеркалу в ванной комнате, оставшееся ещё целое по необъяснимым обстоятельствам, рассмотрел свою почти зажившую рану на губе, свои синяки под глазами. Убедившись, что всё взял с собой: телефон с треснутым наполовину экраном, все деньги, потому что их могут забрать и не вернуть, складной нож на всякий случай; парень двинулся на выход, случайно пнув ногой дешёвую бутылку, где ещё оставался алгоколь, от чего тот разлился по полу, надел любимую чёрную куртку, которой явно больше, чем самому Юнги. Вышел из квартиры, поднявшись на этаж выше и там же притаившись, ждал, пока отчим с его подругой поднимутся и зайдут в квартиру, а позже самому уйти на всю ночь, чтобы лишний раз не видеть противное ему до боли лицо. Такая практика ночных «прогулок» начала применяться с момента, когда Юнги исполнилось 18, хоть и нельзя сказать, что он этого хотел. А кто спрашивал? В 11 лет отец Юнги умер в автокатастрофе, а мать изначально женилась на, любящем, муже и «отце» на первый взгляд. Спустя несколько месяцев мать в один день не вернулась домой с работы, а позже отчим начал пить. Всё бы ничего, но кто вспомнил о мальчике, который сам не понимает, что происходит, и желает, чтобы хотя бы один его «родственник», проявил к нему внимание как к запуганному ребёнку. В детский сад Юнги не отдавали, несмотря на то, что причины не было, - это тоже была причина. До школы ребёнок проводил время с родителями или бабушкой, которая вскоре уехала на родину. Учился считать, читать и писать дома. Всё дома. Мину не давали самостоятельно ходить домой до старшей школы, потому что:«ещё маленький». Стоит ли говорить, что у него не было простых хороших взаимоотношений? Даже если он общался с кем-то, то всегда старался расположить к себе людей так, чтобы получить с них какую-то выгоду, иначе зачем все эти муки, которые только накапливались со временем в сосуд, обещающий вскоре лопнуть? Стоит ли также говорить, что из-за всего этого его избивали и издевались? Все эти не лучшие поступки совершали не только знакомые Юнги, но и его отчим, который несколько раз за год мог до полусмерти избивать почти бездыханное тельце, оставляя на ледяном кровавом асфальте, которое всем видом молило о пощаде. Были разы, когда над Юнги глумились его «крутые» одноклассники прямо на лестничной площадке дома, где жил первый. Однажды, Мин один раз хорошенько стукнулся хребтом об стальные перила, после чего, конечно, без трёх месяцев в больнице и пару операций не обошлось. Наверное, этот, разочарованный почти во всём, ребёнок был бы безразмерно счастлив видеть кого-то рядом, кто бы стал приходить навещать его всё это время и приносить гостиницы. Таких чудес, как можно было понять, никогда бы не случилось. Даже когда его выписали, то дома его также продолжали насиловать как ни в чём не бывало, особенно за:«бесполезно потраченные деньги на лечение такого бесполезного выродка». Юнги никто никогда не воспринимал всерьёз, особенно, «любящий» до боли внутри, отчим. Буквально до боли внутри. Никто не приходил на помощь, когда неискреннее, но всё ещё доверчивое несмотря ни на что, сердце просило об этом. Только однажды это закончилось совсем плачевно для тринадцатилетнего нерасцвётшего цветка. Пока надеявшийся в любовь и доверие, цветок. Одной зимней ночью за окном валил хлопьями снег. Темно. Юнги сидел на холодном полу и рисовал карандашами большой замок, огороженный высоким забором, за которым стояли три контура трёх людей: мама, папа и сам маленький Мин. В это же время отчим сидел с друзьями по выпивке за столом и что-то громко обсуждали неинтересное для ребёнка. Всё время на мальчика смотрел один из предполагаемых друзей нового «отца». Под шум из-за «вреда электрических чайников» он встал, подошёл к ребёнку, который в своё время активно рисовал, наклонился к нему и прошептал на ушко: — У меня есть для тебя один небольшой подарочек, не хочешь посмотреть? — мужчина лет сорока уже аккуратно подхватил Юнги под локоть своей рукой, на что получил интерес в глазах и искреннюю улыбку. Маленький Мин искренне обрадовался, что о нём вспомнили. Но потом он будет желать, чтобы о нём лучше и не вспоминали вообще. Они пошли в отдельную комнату, вообще единственную, где можно было бы более менее спокойно уединиться. Друг «отца» тихо прикрыл дверь и закрыл её. — А что за подарок? — этот ребёнок всё ещё светился, ожидая, когда же ему дадут то, что он уже представил сам себе. — Я тебе покажу, только закрой свои красивые глазки, ладно? — мальчик послушно закрыл свои глаза всё ещё мягкими ладошками, а на лице всё ещё не спадала невольная улыбка. Маленький Мин услышал звук снятия кожаного ремня, но не придал значения. А если всё так и нужно? Несмотря на то, что Юнги было тринадцать, он ещё много не знал и не понимал, был практически невинен, хоть и уже корыстным в некоторых вещах. Он не знал, что сейчас его маленький рот заткнут грязной марлей, кинут на скрипучую кровать с такой силой; что он попытается свести счёты с жизнью при помощи кухонного ножа, отчётливые следы которого остались по всему мягкому телу; что он будет вынужден быстро повзрослеть. Кровать прогибалась под таким напором непонятной ненависти и силой, с которой давили огромные пальцы на подвздошную кость таза через тонкую молочную кожу, где уже были красные, синие и других довольно интересных цветов не малые пятна. Все всё слышали, как что-то происходило в этой комнате. Все всё слышали, но никто не пришёл на помощь. Никому ненужный Юнги хотел другой подарок. Хотел совершенно другого. Хотел бы, чтобы то, что с ним происходило, оказалось сном. Тогда проснулся бы уже определённо другой Юнги. Тогда бы не пришлось чувствовать адскую боль. Тогда не пришлось бы потом не по-человечески реветь до утра с той же марлей во рту.

Не пришлось бы ночью уходить на улицу.

Погрузившись в свои мысли, Юнги пропустил момент, когда отчим уже зашёл домой, и стал медленно спускаться по длинной лестнице. Не считая собачьего холода на улице, погода даже вполне себе. Небо затянуло сине-серыми облаками, поэтому не было видно звёзд, только тусклая белая луна. Ветра не было и было сухо, поэтому на этот раз Мину повезло с ночной вылазкой. В голове мысли о том, как он будет сдавать сессию в колледже. Было бы не очень приятно, если бы его выперли оттуда прямо с 4-го курса. Сам Юнги не знает, что это за колледж, потому что ему это вообще не нужно. Захочет работать — пойдёт в кафе на официанта. В любом случае, как он сам обдумал, пойдём в вебкам модели. А вот в колледже есть у него один несколько двуличный приятель Пак Чимин. Пак Чимин — обычный студент, подрабатывающий доброжелательным продавцом-консультантом в одном супермаркете, куда Юнги иногда мог забегать от скуки пообщаться. И не скажешь сначала, что лояльный Пак мог бы общаться с кем-то вроде депрессивно-мрачным Мином. В один день по очереди умерли все кровные родственники Чимина. Так как ему было 10, не удивительно, что его сразу же сдали в детский дом, когда соседи узнали, что малое дитя ничего не ест, и никто не выходит из квартиры уже как несколько недель. Сам Чимин временами смеётся над тем, как судьба решила не временить и преподнесла и такой неожиданный и сомнительный сюрприз. Паку ещё повезло, что он попал хоть и в детский дом, но по крайней мере его там никто не трогал и даже пытались взаимодействовать, не чтобы использовать и эксплуатировать. Но всё это не освобождало его от ярких давних событиях, где проявляли особую жестокость. Его забрали с детдома, когда ему было 16. Познакомились Чимин с Юнги, естественно, когда те пошли в один и тот же колледж. Второй явно не желал с кем-то контактировать в априори, но первый не дал ему полностью замкнуться в себе, поэтому время от времени они спустя четыре года ходят прогуливаться по ночам, часто покупая какую-либо вредную еду, а после, как вишенка на торт, — курят на лавочке в парке, пробравшись туда через дырку в заборе. Сегодня ночью Чимин точно сладко спит, потому что на звонок отвечает не совсем приятный для Юнги голос автоответчика. Последний, что-то бурча, выругивается и, засунув телефон в карман, решается немного прогуляться, а не стоять как вкопанный до самого рассвета. На этой улице, как и предполагалось, не было ни единой живой души, кроме самого Юнги: все нормальные и адекватные люди спят в 3.48 ночи, а не гуляют, потому что они вынуждены уходить из дома. Но правда сказать, этот вечер на удивление пока лучший за весь декабрь, не считая, что это пока ещё 4-е число. Вообще Мин Юнги ничем не увлекается. За исключением - редко рисует на белоснежных, словно невинных, холстах свои мысли, делая полотно уже явно не невинным, как и сам Мин. Целыми днями он то и делает, что спит, ходит в колледж, не понимая, как его всё ещё не отчислили, прибирается, слушает исполнителей — ноу нэймов, частенько гуляет ночью и, когда везёт, общается с Паком. Но есть также ещё одно увлечение, завязавшееся у Мина как раз с 18-ти, — карманничество. Не то чтобы это было увлечением, скорее привычка, потому что иначе он бы бросил это небезопасное «увлечение». Обидчиков можно было запросто встретить на улице и получить заслуженное отношение. Чимин, как человек, пытался понять и направить друга в более безопасное русло, но он смог пока только понять. Юнги не привык теперь кого-нибудь особо слушать, а тем более, слышать. Если примерно представлять, сколько успел всего нахватать с чужих карманов и иногда полок магазинов, денег, вещей и прочей мелочи, то это примерно ваша ванна, полностью забитая доверху каким-либо барахлом. В магазине, в котором работал Чимин, Юнги, конечно, по своим принципам никогда ничего не крал, а напротив всегда покупал всё только здесь, несмотря, что это место находится в трёх кварталах от своего «родного дома» и проще было бы сходить в продуктовый напротив дома, где он и живёт. Довольно отойдя, Юнги замечает вдали какого-то довольно странного типа, который беззаботно рассиживается на раскалённо-ледяном бордюре около «подвыпившей остановки. «Подвыпившей», потому что, как казалось первому, то она была чуть наклонена полностью вбок, а ещё просел навес, как всегда думал маленький Мин. Эту остановку, видимо, никто ремонтировать не собирался и не собирается до сих пор. Сразу подходить было не совсем тем вариантом, который Мин бы предпочёл, учитывая, что он не знает, настолько сообразителен тот человек, насколько быстро бегает, уязвим, пугливый. Мин Юнги хочет полностью отыграться сегодня на своей судьбе, а особенно удаче, которая помахала белым платочком ещё с детства. Мин Юнги хочет, а в такие моменты забываешь, почему. Просто хочешь и не разберёшься пока либо самого не образумят физической силой или её предвкушением, поэтому, вероятно, Мин мыслит очень здраво при виде отчима или «их дома», либо пока тебя не озадачат и не введут в ступор, заставляя чувствовать тебя идиотом. Но кто знал, что не Юнги отыграется на судьбе, а судьба на Юнги? Совершенно непринуждённой походкой Юнги направляется к молодому человеку, раскинувшимся на обочине и перебирающим какие-то на нынешний момент абсолютно непримечательные карты. — Так, ну, какой-то чудик с бумажками в руках… — думает Юнги и рассчитывает, как бы подойти поплотней и незаметней. — Совсем страх потерял, — видит, как сбоку лежит чужой бумажник и на пару секунд мешкается на одном месте, что Мин сам у себя не заметил, но незнакомец улыбнулся столь неожиданной встрече, увидев новое и довольно заинтересовавшее лицо, на половину которого падал свет фонаря. Такое не в первую, но, чтобы человек так безответственно подходит к хранению своего, если так подумать, необходимого предмета — точно в новинку для таких, как Юн. Всё, что жизненно важного у Мина не было, он, кажется, поэтому и забирает, подсознательно компенсируя самому себе моральный ущерб материальным. Итак, Юнги делает один шаг и, срываясь с места, нагибается и хватает бумажник, который по тактильным ощущениям довольно дорогой. Значит ли это, что в нём будет также немало денег? Тот парень на обочине не стал бежать за ним. Юнги, остановившийся только около в десяти метрах от «жертвы», развернулся к ней с победным выражением лица, открыл кошелёк и… — А это ещё что за хуйня, — недоумевающе пробормотал Юнги, увидев вместо денег… — Конфеты?.. — после взял себе одну с ещё какой-то визиткой, та показалась ему интересной, незаметно даже для себя засунув её в внутренний карман куртки, а потом задел взглядом довольно улыбающегося чёрноволосого парня, оперевшись сзади руками об мёртвый асфальт. Одному из них стало явно не по себе. И этот «одному» был, конечно, Мин Юнги. — Милые носочки, — проконстатировал факт молодой человек и указал кивком на носки карманника с серо-розовыми сердечками, всё также приятно улыбаясь. — Мои любимые. Возьми, попробуй. Не стесняйся, — внешне он не таил в себе никаких опасностей, но Юнги не желал даже думать, что в этих глазах напротив, в которые попадает блик от белого света от одинокого фонаря, нет злости, подвоха или ещё чего. Как однажды сказала бабушка маленького Мина:«в тихом омуте черти водятся». Юнги не умел более доверять. — Доброй ночи… — больше ничего на ум Юнги не пришло умнее, как бросить бумажник на асфальт, развернуться и убежать. — Уже доброе утро, — спокойно ответил, будто воображаемому другу, незнакомец, взглянув время на телефоне. — 5 утра, — он встал, оттряхнул своё бежевое пальто и бумажник, который поднял, от грязи. — Напуганный чудик...

***

Юнги лежит головой на мягких бёдрах поперёк единственного друга у него дома, который ласково перебирает своими аккуратными пальцами белоснежные волосы. Хоть Чимин был не очень рад встать в 6 утра ради кого-то, учитывая, что пары начинаются с 8-ми. Но так как это был Юнги, то Пак особо не возражал и не жаловался. Они укрываются здесь, пока все домашние Чимина спокойно спят и ничего не подозревают. Юнги ему, конечно, сразу всё рассказал, да и в таких красках. — Он даже не разозлился… Он так… красиво улыбался… — говорил Мин, переодически глотая слова и выражения на протяжении всего диалога, то впадая в озноб, то в жар от своих же мыслей, как по уши втрескавшийся подросток. — Но он мог сожрать меня на ровном месте. Как пристрелить меня был готов за конфеты... — Да ты влюбился походу, — улыбнулся младший и потрепал старшего по голове, образовав что-то вроде беспорядочного белого клубка ниток, с которым решила поиграть большая кошка. — Наверное, он очень симпатичный, — Пак, пытаясь чуть больше смущать друга, неловко хихикнул и, вежливо попросил одним движением ноги встать, малость согнув её. Они решили всё-таки поспать лишний час — два.

***

Только в 7 утра они лениво поднялись и начали собираться, как думал Юнги, в злосчастный колледж. И пока Чимин как обычно выходил из дома через входную дверь, то гость же это сделал через окно в чиминовой комнате, потому что на глаза ему лучше его семье не появляться ранним утром, особенно благодаря таким обстоятельствам. — Выспался? — поинтересовался Пак с явной издёвкой в контексте, встречая не желавшее даже встать, неудачно упавшее «облако». — Конечно же, нет, — казалось, Мину нужно было поспать даже не 6 часов, не 8, не 10, и даже не целых 12. Он бы предпочёл тогда уснуть сразу навсегда. Всё-таки «облако» решило встать и продолжить дорогу в ад. — Идём, булочка, —ласково проговорил Чимин и поцеловал недовольное лицо в, морщащийся от лучей солнца, нос.