Staying Vertical

      Макс очнулась от пронзительного, монотонного писка кардиомонитора. Она почувствовала неестественную тяжесть на руке и в панике распахнула глаза. На мгновение ей показалось — всё, я мертва. Я умираю. На языке всплыл привкус крови, а в памяти — её собственное, бледное отражение в стекле.       Сон. Кошмар. Или нет?       Воспоминания сплелись в причудливый гобелен, собирая воедино обрывки прошлого. Её не было на той крыше два месяца назад, где она пыталась вырваться из цепкой хватки Уоррена. Эти воспоминания казались одновременно размытыми и осязаемо реальными, как запах озона после грозы. Словно все сны и кошмары последних недель вели к этому моменту. Её не было и на земле у прачечной, где боль пронзала тело, а она изо всех сил пыталась удержаться в сознании. Вместо этого её окружали стерильные белые стены. Рядом стояли мониторы и капельница. К её телу тянулись трубки, словно щупальца. Одеяло давило на ноги, словно его отлили из свинца. За открытой дверью доносились приглушённые голоса. Мимо проходили люди, поглощённые своими делами и не удосуживающиеся бросить на неё взгляд. Все, кроме одного, кто переступил порог палаты.       — Как вы себя чувствуете, Макс? — спросил врач, не отрывая глаз от истории болезни в его руках.       Всё это было до жути знакомо, и паника сжала её горло. — Я вернулась? — быстро окинула она взглядом комнату. Напротив, в кресле, шевельнулась её мама, потягиваясь, словно только что проснулась. В ту же больницу? До того переулка? До той крыши? Голова тупо ныла, но внезапная вспышка боли впилась в живот. Она простонала, откинувшись на подушку.       — Эй, полегче, — тихо сказала мама. Её ладонь была прохладным островком на раскалённом лбу Макс. — Ты через многое прошла.       Макс посмотрела на свой живот, на толстую, белоснежную повязку, доходившую почти до груди. На голове тоже был бандаж. В памяти отдался глухой удар — она врезалась в кирпичную стену, а Уоррен нависал над ней, его тень поглощала всё. — Что это?       — Это просто для защиты швов, — мягко ответила мама, но в её глазах промелькнула тревога.       — С вами произошёл довольно серьёзный инцидент, — сообщил врач, и это слово повисло в воздухе, холодное и безликое.       — Инцидент? — переспросила Макс и медленно приподнялась, вглядываясь в лицо врача. Это слово вернуло её к другим, обрывочным воспоминаниям: школьные коридоры, ведущие в никуда, бесконечный круг смеха и вспышек камер, крыша, с края которой, казалось, не было спасения. Она вспомнила первого врача, много недель назад, который бросался этим словом, будто амортизатором для чего-то более хрупкого и страшного. Но хотя палата и была знакомой, она была другой. Воздух здесь пах иначе.       — Где я? — спросила Макс, и её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо.       Врач напряжённо улыбнулся. — Я доктор Фриман. Сегодня вы в моём отделении, Макс. Помните, что произошло?       — Нет, — ответила она и снова посмотрела на свой живот, на эту белую пелену, скрывающую правду. — Что это за отделение?       — Травматология, — ответил он, взглянув на историю болезни. — Вы были в сознании лишь урывками последние несколько дней, что и понятно, учитывая характер травмы и, полагаю, психологическое воздействие.       Макс нахмурилась, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — На что вы намекаете?       — Что вы помните? — Он медленно опустил карту, изучая её взглядом, который, казалось, препарировал её, видел насквозь. На одно мгновение это напомнило ей... — Уоррен, — вырвалось у неё сразу, но это было всё, что она могла собрать воедино, пока воспоминания снова проносились мимо, как вспышки молнии — слишком быстрые, чтобы поймать, чтобы озвучить. Его руки на ней. Всегда позади. Кости на свалке. Холод лезвия у горла.       Я люблю тебя.       Ты была моей.       Она стиснула зубы, отгоняя эти слова, как ядовитых змей.       — Вы помните что-нибудь ещё? Помните, что говорили ранее?       Она снова пытается ухватиться за промелькнувшие воспоминания, но в руках остаются лишь образы, а не слова. Они застревают у неё в горле, комом боли и страха. — А что я говорила?       Она даже не помнит, как попала в больницу. Но помнит вспышки красного и синего в переулке. Окрики. Уоррена — тяжёлого, обмякшего на ней. Никаких путешествий во времени, только грубая реальность. Она смотрит на капельницу, закреплённую на руке — единственное, что сейчас течёт по её венам помимо крови и страха. Врач снова смотрит в историю болезни, а её мама кашляет, чтобы заполнить паузу. Взгляд Макс метнулся к матери, а затем снова забегал по комнате. С ними троими она казалась пугающе пустой, как склеп.       — А где папа?       — Пошёл взять что-то в столовой, — Ванесса нежно сжала её руку, и это прикосновение было якорем в бушующем море.       — Не смейте, блять, трогать меня! — чей-то хриплый крик донёсся из-за двери. Доктор Фриман нахмурился, прислушиваясь к нарастающей суматохе снаружи.       — Прошу прощения, сэр, — кто-то говорил прямо у двери. — Он просто пронёсся мимо нас и...       — Давайте, зовите ебаную охрану. Просто посмотрим, что будет. Посмотрим, что, блять, будет.       Макс чуть заметно улыбнулась, узнав этот надрывный, яростный голос. Она сделала движение, чтобы привлечь внимание доктора, но подъём руки вызвал новую, острую вспышку боли, заставившую её вздрогнуть.       Мама аккуратно, но твёрдо прижала её руку обратно к постели.       — Что происходит? — она наклонилась к Макс, перейдя на шёпот, в её глазах читалось замешательство.       — Скажи ему, что можно входить. Это просто Нейтан.       — А, — Ванесса приподняла бровь, пока голоса за дверью становились всё громче и невнятнее. — А-а. — И Макс почти видела, как в её голове щёлкнуло, как пазл сложился в неожиданную картину. — Твой друг с терапии? — уточнила она. В слове «друг» прозвучала лёгкая, почти невесомая насмешка, будто она уловила то, что Макс скрывала все эти недели.       — Доктора Фримана в приёмное отделение, — прогрохотал голос из динамика, разрывая напряжённую паузу.       Доктор с раздражением посмотрел то на репродуктор, то на толпу в дверях. — Мы продолжим позже, хорошо? — сказал он Макс, прежде чем протиснуться сквозь суматоху. Дверь за ним плотно захлопнулась, оставив в палате лишь мать и дочь.       Макс замерла в ожидании — вот-вот в глазах матери появятся морщинки беспокойства, начнётся тихая, но настойчивая лекция. Но Ванесса лишь скупо улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок, и кивнула.       — О, твой папа будет в восторге.       — Мам, — начала Макс, чувствуя, как жар подступает к щекам, но Ванесса покачала головой, и улыбка не сошла с её губ.       — Я тоже когда-то была подростком. Я знаю эти правила. — Она наклонилась вперёд и поцеловала её в лоб, и в этом поцелуе было прощение и понимание. — Знаешь, я рада видеть, что у тебя снова есть друзья. Что ты не... не угасаешь. — Она выпрямилась, с той же загадочной улыбкой глядя на дверь, за которой бушевала буря по имени Нейтан. — А Нейтан... Он, безусловно, интересный, должна я сказать.       Макс поморщилась, пытаясь припомнить все случаи, когда мама его видела. Те короткие моменты, когда он бурчал «пока» ей после групповой терапии, уставившись в пол. Когда он подвозил её после школы, разглагольствуя о том, как фотокружок превратили в цирк. Когда они вместе искали её, после того как она потерялась на той проклятой вечеринке. Когда мама наклонялась к улыбающейся Макс с телефоном в руке и спрашивала, кто же это мог вызвать у неё такую редкую, сияющую улыбку, пока та пыталась спрятать экран под учебником.       — Ага, — сказала Макс с лёгкой, смущённой ухмылкой. — Он вроде как... классный.       — Нейтан, — раздался с порога голос с притворной, сахарной товарищеской сердечностью. Крики за дверью стихли, превратившись в приглушённое, недовольное ворчание. — Прекрасно, что вы снова удостоили нас своим присутствием. Как рука, заживает?       — Идите вы все нахуй, — парировал Нейтан без раздумий. — Вон та цыпочка в прошлый раз меня тут и заперла. Попробуете ещё раз - я вас засужу!       Ванесса направилась к двери, обернувшись к Макс с напряжённой, но тёплой улыбкой. — Ты же знаешь, ничего не получится, если мы не будем доверять друг другу. А это означает — общение, ясно?       В её взгляде было что-то тяжёлое, отчего Макс сглотнула комок в горле. — Да, — выдохнула она, — конечно.       — Я вас прекрасно понимаю, — раздаётся за дверью спокойный, но твёрдый голос. — И знаете, иногда вежливая просьба даёт куда больше, чем требование.       — Херь свою заправь, Алекс, — огрызается Нейтан. — Я просто хочу видеть Макс.       — Думаю, это можно устроить.       — Но она сказала «только семья»... — голос Нейтана теряется, заглушённый спором других голосов.       Ванесса открывает дверь и, прислонившись к косяку, бросает умоляющий взгляд на медсестру у порога. — Он уже который день тут. Пять минут, можно? Обещаю, он не разгромит отделение.       И вот Нейтан уже продирается мимо двери и отступающих в сторонку медсестёр. Он заметно прихрамывает, а одна его рука туго перевита белыми бинтами. Его привычно-хмурое выражение лица смягчается, когда он замечает Макс, и он пинает дверь здоровой ногой, захлопывая её с оглушительным стуком. — Ты в сознании, — сипло констатирует он и тут же прокашливается, отводя взгляд.       — А ты жив, — парирует она, с трудом пряча набегающую улыбку.       Его собственная улыбка выходит неуверенной, почти робкой. Он подходит к ней, его руки беспокойно порхают в воздухе, не зная, куда пристроиться. Он смотрит на повязку на её голове так, будто та живая и вот-вот потянется к нему. Она хватает его здоровую руку и притягивает к себе, заключая в грубые, неловкие объятия, от которых они оба постанывают — он от боли в рёбрах, она от резкого движения. Она закрывает глаза, погружаясь в ровный, живой ритм его дыхания — без срывов и перебоев. Он здесь. Настоящий.       — Ну, да. А с чего бы мне не быть? — Он ёрзает, пытаясь высвободиться, но не слишком настойчиво.       — Я думала, ты умер, — выдыхает она ему в плечо. — Думала, я умерла. — Горло её саднит от слёз, и, откидываясь на подушку, она вздрагивает от новой, острой волны боли в животе.       Мама Макс тактично кашляет, и лицо Нейтана заливает яркая краска, словно он только сейчас заметил её присутствие в углу комнаты. — Извините, — бурчит он, отступая на шаг и снова становясь колючим.       — Это Нейтан, — представляет его Макс, хотя, казалось бы, в этом уже нет нужды. Было что-то сюрреалистичное в том, чтобы видеть их рядом, будто две несовместимые части её расколотого мира неожиданно сошлись в одной точке.       — Я знаю, — отвечает Ванесса, и в уголках её губ играет та самая, едва уловимая улыбка. — У нас было время немного... пообщаться.       Он снова ёрзает, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и Макс подталкивает его костяшками пальцев по неповреждённой руке.       — Что значит «пообщаться»?       — Э-э, — его взгляд метается между Макс и её матерью, как у загнанного зверя. — Ну, да. — Макс снова подталкивает его, и он таращит на неё глаза, полные немого укора. — Слушай, ты же знаешь, как я ненавижу это место, — тянет он, снова отводя взгляд. — Я не собирался торчать у этого еба... дурацкого телефона. Просто... застрял там.       Ванесса, кажется, прячет улыбку в складочке платка и, кивнув, поднимается на ноги. — Я пойду, проверю твоего отца, — добавляет она многозначительно и выходит, не дав им возможности возразить. Дверь бесшумно закрывается, оставляя их в тишине палаты.       Макс смотрит ей вслед, а Нейтан кашляет и снова начинает ерзать, теребя край бинта.       — Ты разговаривал с моей мамой? — спрашивает она, всё ещё не в силах представить эту невероятную картину.       — И с твоим отцом. И, по ходу, со всеми, кто был в приёмной. Какого хуя все лезут с обнимашками и соплями, когда их впихивают в зал ожидания? Мне похуй на коллекцию золотых рыбок тётушки Ирис! Мне плевать, сколько пиццы закажут, когда их соплячка наконец выпишут! Это же нихера не изменит! — Он обрывает себя, хрипло вздыхая и отводя взгляд к запотевшему окну. Его плечи напряжены.       — Так легче ждать, — тихо говорит Макс, глядя на его профиль. Она вспоминает, как её отец ложился на операцию на сердце, и как часы в больничном зале растягивались до бесконечности, заполненные такими же бессмысленными, но спасительными разговорами. — Это помогает отвлечься. Не сойти с ума.       — Ты чуть не умерла, — его голос становится таким же тихим, как у неё, но в нём — хриплая, невысказанная боль. Он дёргает за свободный край бинта на руке. — Когда я попытался выхватить нож у того ублюдка, он рванул в твою сторону. Там было столько... — Его слова обрываются на приглушённом, сдавленном звуке, будто он давится ими. Он не может договорить. Ему не нужно договорить. Она и так всё видела в его глазах.       Её взгляд снова приковывается к нему, цепляясь за его присутствие как за единственную точку опоры в качающемся мире. — Что случилось? По-настоящему.       Его глаза снова расширяются, будто он увидел призрак. — Ты не помнишь?       — Помню, — говорит она, опуская взгляд на одеяло, в клетчатый узор которого готова впитаться, лишь бы не видеть его лица. — Но мне нужно, чтобы кто-то другой это произнёс. Мне нужно услышать это из чужих уст. Мне нужно знать, что это не был ещё один сон.       — Ты ему здорово вломила, — выдыхает он, и в голосе слышится сдавленная гордость. — Но не раньше, чем он успел добраться до тебя... — Его голос обрывается, и он плюхается на край кровати, пружины жалобно скрипнут. — Я думал, он сдохнет, пока копы доедут. Потому что я видел только кровь. Всё было в крови.       — Он здесь? Он... — Она не может выговорить последнее слово. Он мёртв?       — О, он здесь. — Нейтан ухмыляется, но это скорее оскал, совершенно лишённый тепла. — Но ненадолго. Уверен, он будет жалеть, что ещё жив, когда они разберутся, что тут, блять, творилось все эти годы.       — Что творилось, — повторяет она, и слова звучат плоско и бесцветно. Голова ощущается тяжёлой, будто опутана липкими, невидимыми нитями. Она наклоняется вперёд, прислонившись лбом к прохладному металлу поручня кровати, пытаясь остудить пылающие виски.       — Прости, — говорит Нейтан. Его колено беспокойно подрагивает, выбивая нервную дробь по полу. — Он напал на тебя из-за меня. Я не должен был позволять тебе идти одной.       Она фыркает, глядя на него сквозь прутья поручня, как сквозь решётку тюремной камеры. — Ты не ответил на мой вопрос. Не по-настоящему.       — Я чуть не прошёл мимо, — он ловит её взгляд, и в его глазах читается неподдельный ужас. — Забыл в академии объектив и вернулся за ним.       — И... — Её дыхание застывает в груди, превращаясь в лёд.       — И он прижал тебя к стене. — Он зажмуривается, словно пытаясь стереть картинку с сетчатки. — Ебаным ножом. У тебя на шее уже была царапина.       Она содрогается и сильнее прижимается к поручню, чувствуя, как металл впивается в кожу.       — Он делал это и раньше, да? — медленно, почти нерешительно спрашивает он.       Воспоминания снова проносятся перед ней, словно трепещущие, порванные нити, которые она тщетно пытается соединить в чёткий узор. Два года. Два года она закапывала их глубоко, создавала другие, более красивые воспоминания и снова закапывала правду.       Она почти не отвечает, лишь сильнее вжимается в поручень, пытаясь стать меньше, невидимой. — Не так, — наконец выдыхает она, и это признание обжигает горло. — Не с ножом.       Она слышит, как он резко вздыхает и ёрзает рядом, словно его кожу осыпали раскалёнными углями. — Сука.       — Что... — она облизывает пересохшие, потрескавшиеся губы, — что я сказала? Когда меня привезли? Что я им рассказала?       Он откидывается на спинку кровати, его голова едва касается её ног через тонкое одеяло. — Что кого-то закопали на свалке. Что это сделал Грэхэм. Вероятно, не один. Ты повторяла это снова и снова, пока не отрубилась.       Она снова облизывает губы. Чувствует, как они предательски дрожат. — И что они нашли?       — Кого-то закопанного, — отвечает он, и его голос становится глухим. — Всё было довольно хуево. Макс, я не думаю, что тебе...       — В каком смысле «хуево»? — она настаивает, и её голос срывается на высокой ноте.       Он колеблется, и она подталкивает его ногой, слабо, но настойчиво, чтобы он посмотрел на неё. — Мне нужно знать, Нейтан. Всю правду.       — Она была по частям, — тихо, почти шёпотом говорит он, и эти слова падают в тишину палаты как камни. — Разобрана. Как пазл.       — Это была Сэм? Та девушка, за которой он следил раньше?       — Похоже на то. Они только начали расследование. Опознают по... — он замолкает, не в силах договорить.       Она выпускает воздух, которого не знала, что держала, и чувствует, как губы дрожат ещё сильнее, а в глазах темнеет.       — Ты думаешь, это Джефферсон, — произносит он, словно случайную, но давно витающую в воздухе мысль. Его взгляд метается между её глаз, а брови сведены, пока он изучает её, пытаясь прочитать по лицу то, что она сама не может выговорить. — Ты знала, что Грэхэм помогал ему, да? С самого начала?       — Я не знала, что я это знаю, — вырывается у неё, и это звучит как самое честное признание за последние годы. Она так сильно вжалась лицом в поручень, что чувствует, как он отпечатывается на коже холодным узором.       — Этого больше не повторится, — говорит Нейтан, и в его голосе впервые за весь разговор звучит нечто твёрдое, несокрушимое. Его пальцы медленно, неуверенно тянутся к её руке, лежащей на одеяле. — Больше никогда.       Она дёргается от его прикосновения, как от удара током, и он мгновенно отстраняется, хмуро глядя на свою отведённую руку, будто на предателя. Вместо этого он переплетает свои пальцы с холодными прутьями поручня, сжимая их до побеления костяшек. Его взгляд снова находит её, настороженный, выжидающий, полный немого вопроса, на который у неё пока нет ответа.

***

      Она отрывает лицо от холодного поручня и смотрит в окно — на облетевшие с клёнов багряные листья, на больничный календарь, открытый на середине сентября, на Нейтана в его белой, чуть потрёпанной бейсболке и такой же белой куртке. Она хмурится, припоминая чёрный, красный, синий — цвета хаоса и боли. Но белый почему-то кажется знакомее и спокойнее всех остальных, словно найденная старинная фотография, о которой она давно забыла, но которая наконец-то вернулась на своё место.       — Ничего из этого не было по-настоящему, — медленно, будто пробуя на вкус каждое слово, произносит она и с неуверенностью протягивает палец, касаясь рукава его куртки. — Никогда не было.       — Нет, — соглашается он, наблюдая, как её пальцы скользят по ткани, оставляя невидимый след. — Не было. — Он прокашливается, отводя взгляд. — Твоя странноватая подружка внизу. Я прошёл мимо неё по пути. Она, наверное, там, с твоей мамой.       — Мы её семья! — доносится из-за двери приглушённый, но яростный возмущённый крик.       — Или нет, — Макс кривит губы в слабом, но настоящем подобии улыбки.       — Хлоя, дай я... — слышится взволнованный возглас Джойс, и улыбка Макс медленно растёт, наполняясь тёплым светом.       — Похоже, это намёк, — Нейтан бросает выразительный взгляд на дверь, будто оценивая уровень исходящей оттуда угрозы.       — Останься, — хватает его Макс за рукав, слегка дёргая. В её голосе слышится лёгкая паника. — Пожалуйста.       Он пожимает плечами, делая вид, что это его совершенно не трогает, и с преувеличенной неохотой опускается обратно на край кровати.       В этот момент дверь приоткрывается, и в щели показывается Хлоя. Она заглядывает в палату, её рука всё ещё на перевязи, а в глазах — смесь тревоги и облегчения. — Эй, — шепчет она, и этот резкий контраст между её обычной громкостью и текущей тишиной заставляет Макс рассмеяться коротким, счастливым смешком.       Та морщится от боли и сдерживает новый смешок, когда глаза Нейтана и Хлои с почти театральной, синхронной тревогой расширяются. — Всё в порядке, — успокаивает она их, вытирая выступившую слезу. — Всё хорошо.       Хлои подходит и мягко, почти нежно шлёпает её по ноге через одеяло. — Какого хуя ты вытворила, Колфилд? — спрашивает она, но в голосе слышен не упрёк, а сдавленная забота и намёк на привычную усмешку.       Макс вздыхает, с преувеличенным трудом поправляясь на кровати. — Решила покалечить себя, чтобы не скучать осенью. Знаешь, добавить драмы.       — Ну, так прекрати, — улыбка сходит с лица Хлои, сменяясь на мгновение серьёзным, почти суровым выражением. — Этому ублюдку повезло, что он заперт тут, а то бы я с ним, блять, разобралась. И ещё не факт, что не разберусь, — добавляет она, и в её глазах вспыхивает знакомая, яростная искорка.       Макс чувствует, как Нейтан ёрзнул рядом, но, к её удивлению, он и не думает уходить или огрызаться. Он просто остаётся.       — Знаешь, а этот, — Хлои кивает в его сторону, складывая губы в насмешливую ухмылку, — был здесь каждый день, пока ты тут лежала. Топтал пол в зале ожидания до дыр. Держал администраторов в тонусе. Терроризировал бедных детей, которые приносили мамам цветы.       Нейтан напрягается и бросает на неё сердитый, предупреждающий взгляд. — Заткнись, Прайс.       — А потом он бухтел на меня, что я не принесла ему кофе, — продолжает Хлои, совершенно не смущаясь. — Ты бы стала носить ему кофе? Он, типа, последний, кому нужен кофе, особенно если мне с ним несколько часов в одной комнате торчать. Это пытка.       Макс снова пытается переменить позу и снова морщится от боли, но на этот раз сквозь гримасу пробивается улыбка. — Ты тоже тут оставалась? Всё это время?       — А как ещё мне удостовериться, что ты вернёшься домой целой и невредимой? — говорит Хлои, отводя взгляд к окну. — Я не такая как ты. Мне нужно всё видеть своими глазами. Вещественное доказательство, чувиха. Даже если придётся страдать рядом с твоим чудаковатым бойфрендом.       Макс замирает от этого слова, бросая на Нейтана быстрый, смущённый взгляд. Но тот, кажется, не смущён. Уголок его губы дёргается в почти незаметной улыбке, и он отстреливается с привычной лёгкостью: — Иди ты нахуй.       В ответ Хлои язвительно ухмыляется, словно только этого и ждала.       — Кончайте вы, — говорит Макс, но в её голосе нет раздражения, одна лишь усталая, счастливая покорность. — Но спасибо. Серьёзно. — Она улыбается им обеим, и в этой улыбке — всё: боль, облегчение, и та хрупкая, невероятная надежда, что, возможно, всё наладится.       — Думаю, тебе так просто от меня не избавиться. В этот раз — нет, — отвечает Хлои, и её голос на секунду становится тихим и твёрдым.       Нейтан хмыкает, отворачиваясь к окну, но его уши явно горят ярко-алым румянцем, выдавая все те чувства, которые он так тщательно пытается скрыть под маской равнодушия.

***

      Макс, морщась от каждого движения, выбралась из туалета. До её койки оставалось всего десять шагов. Боль в животе уже не была такой пронзающей, как вчера, больше напоминая тупой, ноющий пресс. Голова лишь ныла, словно кто-то методично тыкал в затылок раскалённой спицей. Но возвращаться к своей койке, к этим четырём стенам, ей не хотелось. Она отсоединила капельницу и датчики, игнорируя тихий писк протеста аппарата. Дверь была приоткрыта, и она выглянула в коридор. Там было пустынно, и никто не обратил на неё внимания, когда она выскользнула наружу, прижимаясь к стене. Это сложно было назвать скрытностью — это было скорее медленное, мучительное путешествие. Но далеко она уходить не собиралась. Она знала, что он в этом же отделении. Оставалось только выяснить, в какой палате. Она оперлась о шершавую стену для опоры, заглядывая в каждую палату. Мимо некоторых закрытых дверей она проходила — могла вернуться к ним позже, если понадобится. Но не понадобилось. Его дверь была открыта, и она предположила, что офицер, ворчащий у торгового автомата в конце коридора, приставлен именно к нему. Она проскользнула внутрь, пока тот не обернулся и не заметил её.       Уоррен уставился на неё широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок и что-то ещё, похожее на надежду. Его лицо было избито в кровавую кашу, а нос выглядел неестественно перекошенным. — Что ты здесь делаешь? — прошептал он, и даже его голос звучал надломлено, хрипло. — Тебе нельзя здесь быть.       Он медленно приподнялся на локте, морщась от боли, а ей захотелось толкнуть его обратно, заставить отвести от неё этот просящий, полный муки взгляд.       — Сколько? — её собственный голос прозвучал слабо и сипло, даже по сравнению с его шёпотом.       — Я никого не убивал. — Его ответ был автоматическим, заученным, словно она нажала на кнопку, которую он уже отыграл перед следователями сотню раз.       — Сколько жизней ты исковеркал? — прошипела она, делая шаг вперёд. — Сколько людей закопано где-то из-за тебя? Скольких ты сломал, пока притворялся человеком?       Его взгляд потемнел, но он не ответил. Его губы сжались в тонкую, упрямую черту, будто замочек на дневнике, полном ужасов.       — Ты вообще понимаешь, что это живые люди? — её голос дрогнул, поднимаясь выше. — Дышат, как и ты? У них есть семьи, своя жизнь, и как, блять, ты мог так поступить? — последний вопрос сорвался на крик, и она прокашлялась, чувствуя, как шов на животе напоминает о себе жгучей болью.       — Ты ничего не понимаешь, — сказал он, и ей показалось, что в его голосе прозвучала чуть ли не обида, как у ребёнка, которого поймали на краже конфеты.       Её взгляд забегал по комнате в поисках чего-нибудь, что можно в него швырнуть, чтобы заставить его закричать, сказать что-то человеческое, кроме этих шаблонных, вызубренных фраз. Но комната была на удивление пуста и стерильна, если не считать капельницы и кардиомонитора, выбивающего ровный ритм его ещё живой жизни. Ей хотелось сорвать их и обрушить на него, но она не желала делать ни шага в его сторону, боясь запаха его лжи.       Она позволила тишине повиснуть на мгновение, дала ей осесть тяжёлым грузом в груди, прежде чем снова перевести дыхание. — Ты воспользовался мной. — Слова прозвучали громче, твёрже, чем она планировала, но она и не подумала понизить голос. — Ты ковырялся в моей голове, манипулировал мной, попытался, блять, похитить меня, угрожая ножом. Ты был моим единственным другом и использовал это против меня. Ты был... моим домом. И ты превратил его в тюрьму.       Он вздохнул и слабо поманил её к себе, но она не сдвинулась с места, вросла в пол. Она уставилась вперёд, сосредоточившись на нескольких прядях волос, упавших ему на глаза. Смотреть прямо в них, в эти бездны, она не могла.       — Я пытался защитить тебя, — сказал он, и это прозвучало так искренне, что на секунду у неё перехватило дыхание.       — От чего? — выдохнула она.       Она уловила, как дрогнула его уверенность, отразившись в нахмуренных бровях, прежде чем он снова скривился от внутренней боли. — От боли. От того, чтобы ты не причинила её себе. От этого... хаоса в твоей голове.       Она медленно, с невероятным усилием покачала головой. — Ты ебаный лжец. Это то, что ты говорил Сэм? Или она не стала терпеть твоё враньё, и тебе пришлось её... убрать?       Он наклонился вперёд, превозмогая очередной приступ боли, и уставился на неё, и в его глазах вдруг вспыхнул знакомый, тлеющий огонёк. — Она сама напросилась.       — Что? Она слишком много раз тебя отталкивала, и... оп-па, твой нож случайно соскользнул?       — Я оставил её в покое после того, как она ударила меня по лицу, — резко бросает он, и в его голосе прорывается давняя, детская обида. — Это она пошла за мной следом... — Он замолкает и медленно, почти триумфально улыбается. — Я не убивал её.       — Но ты не остановил его. Ты стоял и смотрел. Или, может, даже помогал.       — Остановил кого? — Его улыбка становится шире, кривее. — Остановить что? Ты уверена, что вообще что-то помнишь, Макс?       Она прислонилась к дверному косяку, наконец ощутив, как слабость и боль накрывают её с новой, изматывающей силой. Она ещё не была на ногах так долго, но отказывалась сесть или уйти, не дав ему последний, прощальный удар.

      Его взгляд проследил за её движением и задержался на её перевязанной талии. — Ты могла просто пойти со мной, — тихо, почти ласково сказал он. Улыбка с его лица исчезла, сменившись странной, почти нежной грустью. — И ничего бы этого не случилось. Мы были бы вместе.       — Чтобы ты и меня порубил на куски, когда я перестала бы тебя слушаться? — Она с силой сжала зубы, едва не прикусив слова, чувствуя привкус крови на языке.       Он изучал её мгновение, покачивая головой с каким-то фатальным сожалением. — Я не собирался причинять тебе боль.       Она молча уставилась на него, вбирая в себя каждый его мускул, каждую черту этого искажённого лица.       — Больше, чем уже причинил, — поправился он, словно это что-то меняло. — Мы должны были быть вместе. Это была судьба.       Она оттолкнулась от косяка и ткнула пальцем в его сторону, дрожащим, но неумолимым жестом. — Ты, сука, невменяем. Надеюсь, ты понимаешь, что получил по заслугам. Надеюсь, ты будешь гнить в этой камере, вспоминая каждую свою ложь.       — Правда? Думаешь, у тебя есть хоть какое-то право так говорить? — Он снова слабо улыбнулся, и в его глазах блеснул стальной холодок. — Покажи им свой дневник. Уверен, это им всё расскажет. Все твои... фантазии.       — Думаешь, Джефферсон не сдаст тебя? — парировала она, целясь в его самое уязвимое место. — Думаешь, он возьмёт всю вину на себя, за своего верного пса? Он найдёт способ повесить это на тебя. Он всегда находил. — Его улыбка снова медленно угасла, словно её сдуло ледяным ветром. Она увидела, как в его глазах мелькнула настоящая, животная паника, прежде чем он отвёл взгляд к своему повреждённому запястью.       — Прошу прощения! — громкий, властный голос прозвучал в дверях. — Ему запрещены посетители!       Макс замерла и посмотрела на офицера, который теперь хмуро смотрел на неё с дымящейся кружкой кофе в руке. — Я уже ухожу. — Она швырнула последний, испепеляющий взгляд в сторону Уоррена. — Хрен тебе, а не удачи, — выдохнула она ему, прежде чем выйти из палаты, прихрамывая, но с высоко поднятой головой.       У её двери стояла медсестра со скрещёнными на груди руками, выражая безмолвный упрёк. Другая проводила Макс суровым взглядом, подходя с другой стороны коридора, словно собираясь взять её в клещи.       — ...не в психоневрологическом отделении. Я проверил все палаты. Нейтан снова ищет, на случай если она ускользнула туда после меня, — кто-то говорил медсестре в другом конце коридора. Он обернулся, услышав приближение Макс. — А, вот же она. — Его глаза, знакомые и усталые, сощурились в лёгкой, понимающей улыбке. Алекс, имя вдруг всплыло в памяти. Она вспомнила его — того самого медбрата, который помогал ей, когда её привезли в первый раз, в самом начале этого кошмара.       — Я была всего в нескольких дверях отсюда, — сказала она, большим пальцем показывая за спину. Она старалась игнорировать жар, пылающий на её щеках. Она надеялась, что у неё будет ещё несколько минут свободы, прежде чем поднимется переполох.       Взгляд Алекса скользнул в указанном направлении. Офицер всё ещё наблюдал за ней из-за угла, и его лицо потемнело от внимания. — Надеюсь, он насладился кофе. Возможно, его последний кофе-брейк на ближайшее время, — пробормотал Алекс, хмурясь в сторону нерадивого стража.       Лифт издал мягкий звон, и из него выскочил Нейтан, его волосы были всклокочены, словно он пытался их вырвать с корнем. Его взгляд сразу же, с радарной точностью, зацепился за Макс, и он почти бросился к ней. — Где ты, блять, была? — выпалил он, а затем последовал за взглядом Алекса к офицеру через коридор. — Да вы, сука, издеваетесь надо мной. Он же был...       — Я должна была, — перебила его Макс и прошла мимо всех, направляясь обратно в свою палату, в свою временную клетку, которая сейчас казалась убежищем.       — Ты же не пыталась поговорить с ним? — Нейтан последовал за ней в палату, отодвигая стул с таким скрежетом, что у неё заныли зубы, чтобы она могла забраться на кровать.       Она вздохнула, как только её спина коснулась прохладного матраса, и боль отступила на шаг. — Я говорила с ним. Офицер ходил за кофе и не видел, как я зашла.       — Ты... — Нейтан провёл рукой по лицу, взъерошив и без того растрёпанные волосы. — Ты понимаешь, как это было опасно? Что, если бы он...?       — Я была прямо у двери. Поверь, он не был быстрее меня в таком состоянии, — она указала на свои бинты. — Он ничего бы не успел сделать.       — Макс, — его голос смягчился, в нём звучала не злость, а страх. Глубокий, выстраданный страх за неё.       — Я должна была, — повторила она, ловя его взгляд и не отпуская. — Это правда, Нейтан. Всё, что он сделал... что они сделали... Это всегда было правдой. И мне нужно было услышать это от него. Увидеть его сломанным.       Нейтан замолкает, его плечи опадают, затем он тяжело вздыхает и плюхается на стул, который только что отодвинул. — Ладно, — говорит он, сдаваясь. — Ладно. — Он протягивает к ней руку, но не прикасается, давая ей выбор. Просто оставляет её раскрытой ладонью вверх, как предложение. Как якорь.              Спустя мгновение колебаний она берёт её, её холодные пальцы переплетаются с его тёплыми. И только ощутив неподвижность, почти каменную твердь его руки, она понимает, что её собственная дрожит, как лист на ветру.       — Хлоя думает, что ты мой парень, — говорит она легко, пытаясь унять предательскую дрожь в руке и в голосе.       Его губы искривляются в лёгкую, почти невидимую ухмылку. — Как и твои родители. Твой отец вчера пытался поговорить со мной о бейсболе.       — Нет, — она стонет и выдавливает из себя короткий, хриплый смешок. — Прости.       Он пожимает плечами, делая вид, что это его совершенно не трогает, но его пальцы слегка сжимают её. — Это просто ебучий ярлык. Ничего по-настоящему не меняет.       — Я... что? — Она быстро, почти инстинктивно отпускает его руку, чувствуя, как жар разливается по лицу.       Его выражение становится настороженным, щитом, когда он встречается с ней взглядом. — Ничего не обязано меняться, — продолжает он, и в его голосе нет ни давления, ни ожидания. — Если ты не захочешь.       — Ага, — говорит она, медленно кивая, чувствуя, как камень в груди понемногу тает. — Полагаю, что нет.       Он откидывается на стуле, заплетая руки за голову в позе показного безразличия, но его нога по-прежнему касается ножки её кровати. — Что ж, тогда так тому и быть.       Она улыбается, по-настоящему, впервые за долгое время, и откидывает голову на подушку, чувствуя, как усталость накрывает её с новой, но на этот раз мирной силой. — Абсолютно, — говорит она.       Парень.       Слово крутится у неё в голове, странное и новое, пока почти не перестаёт быть просто словом, а становится чем-то тёплым и тяжёлым в груди. Дрожат теперь только её пальцы, и она сжимает их в кулак, чувствуя, как между пальцами пульсирует кровь — живая, настоящая.       Это по-настоящему.       Я настоящая.       Она позволяет словам кружиться в голове, пока они не растворяются в тишине, уступая место первому за много дней спокойному, глубокому сну.

***

      Макс упаковывала последние вещи в сумку, пытаясь высвободить зажатый в молнии край куртки, когда услышала сдержанное покашливание. Она замерла, выронила сумку и резко, почти инстинктивно, посмотрела на дверь.       — Мне, эм, сказали, тебя выписывают, — произнесла Виктория. Она стояла на пороге, зажав в руках массивную хрустальную вазу с подсолнухами, и слегка, неловко протянула её вперёд, словно предлагая взрывное устройство. — Это... ну, это от всех из фотоклуба.       Макс скользнула взглядом по вазе, потом по своей полузастёгнутой сумке. — Я не была в фотоклубе эти два года, — ровно, без эмоций констатировала она.       — Слушай, — резко начала Виктория, но тут же спохватилась и отвела взгляд в сторону, к зашторенному окну. — Я знаю, что тебе пришлось хлебнуть дерьма с этой... историей. И мы... я хотела как-то помочь.       Макс наклонилась, чтобы затолкать обратно в сумку пару носков, выпавших на пол. — Не делай из меня свой благотворительный проект на год. Уверена, своё драгоценное время ты можешь потратить куда продуктивнее.       Виктория вздохнула, коротко и резко, и поставила вазу на ближайший тумбочку с таким звонким стуком, что Макс вздрогнула. — Нейтан попросил меня поговорить с тобой, — выпалила она и бросила быстрый взгляд на стул, словно решая, имеет ли она право присесть.       — Ясно, — Макс выпрямила спину, с силой застёгивая последнюю молнию на сумке. Нейтан не упоминал ничего о Виктории, и теперь она с тревогой гадала, что же за новая буря должна сейчас обрушиться на её голову.       — Мы многое обсудили, — продолжила Виктория, наконец опускаясь на край стула. Она переплела ноги, уставившись в стену напротив, будто там был записан её следующий диалог. — Мы знакомы очень давно, Макс. Куда дольше, чем ты с ним. Ты — лишь ещё одна шишка в нашей общей... истории.       — Боже, спасибо за лестную характеристику, — сказала Макс. Она медленно села на край кровати, скрестив руки на груди и стараясь не задеть повязку, всё ещё тугой корсетом обёрнутую вокруг торса.       Она вспомнила, что говорил ей Нейтан во время их первой поездки в парк, когда старые фотографии из его бардачка неловко высыпались ей на колени. «А потом появляешься ты, кому плевать вообще на всех и вся, и у неё возникает ощущение, что ты мнишь себя лучше неё». С синяками, не до конца сошедшими с лица, со шрамом, горящим под повязкой, двигаясь так медленно и осторожно, как только позволяли обезболивающие, она с горьким недоумением думала, как кто-то вообще мог приписать ей это высокомерие.       — Суть, — добавила Виктория громче, будто набираясь смелости, — в том, что ты этого не заслуживала. — Она скривилась, глядя в стену, словно признание причиняло ей физическую боль. — Что этот урод сделал, — уточнила она, когда Макс уже собралась говорить. — Или, ну, вообще ничего из этого. Ничего из того, что случилось.       Макс вспомнила, как её ноутбук медленно тонул в грязной воде фонтана, ослепительную вспышку камеры Виктории, когда та снимала её, пробирающуюся через пьяную толпу на той злополучной вечеринке. Она вспомнила её отточенные, ядовитые оскорбления, что сыпались как град, стоило ей лишь оказаться в поле зрения.       — То есть, и того, что делала ты? — она горько ухмыльнулась. — Или это не касается её величество, президента клуба? Твои действия ничего не значили?       — Не следовало, — протянула Виктория, и её голос на секунду дрогнул. — Это не должно было... значить. Прости. — Она вздохнула, и этот звук был полон непривычной для неё усталости. — Ты всегда была... лучше этого. Ты же это понимаешь, да? Тебе не нужен был тот жалкий задрот, чтобы тебе это говорить. Ты проходила мимо всех, и было ощущение, что тебе просто плевать на всё это цирковое представление. А я... — она замолчала, подбирая слова. — Я просто хотела сбить с тебя эту... спесь. Эту тихую уверенность.       — Это не делает твои поступки правильными, — настаивала Макс. Часть её яростно хотела швырнуть в неё этой дурацкой вазой, выкричать в лицо всё, что Виктория годами швыряла в неё — все насмешки, все унижения. Но когда та на мгновение, почти случайно, поймала её взгляд, Макс увидела в нём нечто новое — извинение. Робкое, неумелое и до смерти напуганное. Её поразило, как редко она видела это в Уоррене. Как даже сломанный, прикованный к больничной койке, он, казалось, боялся лишь собственной участи, а не чужой боли. Никакого раскаяния. Никогда.       В отражении глаз Виктории она увидела себя — сидящую слишком прямо, со сжатыми губами и гневом, пульсирующим в висках. С неё уже хватит пролитой боли. Хватит. — Это не значит, что ты имеешь власть решать, чью жизнь стоит усложнить, — продолжила она, и голос её стал тише, но твёрже. — Просто потому, что тебе легко даются друзья, толпа поклонников, победы... это не даёт тебе права пытаться разрушать тех, кому это даётся не так легко.       Виктория фыркнула, но в этом звуке не было прежней надменности. — Это нелегко.       — Мне — тоже, — парировала Макс. — Никогда не было. Каждый день в Блэквелле с самого начала был кошмаром. И все благодаря тебе, президент!       Виктория снова вздохнула, её взгляд упал на подсолнухи. — Экспрезидент, — наконец выдохнула она. — В этом году я сложила полномочия. — Она потянулась, понюхала один из цветков и переставила вазу на пару сантиметров, чтобы скупой больничный солнечный свет падал на лепестки под правильным углом. — Подсолнухи отвратительны. Наивные и кричащие.       — Ага, — сказала Макс, решая не напоминать ей, что неважно, куда их ставить, если она вот-вот уйдёт и оставит этот номер пустым.       — Извини, — сказала Виктория, всё ещё глядя на цветы, а не на неё. — Мне следовало купить тебе что-то другое. Флорист сказал, что подсолнухи — это дружелюбно, поднимает настроение и... ну, это же больница. Тут, наверное, депрессивно.       Макс скупо, по углам губ, улыбнулась. В этом было что-то настолько неуклюжее и человечное.       — Увидимся в школе, — бросила Виктория, когда повозилась с цветами достаточно долго, чтобы несколько лепестков поникли. Звук её каблуков мягко, почти неслышно, отозвался в пустом коридоре.       — Откуда это? — спросил отец Макс, Райан, когда забирал у медсестры папку с документами на выписку. Он показал подбородком на ярко-жёлтые подсолнухи.       — Девочка из школы, — ответила Макс, натягивая куртку. Она попыталась взять свою сумку, но Райан был проворнее и уже перекинул ремень через своё плечо.       Он взял и вазу, насвистывая, разглядывая затейливую, явно дорогую резьбу на хрустале. — Знатный подарок, — заметил он, поднимая бровь. — Она что, ограбила похоронное бюро? Или собирается тебя добить?       — Ну, если да, то она была не слишком оптимистична насчёт моего отъезда, — фыркнула Макс.       Райан усмехнулся и покачал головой, зажимая папку с документами под мышкой. — Тогда я бы проследил, чтобы вазу ей вернули. При условии, что ты будешь вечно её преследовать по коридорам, конечно, в отместку.       — Не-а, — сказала Макс, делая первый шаг к выходу из палаты. — Я была бы слишком занята исследованием своих новых призрачных сил. Надо же оправдывать репутацию.       — Главное, чтобы навещала старого отца, — он подмигнул ей, придерживая дверь.       — Договорились, — сказала она и дала ему пять, пока он ловко перехватывал вазу в другой руке, и они вместе вышли в коридор, оставляя позади больничную палату и всё, что с ней связано.

***

      — Итак, суд состоялся на прошлой неделе. Хочешь об этом поговорить?       Дневник Макс лежал между ними на столе, как немой свидетель всех её страхов. Доктор Уайт перелистнула страницу, и тихий шелест бумаги нарушил тишину. Лёгкий стук ручки по столешнице отсчитывал секунды, пока Макс обдумывала вопрос. — О какой его части? — наконец выдавила она.       — О любой.       Пальцы Макс сжимали кота-неваляшку. Его стеклянные глаза качались туда-сюда, гипнотизируя. Этот ритмичный маятник вернул её в гараж Джефферсона, к тем часам с кошачьими глазами, что она видела бесчисленное количество раз. Они мерно покачивались с каждым тиканьем, словно гипнотизируя жертв. Вспомнилась и дверь — та, что, должно быть, скрывалась под запылённым ковром в углу. Саму дверь она не разглядела, но зато видела фотографии из-за неё. Шеренгу девушек. Бесконечный парад.       — Ты чувствуешь себя в большей безопасности, зная, что они оба за решёткой? Испытываешь облегчение? Или, может, чувство вины? В такие моменты нормально ощущать полную путаницу, особенно учитывая твою былую близость с Уорреном.       — Не знаю, — тихо призналась Макс. — Всё сразу. Вину — за то, что не разглядела подвоха раньше. — Кот-неваляшка выскользнул из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Наклонившись, чтобы поднять его, она прошептала: — Он твердил, что я нуждаюсь в нём. Какая же я была дура.       — Это не так, Макс. Люди, склонные к манипуляциям, часто ищут власти. Им необходим контроль, ощущение собственной незаменимости. Он хотел, чтобы ты верила, что он — единственный, кому можно доверять, и шёл к этой цели любыми путями. — Ручка доктора Уайт ещё раз отстучала по обложке дневника, прежде чем та захлопнула его. — Даже если для этого приходилось лгать. Особенно если для этого приходилось лгать.       Макс медленно выдохнула. — Я знаю.       — Его хорошие стороны не искупают того зла, что он совершил.       Игрушечный кот снова выскользнул у неё из рук. На этот раз она поставила его обратно на стол. Глупая ухмылка на его морде казалась теперь зловещей. — Все эти девушки, — прошептала она, и перед глазами снова поплыли фотографии, папки, улики с суда. Бесконечная вереница девушек, уходящая в прошлое ещё до её рождения. Разрезанные, выпотрошенные, сшитые обратно. Их кожа натянута и блестит, как восковая, застыв в неестественных, жутких позах. — Таксидермические проекты из людей.       Она не могла представить руки Уоррена, вынимающие внутренности, наполняющие тела химикатами, сшивающие разрезы. Но он это делал. Желудок сжался в тугой узел, и она инстинктивно нащупала рядом мусорную корзину, едва не промахнувшись.       — Теперь лучше? — мягко спросила доктор Уайт.       Макс лишь слегка кивнула.       — Что насчёт снов? — продолжила доктор, когда Макс откинулась на спинку кресла, а её дыхание немного выровнялось.       Взгляд Макс снова упал на дневник, лежащий между ними, как пропасть. — Лучше. Теперь, когда я могу их… расшифровать. — Она понимала, что призраки этих тел будут преследовать её ещё лет десять, но, по крайней мере, теперь они оставались лишь призраками.       — Со временем их станет меньше. Сны — это способ нашей психики переработать травму, — объяснила доктор Уайт.       — Я знаю, — голос Макс дрогнул, а желудок снова свело от воспоминания. Почти месяц назад те же самые слова говорил ей Уоррен.       — И посмотри, как много ты уже проработала, — голос доктора Уайт прозвучал твёрже. — Я горжусь тобой, малышка. Уверена, твои родители и друзья — тоже.       Макс подумала о Хлое. Год назад она не смогла бы этого сказать. В памяти всплыли недавние визиты: крепость из одеял, подгоревшее печенье, смех. Они с Хлоей помогали Кейт переставлять мебель в комнате. А снаружи, у мусорных баков, темнели коробки с вещами Уоррена. На её губах дрогнула слабая улыбка. Она подобрала дневник, перелистнула несколько страниц и швырнула его обратно в сумку.       — Но предстоит ещё долгий путь.       — На всё нужно время.       Макс перекинула сумку через плечо и поднялась. За дверью её уже ждал Нейтан, лениво крутивший связку ключей на пальце.       — Готова? — он кивнул доктору Уайт в ответ на её прощальный взмах. — Кажется, я нашёл то самое место. Ничем не лучше прошлого, но, чёрт возьми, они там делают молочный коктейль со вкусом шоколадных кексов.       Макс скривилась, следуя за ним к его грузовику. — Тебе не кажется, что это уже перебор?       — Что? — он уставился на неё, застыв с рукой на дверной ручке. — Шоколадные кексы, Макс. Это, блять, король всех десертов.       — Скорее уж король несварения желудка. Папа сегодня жарит рёбрышки. Уверен, что не хочешь зайти?       — Я пиздец как сильно ненавижу рёбрышки, — буркнул он, рассеянно почесывая предплечье.       — Не обязательно есть рёбрышки, — пожала плечами Макс.       — Может, позже. А пока я таки возьму этот коктейль.       Она фыркнула и закатила глаза, тёплое чувство разливаясь по груди. — Конечно, возьмёшь.

***

      Она даже не стала заворачивать оставшиеся рёбрышки, просто зажала еще тёплый zip-пакет между ладонями. Улыбка тронула её губы, когда отец заметил этот манёвр. — Приберегаешь для белок? — спросил он, загружая последние тарелки в посудомойку.       — Ну, для одной конкретной белки, — уклончиво ответила она.       — Сильно не задерживайся, — напомнил он, и в его голосе зазвучала знакомая нота. — Ровно в десять. Или я выеду с клаксоном, чтобы отпугнуть хищников.       Макс фыркнула, но рассмеялась. — Не беспокойся. Ничьи уши сегодня не пострадают.       — Не уверен. На вид рёбрышки — что надо.       Она сделала вид, что не заметила лёгкую тревогу в уголках его глаз, и снова улыбнулась, уже на пороге. — В десять, — твёрдо пообещала она.       На месте.       Сообщение вспыхнуло на экране, как беззвучный маячок. Макс поспешила мимо дома. В окне их спальни горел свет — мама ещё не спала, и этот тёплый квадрат в темноте был молчаливым пожеланием спокойной ночи.       — Держи, — сказала она, швырнув пакет с рёбрышками на колени Нейтану. — Скорми белкам, если не хочешь. Мы сделали слишком много.       Он с недоумением посмотрел на пакет, потом коротко рассмеялся и перебросил его на заднее сиденье. — Я, вообще-то, ненавижу рёбрышки, — напомнил он, заводя двигатель.       — Ну, так отдай сюда, я их первым же зверям выброшу.       — Уверен, нормальные белки мясо не едят, — отрезал он, но даже не потянулся вернуть добычу.       — Может, тут водятся мутанты.       — Ну, если увидишь такую — дай знать, — фыркнул он, включая передачу.       Дорога, по которой они ехали, была до боли знакомой — от аккуратных окраин к заброшенному складу на отшибе. Граффити всё ещё красовалось на ржавой стене, высокое и притягательное: множество диких зверей, которые издали складывались в гигантскую бабочку. Они шли осторожно, отшвыривая ногами обломки кирпичей и щепки.       — Когда-нибудь эту развалюху снесут, — констатировал Нейтан, оглядывая руины.       — Может быть, — согласилась Макс, переступая через обвалившийся кусок пола. — И тогда мы найдём другое место.       — Ага, — просто сказал он. Его пальцы медленно приблизились к её, нашли их и переплелись в тёплом, уверенном замке.       Она сама потянулась к нему, чтобы поцеловать, и он замер, когда их губы встретились. Никто не отстранился.       Раньше, когда она могла перематывать время, существовал миг прямо перед тем, как оно устремлялось вспять — момент, когда оно застревало в её пальцах, недвижимое, но пульсирующее, словно живой портрет в её ладонях. Именно это она чувствовала сейчас в его поцелуе, прямо перед тем, как время устремилось вперёд — секунды, пропитанные медленным, почти ленивым движением его губ. Момент, который медленно разворачивался, жил и дышал только между ними.       Капля дождя, тяжёлая и прохладная, упала ей на руку, заставив вздрогнуть. Небо нависло над ними, тяжёлое и низкое, налитое обещанием ливня.       — Поехали обратно? — пробормотал он её губы, с неохотой отстраняясь, чтобы нащупать ключи в кармане.       — Ага, секунду, — выдохнула она.       Макс прислонилась к дверному проёму, и старые доски жалобно скрипнули у неё за спиной. Давным-давно здесь была дверь, но теперь остались лишь искривлённые, разбухшие от времени и непогоды доски. Она провела кончиками пальцев по шершавой балке, уворачиваясь от торчащих заноз, словно прикасаясь к шрамам. Потом оттолкнулась, ловя на лицо ещё одну пронзительную каплю, и направилась к грузовику, чтобы забраться внутрь.       Дверь захлопнулась за ней, оставив снаружи лишь нарастающий шёпот надвигающегося дождя.