Глава XIX
7 октября 2025 г., 21:41
Макс поняла, что начался дождь, лишь когда тяжёлые, холодные капли впились в её кожу, словно иголки. Голова раскалывалась, пульсируя болью, которая отдавалась в висках ровным, навязчивым стуком. Собрав всю волю в кулак, она с усилием поднялась в сидячее положение. Это была не земля у прачечной. Она снова была на проклятой школьной крыше. Поднимаясь на ноги, она почувствовала, как неведомая сила тянет её к краю, а носки сами наползли на бетонный выступ.
Чья-то рука вцепилась в её плечо и грубо оттащила назад. Макс обернулась и увидела рядом то ли женщину, то ли существо — спутанные волосы скрывали лицо, сбившись в отвратительное крысиное гнездо. Её руки были в грязи и запёкшейся крови, а кожа была мертвенно-белой, словно обнажённые кости под ней. — Ты хочешь прыгнуть? — существо откинуло волосы, и Макс увидела мутные, бездонные глаза, чьи голубые зрачки медленно угасали, будто с трудом пробуждаясь ото сна. Широкий прорезь рта сшивалась в губы, которые обретали форму и цвет, наполняясь розовой, свежей кровью.
— Что ты такое? — выдохнула Макс, отступая. Сердце бешено колотилось где-то в горле. — Кто ты?
Женщина улыбнулась, и на её почти человеческом лице это выражение казалось одиноким и потерянным. — Ты хочешь прыгнуть? — повторила она тем же безжизненным тоном.
— Нет, — ответила Макс.
Мир вокруг рухнул в хаос. Здания качались и складывались, будто были сотканы из воздуха, а не из металла и камня. Небо затянуло свинцовой серостью; даже деревья казались серыми и безжизненными, их ветви были скручены и падали на землю. Сама земля исчезла. Внизу, под ногами, зияла лишь абсолютная, всепоглощающая тьма.
— А если бы ты могла летать? — теперь рядом с ней стоял Нейтан. Он смотрел на небо, провожая взглядом одинокую чайку. Птица внезапно вспыхнула алым пламенем и осыпалась пеплом в поджидавшую их внизу темноту.
— Летать... это слишком, — услышала собственный голос Макс. Тёплый пепел оседал на её коже, и когда она пыталась стряхнуть его, на руках оставались лишь веснушки, проступившие сквозь грязь.
— Полёт очень похож на падение, — Нейтан повернулся к ней. На его лице играла отстранённая улыбка. — Все мы когда-нибудь упадем. — Он бросил ей последнюю ухмылку и опрокинулся за край, исчезнув ещё до того, как успел начать падение.
Макс вскрикнула, инстинктивно хватая воздух рядом. Она едва не рухнула следом. Ещё один крик — и тьма внизу бесшумно проглотила звук. — Это не по-настоящему, — тряся головой, бормотала она, отступая от края. — Всё это нереально.
Женщина просто смотрела на неё, не моргая. — Ты хочешь прыгнуть? — раздался тот же безжалостный вопрос.
— Где он? — крикнула Макс, чувствуя, как по щекам текут слёзы.
— Макс. — Она услышала его голос, но не могла определить, откуда он доносится.
— Ты хочешь прыгнуть? — женщина была неумолима.
— Я не могу, — прошептала Макс, отступая ещё дальше.
— Я тебе нужен. — Голос Уоррена всплыл из темноты, словно спасательный круг. — Мы нужны друг другу. Так что просто спустись, ладно? Спустись, и мы забудем всё это.
— Я не могу, — повторила Макс, ощущая, как всё вокруг превращается в огонь и тьму. — Это нереально. Я не могу прыгнуть и не могу убежать. Я могу проснуться?
— А ты хочешь? — спросила женщина.
Макс моргнула, разглядывая её застывшее выражение. Её лицо казалось ненастоящим — будто нарисованной маской, временной, кривой заменой.
Макс снова покачала головой. — Нет, — протяжно сказала она. — Нет. Потому что если бы я не отматывала время, то зачем бы я сделала это? Зачем мне это?
Голубые глаза женщины смотрели на неё с безмолвным любопытством.
Макс наклонила голову, пытаясь разглядеть плотность её конечностей, реальность черт.
Женщина в точности повторила её движение — тот же наклон, лёгкое приоткрытие губ.
— Кто ты? — снова спросила Макс, и женщина зеркально отразила её слова, а затем вздохнула — так же, как и она.
Макс сделала шаг вперёд — женщина тоже. Их ноги соприкоснулись. Макс посмотрела вниз и увидела две пары кед, подняла глаза — и женщина провела рукой перед лицом, оставляя за собой её собственное, точное отражение. Макс смотрела в пульсирующую темноту внизу, будто что-то звало её оттуда.
— Ты не можешь отматывать.
Перед ней было её же лицо, но состарившееся, измождённое. Глаза воспалённые, с жёлтой поволокой, словно видевшие куда больше, чем всё остальное тело. Засохшая кровь покрывала руки, впиваясь в сгибы локтей, как тёмные реки на карте страданий.
— Кто ты? — снова выдохнула Макс, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— А как думаешь? — бросила ей вызов другая Макс, и в её голосе звучала ядовитая усмешка. — Здесь всего один настоящий демон, Макс.
Лужа крови растекалась между их ног, медленно и неумолимо расширяясь. Глубокая, разрывающая боль пронзила живот, и мысли снова столкнулись в вихре. Она не помнила, где была мгновение назад, но знала — что-то подгоняет её вперёд. Что времени на вопросы и разговоры почти не осталось. И что-то в глазах другой Макс подтверждало это. Но она всё ещё медлила — будто знала, что некоторые ответы должны быть озвучены.
— Не можешь отмотать? Или не смогла? — спросила Макс. Она даже не могла удержать в голове изначальную линию времени. Хлоя мертва. Рейчел в Проявочной. Джефферсон. Уоррен. Четыре сломанные кошачьи лапы.
Ты хочешь прыгнуть?
Да.
Ответ вырвался из неё — отчаянный, надломленный, сырой. Потому что то, что внизу, было правдой, укрытой окружающей тьмой, и она не столько прыгала, сколько... возвращалась.
— Я думала, что спасаю её, — прошептала Макс. Во рту стоял медный привкус крови. — Все те разы, когда я возвращалась для Хлои. Я спасала её. Но если она всё это время была здесь, то зачем я возвращалась?
Другая Макс улыбнулась — печально, терпеливо. Словно знала, что Макс спросит именно это. Словно задавала этот вопрос раньше. Словно ответы, что ждали её теперь, она слышала тысячу раз.
Капля крови выступила в уголке глаза другой Макс. Она смыла её морганием, и алая слеза скатилась по щеке. Она вздохнула, опускаясь на землю рядом. Всё в ней хрустнуло и щёлкнуло, будто старые кости. Она уронила руки на колени и согнулась над ними, будто даже это требовало невероятных усилий.
— Ты строишь миры, Макс. Миры, которые кажутся тебе безопасными. Но что-то всегда просачивается сквозь трещины. И ты пытаешься это изменить. И тогда проваливается что-то ещё. И так продолжается, снова и снова, пока всё не растянется, не порвётся и не развалится.
— Что, чёрт возьми, мне делать? Я могу вернуться снова? — Макс отчаянно хотела схватить женщину и трясти её, заставить её слова упасть перед ней гирями, что удержат на месте и всё объяснят. Её руки дрожали так сильно, что она не могла их унять.
Женщина схватила её руки своими, и дрожь постепенно утихла. — Ты не можешь вернуться, Макс. Тебе придётся броситься вперёд. Связать всё воедино, найти в этом смысл.
— Смысл в чём? — прошептала Макс, разглядывая женщину перед собой — древние глаза, что теперь истекали кровью, узловатые суставы пальцев, сжимающих её руки, глубокие морщины вокруг рта. — Что осталось?
Женщина улыбнулась, и с кровью, обрамляющей губы, это выглядело ужасающе.
— Была причина, по которой ты продолжала возвращаться. Теперь пришло время прыгнуть.
Пламя окружило их, жаркое и всепожирающее. И когда она отпустила её руки, первые языки огня охватили руки другой Макс, её лицо, а затем поглотили целиком. Та растворилась в огне, который затем сжался и подобрался к настоящей Макс. Она задалась вопросом, сколько раз она отматывала, сколько раз видела сны, сколько миров построила. Сколько всего повидали эти пожелтевшие глаза перед ней. Они выглядели старее самого времени. Огонь подбирался ближе, выжигая воздух.
Внизу темнота пульсировала быстрее, словно живое сердце. Она различала что-то в центре — дверь, возможно. Плющ тянулся вверх, обвивая ручку, прорастая сквозь щели. Но она знала — дверь откроется, когда она повернёт ручку, как бы та ни сопротивлялась. Медленно всё сплеталось воедино. Переулок и Уоррен. Мир, в котором она прожила последний месяц — реальнее других, единственно реальный, — хотя она и переписала худшие части, переставила их местами. Прикрыла плющом. И оставшаяся Макс чувствовала, как падает с крыши, пробиваясь сквозь дверь перед собой. Дверь, которую исказило и забросило слишком давно. Воздух, что мчался навстречу, оглушительно кричал.
Смутно она почувствовала удар чего-то твёрдого под ногами, вкус крови во рту, мир, что кружился в море красного и синего. Она слышала, как кто-то стонал рядом. Чья-то нога лежала на её — тяжёлая, недвижимая.
— Что-нибудь из этого было реальным? — бормотала она. Голова чувствовала одновременно жар и леденящий холод. Она чувствовала, как пот стекал с кожи, а судороги сотрясали тело.
Тёплая рука сжала её, мягко, но уверенно. — Держись, — сказал голос рядом. Он был почти похож на Нейтана. Она чувствовала, как тьма снова подползает, окутывая её.
— Держись, — повторила Макс, уже почти не осознавая смысла слов.
В ответ — лишь тишина, густая и бездонная.
***
Так всё и началось. Пронзительный школьный звонок завис в воздухе, заставив Макс вздрогнуть и очнуться от грёз за партой. Толпа учеников хлынула в коридор, проносясь мимо, словно она была призраком — невидимой и неосязаемой. Никто не извинялся, врезаясь в её плечо. Никто не удостаивал её и взглядом, когда её рюкзак с грохотом падал на пол. Обрывки чужих разговоров, смехов и сплетен сплетались вокруг в оглушительный хор. Она отступала, прижимаясь к шкафчикам, пробиралась через коридор к главному входу, где тёплый воздух снаружи безошибочно говорил лишь об одном — август. Кейт прошла мимо, оживлённо беседуя с другой девушкой. Её взгляд скользнул по Макс без малейшей искры узнавания. Макс с размаху столкнулась с кем-то, и та вскрикнула от неожиданности. — Прости, — пробормотала она, оборачиваясь и встречая ледяной, презрительный взгляд Виктории. — Смотри под ноги, неуклюжая, — прошипела та, обходя Макс так, словно та была прокажённой. За ней, тенью, следовал Нейтан, перекинув руку ей через плечи. Его взгляд скользнул по Макс, и его лицо осталось абсолютно бесстрастным, холодным. Затем он отвернулся, громко рассмеявшись чему-то сказанному Викторией. — Не обращай на них внимания, — раздался чей-то голос совсем рядом. Макс вздрогнула так сильно, что снова уронила рюкзак. Уоррен поднял его и протянул ей с лёгкой, смущённой улыбкой. Она замешкалась, прежде чем снова надеть его на плечо. И сама не поняла как, её губы дрогнули в ответной, робкой улыбке. — Спасибо. — Макс, да? Кажется, ты была в моём классе по истории в прошлом году. Я Уоррен. — Он протянул руку. Она с секунду смотрела на неё, прежде чем осторожно пожать. — Да. Я помню. Ты дружил с Сэм. Спасибо, — она повторила это слово и поморщилась. Избегая его взгляда, она боком протиснулась мимо и направилась в столовую. Столовая всегда казалась Макс слишком огромной — одно гулкое помещение, где столы были сдвинуты в хаотичном порядке для шумных компаний. Эти столы и пустое, зияющее пространство между ними словно проглатывали любого, кто оставался в одиночестве. Всегда кто-то оставался в одиночестве. Макс стояла в очереди, наблюдая, как подносы с безвкусной едой громоздятся друг на друге. Они с оглушительным лязгом стучали о металлический прилавок, и она вздрагивала от каждого звука. Слишком много незнакомцев. Слишком много шума, запертого в телах, которые казались лишь смутно знакомыми. Так же, как и она для них. Мимо проходили лица, застрявшие на этом перекрёстке уже два года. Осталось всего два года, — твердила она себе, как мантру. — Ты будешь курицу? — женщина за раздачей ткнула лопаткой в неаппетитный кусок. Макс посмотрела на курицу, затем на другой вариант, похожий на бледный, унылый салат. В горле встал ком. — Надо было просто принести обед с собой, — девушка позади неё крикнула прямо над её ухом. Другая девушка что-то крикнула в ответ. Лязг нетерпеливых подносов и столовых приборов внезапно нарастал, превращаясь в оглушительный грохот. Комната сжалась, стала тесной и душной, забитой телами, которые толкались в очереди. — Курицу? — женщина спросила снова, и Макс уставилась на еду, пытаясь заставить мозг скомандовать руке просто взять что-нибудь и сдвинуться с мёртвой точки. Подносы позади неё снова подали вперёд, отодвинув её собственный. Она инстинктивно схватилась за него, вызвав цепную реакцию — соседние подносы наехали друг на друга с противным скрежетом. — Эй, двигайся дальше! — крикнул кто-то раздражённо из очереди. Кто-то другой грубо протиснулся перед ней. — Простите, — сказала Макс и отступила, бросив свой поднос. Она резко развернулась и врезалась в кого-то, отправляя его поднос с оглушительным грохотом на пол. Брызги красного желе веером разлетелись по её футболке и лицу. Она дрожащей рукой стала счищать липкую сладость с глаз, чувствуя, как горит от стыда. — Эй, ты в порядке? — Уоррен смотрел на неё, весь в рисе и алых подтёках желе. — Прости, — выдохнула она, уже не в силах говорить, и, опустив голову, пробилась сквозь толпу. Выход из столовой манил так близко, казалось, стоит только пробежать эти несколько метров, отключить шум, уйти от прикосновений чужих рук... Вырвавшись на свободу, она прислонилась к прохладной стене и медленно сползла на пол. Закрыв глаза, она пыталась заглушить лязг вилок о тарелки — этот звук бился у неё в висках. Крики и смехи, спорящие друг с другом за право быть услышанными. — Эй. Она резко открыла глаза. Напротив, у другой стены, стоял Уоррен. В его руке красовался завёрнутый в плёнку сэндвич, а на лице играла та же смущённая улыбка. — Я пришёл с дарами мира. Она покачала головой и снова закрыла глаза, желая лишь одного — раствориться. Она услышала, как он опустился на пол напротив, шелест плёнки, когда он разворачивал сэндвич. — Первый день — всегда жесть. Снова вливаться в это безумие... Дома-то, наверное, тихо и спокойно? Макс промолчала, но тихо вздохнула. Ладони, прижатые к холодному полу, казались единственной точкой опоры в этом качающемся мире. Шум из столовой стал приглушённым гулом, изредка прорываемым лязгом тарелок. — Я так и не могу к этому привыкнуть, — пробормотала она в пол, сама удивившись своей откровенности. Он ловко подбросил второй сэндвич, и она инстинктивно поймала его, снова открыв глаза. — Не парься, — сказал Уоррен. — Здесь, снаружи, всё равно лучше. Они ели в тишине. Уоррен развалился напротив, а она сидела, поджав ноги, прислонившись спиной к стене. Это было странное убежище — крошечный островок спокойствия в океане школьного хаоса. Их единственным разговором был шелест обёртки. Он был ей не нужен — ни эта компания, ни даже еда — но она не могла отрицать, что это было... почти приятно. Как лучик солнца в промозглый день. Неожиданно желанно. На следующий день, когда она за пять минут до конца урока уже в сотый раз решала, выдержит ли она сегодня столовую, Уоррен поджидал её в коридоре, с двумя сэндвичами в руках. Он улыбался во весь рот. — Ну что, пошли на наше место? — спросил он. Она склонила голову набок, и на её губах дрогнула своя, ответная улыбка. — Ага, давай. Они устроились у своих стен, словно два заговорщика, почти забыв о шумном аде столовой позади. — Знаешь, я мог бы привыкнуть к такому, — сказал он между укусами, стряхивая крошки с колен. — Кто-нибудь нас всё же отчитает, рано или поздно, — ответила она, но в её голосе не было тревоги. Время в их коридорном убежище текло иначе. Она знала, что это не может длиться вечно, и не ждала этого. Ей не нужен был кто-то, кто будет приносить ей сэндвичи и напоминать, что мир иногда слишком велик и подавляющ. Но Уоррен не делал этого. Он просто был рядом. Она помнила несколько человек, с которыми его видела. Сэм и Кейт, в основном. А потом только Кейт. Чаще всего он был так же одинок, как и она. Она задавалась вопросом, сидел ли он когда-нибудь один в этом же коридоре до неё. И как часто. — Парочка матёрых правонарушителей, околачивающихся в запретной зоне, — он фыркнул, прикрывая лицо сэндвичем. — Да, нас точно ждёт суровая кара. Она оторвала корочку и принялась скручивать её в спираль на ладони. — Ну, пока не выгнали, — заметила она, и на её лице расцвела настоящая, лёгкая улыбка.***
— Макс. — Не надо, — её голос утонул в подушке, став глухим и отстранённым. Она вжалась в неё сильнее, словно пыталась исчезнуть. — Я не хочу это обсуждать. — Макс, — он не отступал, его голос прозвучал твёрже. Он лёг рядом, и она почувствовала на себе его взгляд, тяжёлый и настойчивый. — Не слушай Викторию. Ты не чудачка. И ты не умрёшь в одиночестве. Она просто пускает ядовитую слюну, сама не зная, о чём болтает. — Я сказала, не хочу об этом, — выдохнула она, сжимая край наволочки. — Макс. — Его пальцы коснулись её подбородка, заставив вздрогнуть. Он мягко, но неумолимо развернул её лицо к себе. — Ты вообще видишь, какая ты потрясающая? Она широко раскрыла глаза, в них плескалась паника, и тут же попыталась вырваться. — Это не то, о чём... — А для меня — ты именно такая, — его голос опустился до шёпота, став тёплым и плотным, как бархат. Он не отпускал её подбородок, придвигаясь ближе, сокращая дистанцию до ничтожной. — Какая разница, что они там мыслят своими пустыми головами? Они — ничто. Фотоклуб. Та единственная дверь, в которую она попыталась постучаться, захлопнулась у неё перед носом. Достаточно было появиться Виктории, чтобы взять всё под свой ядовитый контроль. — Если у тебя нет своей камеры, даже не позорься здесь, — бросила та, сверкая новеньким значком президента клуба. Макс была уверена, что та просто запугала всех, чтобы те проголосовали за неё. Никто не сделал бы этого добровольно. Хотя... она видела, как некоторые смотрели на Викторию — с обожанием, со страхом. Возможно, они и правда за неё проголосовали. — Прости, Макс, — голос матери звучал устало и безнадёжно. — Сейчас мы не можем потянуть камеру. Может, поищешь что-то в комиссионках? Или... попробуем в следующем году. Она не представляла, как сможет смотреть в лицо этому миру без камеры в руках — без этой спасительной буферной зоны, отделяющей её от всех остальных. С Уорреном этот щит был не нужен. С ним всё было до странности легко — так, как, казалось, не должно было быть. Порой возникало чувство, будто Уоррен говорит просто чтобы заполнить тишину, забить паузы ненужными словами. А иногда — будто его фразы были тёплым одеялом, которое он набрасывал на неё, чтобы укрыть от любого сквозняка жизни. И вот он оказался так близко, что его дыхание смешалось с её прерывистым выдохом. Его глаза, спокойные и ясные, держали её в плену, не позволяя отвести взгляд. И прежде чем она успела осознать, сблизиться ли им ещё или отпрянуть, его губы коснулись её губ. Мягко. Легко. Почти невесомо, словно падающее перо. Затем он откатился назад и сел на край кровати с таким видом, будто только что просто поправил подушку. Она дёрнулась прочь, будто обожжённая, и тыльной стороной ладони потерла губы, пытаясь стереть и само прикосновение, и его внезапность. Уоррен же, казалось, ничего не заметил. Ни её шок, ни её жест. Он сложил руки за головой и облокотился на изголовье, приняв позу полного покоя. Его взгляд скользнул по ней сверху вниз, и на его губах застыла та же, неизменная, мягкая улыбка. — Не слушай их, — повторил он, словно ничего особенного не произошло. Словно он не перешёл только что грань, о которой она даже не была готова подумать.***
Макс прислонилась к шершавой стене гаража Уоррена, снова глянула на экран телефона и покачала головой. — Если мы опоздаем, в этот раз виноват будешь только ты, — бросила она в полумрак открытого гаража, где копошилась знакомая фигура. — Это не я пять раз перепроверяла, выключен ли утюг. — Ладно, ладно, — донёсся оттуда голос, приглушённый металлом и хламом. — Ещё секундочку, почти всё. Она увидела, как он наконец появился в проёме двери, смахнул со лба выбившуюся прядь и направился к ней, по пути бегло ощупав карманы в поисках ключей. — Музей работает до пяти. Мы успеем, я сто раз проверял. — Не я же буду хныкать всю дорогу домой, если пропустим последний сеанс, — парировала она, поднимая бровь. — Будешь, когда увидишь афишу. Там, между прочим, целая экспозиция по «Планете обезьян», — он ухмыльнулся, подходя так близко, что она почувствовала запах бензина и старой бумаги, который всегда витал вокруг него. — М-хм, — промычала она с недоверчивой усмешкой, но её взгляд скользнул за его спину, и выражение лица мгновенно сменилось на вежливо-учтивое. — Здравствуйте, мистер Джефферсон. Учитель стоял в тени гаража, держа в руках картонную коробку. Его улыбка была ровной и предсказуемой. — Добрый день, Макс. Полагаю, увидимся на дополнительном занятии в следующую субботу? — Он перевёл взгляд на Уоррена, и тот лишь коротко кивнул, избегая зрительного контакта. Уоррен, воспользовавшись моментом, ловко выхватил у Макс телефон и сам проверил время. — Да, мы успеем, — пробормотал он, возвращая аппарат, и его пальцы на секунду задели её ладонь. — Я до сих пор считаю это чертовски странным, — не унималась она, пока они шли к его видавшей виды машине. — Что ты, в общем-то, тусуешься с нашим учителем. В его гараже. — Он сам делает проявитель для фотографий, — Уоррен пожал плечами, отводя взгляд. — Люди могут быть хороши во множестве вещей, знаешь ли. Мы уже годы делаем разные... проекты. Ничего особенного, правда. — Что, вы что ли, в подвале вместе проявитель варите? — она фыркнула, но на этот раз он не поддержал её смех. Его улыбка стала напряжённой, натянутой, как струна. — Нет, это скорее... анатомия. Всё равно тебе это неинтересно. — Всё равно странно, — настаивала она, подлавливая его взгляд. — Но, полагаю, ты всегда был любимчиком учителей. — Она потянулась, чтобы взъерошить его волосы, но он ловко увернулся, и её пальцы схватили воздух. — Эй, а что плохого в том, чтобы быть любимчиком? Увидишь на последнем курсе, когда придётся униженно выпрашивать рекомендации для колледжа. Вот тогда не приходи ко мне плакаться. — Просто пытаюсь представить, как ты там, в очках и с умным видом, расставляешь скелеты с мистером Джефферсоном, — она зажмурилась, — а в голове вместо этого только Гамлет, который кричит на Йорика на переднем плане. Улыбка Уоррена не просто стала напряжённой — она исказилась, став скорее гримасой. Он резко дёрнул головой, словно сбрасывая навязчивый образ. — Давай уже просто поедем, ладно? — бросил он через плечо, уже открывая водительскую дверь. В его голосе прозвучала нехарактерная резкая нота, заставившая Макс на секунду замереть.***
Макс вцепилась в края картонной коробки, безуспешно пытаясь прижать её к себе так, чтобы содержимое перестало греметь. С каждым её шагом изнутри доносился зловещий лязг и звон стекла, и ей на мгновение померещилось, как хрупкое лабораторное оборудование разбивается вдребезги у неё на глазах. — Уоррен! — её голос прозвучал резче, чем она планировала, разрезав гул школьного холла. — Это тебе. Миссис Грант велела передать. — У неё даже не спросили, хочет ли она быть посыльной. Просто всунули коробку в руки, потому что, конечно же, она обязательно встретит Уоррена. Порой ей казалось, что их связали невидимой нитью — что её уже не воспринимают иначе, как в связке с ним. Пальцы её сжали картон так, что он смялся, а коробка в ответ угрожающе лязгнула. Уоррен стоял в конце коридора у шкафчиков, и лишь когда он отступил на шаг, она разглядела, что он прислонился к чужому — к девчачьему, с наклейками и зеркальцем. Сама хозяйка шкафчика стояла рядом с раскрасневшимися щеками, улыбаясь ему так, что, казалось, вот-вот вспыхнет. Услышав голос Макс, она покраснела ещё пуще. Уоррен обернулся, и его собственная, непринуждённая улыбка на мгновение дрогнула, сменившись на что-то более тёплое, но и более натянутое. — Привет. Это для меня? — Уж точно не для меня, — парировала Макс, скользнув оценивающим взглядом по незнакомке. — Увидимся позже, — пробормотала та, едва слышно. Она с грохотом захлопнула дверцу и почти пулей вылетела из коридора. Макс не спешила передавать коробку. Она застыла, и лишь когда Уоррен сам аккуратно извлёк её из её оцепеневших пальцев, она встрепенулась. — Что-то не так? — спросил он, водружая ношу на ближайшую тумбу. — Нет, — она пожала плечами, всё ещё глядя вслед таинственной незнакомке. — Так... кино на вечер ещё в силе? Его улыбка медленно угасла, стоило ему разглядеть выражение её лица. — Заеду за тобой в пять? — переспросил он, скорее утверждая, чем спрашивая. — Звучит неплохо, — она отворачивается, сунув руку в карман за наушниками, и тут же роняет их на грязный пол. Нагибаясь, чтобы поднять, она видит, как его рука оказывается быстрее. Он протягивает ей наушники, и в уголках его губ залегает та самая напряжённая складка, которая появляется, когда он о чём-то беспокоится. — Ты в порядке? — снова спрашивает он, и в его голосе звучит неподдельная тревога. — Да, всё отлично. Кажется, не разбились, — она размахивает наушниками перед его лицом, пытаясь сунуть их в уши, но он мягко, но настойчиво хватает её за запястье, останавливая. — Она просто подруга, — выпаливает он, и слова звучат торопливо, почти панически. Макс чувствует, как по её щекам разливается предательский жар, и яростно трясёт головой. Дело не в том, что она не верит ему — хотя чёрвячок сомнения уже точит изнутри, — а в том, что он счёл нужным это объяснять. Будто между ними и вправду есть что-то, что даёт ей право ревновать. — Всё нормально, Уоррен, — говорит она, снова пожимая плечами в напускном безразличии. — Нет, — он отпускает её руку, и складка на его лбу становится глубже. — Не все нормально. Я же вижу. Она выдавливает из себя улыбку и слегка подталкивает его, пытаясь сбить этот серьёзный настрой. Он замирает от её прикосновения, словно обожжённый. — Ты можешь встречаться с кем захочешь. Я просто... удивилась. Не знаю почему, но не представляла тебя с кем-либо. Вообще. — Я с ней не встречаюсь, — в его голосе впервые зазвучала лёгкая, но отчётливая резкость. — Я не хочу ни с кем встречаться. Я просто... — Он проводит рукой по волосам, сбивая и без того неаккуратную причёску, и тяжело вздыхает, словно сбрасывая груз. — Забудь. Увидимся в пять? — Ага, — её натянутая улыбка медленно таяла, не в силах противостоять его искреннему смятению. — Увидимся в пять.***
Макс натянула одеяло до самых глаз, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. За её спиной громоздилась баррикада из подушек — ненадёжный бастион, возведённый против слишком тесного мира её же комнаты. Фильм шёл уже больше часа, расплываясь перед глазами мельканием кадров, лишённых смысла. Что-то, что выбрал Уоррен — потому что та безвкусная фантастика, на которую они сходили на днях, смутно напомнила ему этот сюжет. Всегда выбирал он. Её комната постепенно превращалась в филиал его вселенной: полки завалены его фильмами и играми, телефон забит его странной музыкой, книжные стеллажи — его потрёпанными фолиантами. Если бы она вымела всё это за порог, комната опустела бы, обнажив голые стены, а она сама почувствовала бы себя скелетом, лишённым не только плоти, но и души. Уоррен прислонился к другой стороне их импровизированной крепости — ненадёжная, дышащая стена между ними. Она чувствовала, как подушки ритмично приподнимаются в такт его дыханию, ощущала шевеление его волос у своей шеи. Она инстинктивно отодвинулась, пытаясь отвоевать хоть дюйм личного пространства, но он снова приблизился — неумолимый, душный, как летний воздух перед грозой. Веки налились свинцом, и она перестала сопротивляться, утопая в мягкой батарее подушек. Сознание уплывало, цепляясь за обрывки диалогов с экрана. И лишь когда она почувствовала жаркое прикосновение губ к своей коже, а кончики пальцев медленно, почти невесомо скользнули по её плечу, её глаза резко распахнулись. — Что ты делаешь? — её голос прозвучал хрипло, пропахший сном и недоверием. — Прости. — Он дёрнулся, словно от удара током, отдернул руку и откатился, суставы его спины издали короткий, сухой хруст. — Кажется, я задремал. — Он прищурился, уставившись в экран, где нечто мясистое и пульсирующее медленно расползалось по полу. — Интересно, а они вообще консультируются с физиками, когда снимают такое?.. Думаешь, это хоть отдалённо похоже на правду? Макс зевнула, притворно-преувеличенно, и отвернулась от него, забирая с собой самую большую подушку. Кожа на шее горела, и ей отчаянно хотелось потереть это место, стереть невидимый след, натянуть одеяло с головой и исчезнуть. — Не знаю. Не думаю, что создатели этого... чего бы это ни было, вообще утруждали себя такими вопросами. — Они всегда утруждаются, — возразил он, но голос его был безжизненным, а сам он тут же умолк. Лоб его покрылся морщинами концентрации, пока он с показным интересом погружался в происходящее на экране, в этот жалкий, прозрачный спектакль.***
Будь это одна Виктория — Макс смогла бы с этим жить. Она даже не припомнила бы дня, когда та не язвила бы в её сторону или не отпускала колкость. Но дело было в остальных. В том эхе смешка, что подхватывало и множило её унижение — может, и смущённого, но от этого не менее предательского. А Виктория стояла перед фонтаном, раскинув руки, как режиссёр, принимающий овации, и наблюдала, как пустой рюкзак Макс жалко болтается на поверхности. Её учебники, конспекты, ноутбук — всё это медленно шло ко дну, словно обломки катастрофы. Уоррен, рыча что-то сквозь зубы, судорожно выхватил ноутбук, едва успев поймать его, прежде чем он скрылся в мутной воде. — Ой-ой-ой. — Что-то на мгновение мелькнуло в глазах Виктории — и Макс на секунду позволила себе надежду, что та осознала, наконец, всю мерзость происходящего. Но этот проблеск тут же погас, сменившись холодным, отточенным торжеством. Виктория ухмыльнулась. Она подцепила промокший рюкзак двумя пальцами, будто труп крысы, и протянула его Макс, с которого струилась вода. — Кажется, ты что-то обронила, — прозвучало сладким, ядовитым тоном. И тогда раздался её смех — звонкий, демонстративный, призывающий остальных присоединиться. Макс уставилась на воду фонтана. На брелок-бабочку, который когда-то был ей дорог, а теперь бессмысленно покачивался на поверхности, его крыло было надломлено. Запасные носки для физкультуры размокли и плавали, как дохлые рыбы. И вот тогда она услышала это — тот самый тихий, приглушённый смешок, который, будь она менее уверена в себе, могла бы списать на шум в собственной голове. Но она была уверена. — Да что с тобой не так?! — рявкнул Уоррен, выхватывая рюкзак у Виктории и почти всовывая его в оцепеневшие руки Макс. Та взяла его, не проронив ни слова, и развернулась. Она даже не потрудилась дослушать, что именно Уоррен кричал ей вслед, его голос тонул в общем гуле. Вместо этого она просто ушла. Шла по тротуару, не чувствуя ног, пока тот не увёл её подальше от этих стен, от этого смеха, от этого фонтана. Пока тротуар не оборвался, упёршись в пыльную обочину. Она шла, пока в ногах оставалась хоть капля сил, пока грудь не разрывалась от воздуха, которого не хватало, чтобы выкричать всё, что копилось внутри.***
Воздух был густым и спёртым, пропахшим ржавчиной и тлением. Вокруг, словно исполинские надгробия, нависали груды хлама. Порыв ветра, резкий и неожиданный, пролетел над свалкой, заставляя искорёженный металл разбитых машин завывать тонко, словно призрак. Повсюду валялись коробки и бесформенные кучи — вещи, от которых люди когда-то с облегчением избавились, решив навсегда оставить в прошлом. Она наклонилась и подняла старую куклу. Время истлело её платье, а фарфор лица потрескался; половина личика была отколота, обнажая пустоту внутри. Она провела пальцем по шершавой, холодной поверхности. Наверное, эта игрушка была старше её бабушки. С внезапным отвращением она швырнула её обратно в кучу мусора. Она всё ещё вглядывалась в груды теней, пытаясь найти хоть что-то знакомое, когда нога её зацепилась за что-то твёрдое, и она с размаху рухнула на землю. То, обо что она споткнулась, впилось ей в ладонь — острое, как шило. Но когда она, вскрикнув, отдернула руку, это была не палка, торчавшая из земли. Это было нечто, напоминающее длинную кость, неестественно белую на фоне чёрной земли. С криком, застрявшим в горле, она отползла прочь, чувствуя, как холодная грязь просачивается сквозь джинсы. Но кучи вокруг выглядели одинаково — угрожающе и безысходно. Свалка раскинулась до самого горизонта, оказавшись куда больше, чем она предполагала. Она вскочила и бросилась бежать, наматывая петляющие круги, пытаясь найти выход, тропу, хоть что-то. Возле старого автомобиля, которого она не помнила, её настиг Уоррен. Он был бледен, его голос сорван от крика. — Ты вообще слышала, как я тебя звал? Чёрт возьми, Макс! Она безучастно посмотрела сквозь него, словно он был ещё одним призраком этого места, и без сил опустилась на колени. — Что случилось? — Он рухнул перед ней на корточки, стараясь поймать её взгляд. — Что ты увидела? — Там... — её палец дёрнулся в сторону глубин свалки, не в ту, куда она смотрела изначально, но она замолчала, встретившись с его взглядом. Его глаза были полны не просто паники — в них читалось какое-то странное, почти лихорадочное понимание. Казалось, он знал, о чём она сейчас скажет. — Что там? — настаивал он, и его взгляд скользнул по земле туда, куда она указала, выискивая что-то конкретное, что-то знакомое. — Ничего, — выдохнула она, снова глядя куда-то мимо его плеча, в пустоту. — Мне показалось, я услышала волка. — Здесь нет волков, — медленно, отчеканивая каждое слово, проговорил Уоррен. Она рассмеялась, но звук вышел коротким и надтреснутым, больше похожим на стон. — Нет, — согласилась она. — Конечно же нет. — Давай выбираться отсюда. — Он схватил её за локоть и почти потащил за собой, почти не оглядываясь, пока вёл к своей машине, припаркованной на краю этого кошмара. — Как ты узнал, где меня искать? — спросила она, когда он распахивал дверь. — Я не знал, — прозвучал сдавленный ответ. Он достал ключи из кармана, и они с лязгом выскользнули из его пальцев, упав в грязь. Его рука отчётливо дрожала, когда он пытался поднять их. — Я последние полчаса носился вокруг, как угорелый. Когда ты не отвечала на звонки... у меня уже начали заканчиваться идеи. — Не похоже было, что прошло полчаса. В последнее время время для неё стало скользким и неуловимым, как ртуть, то растягиваясь, то сжимаясь в тугую пружину.***
— Ты уверена? — Уоррен откинулся на стуле до опасного предела, и тот жалобно заскрипел, когда он закинул ноги на стол между ними. — Ну, ты же знаешь Кейт. Она тебе понравится. И нам не помешают лишние мозги в деле. Макс скомкала исписанный листок и метнула в него. — Ты говоришь так, будто планируешь собрать урожай моего мозга для какого-то своего жуткого эксперимента. — Он лишь усмехнулся и легко уклонился. — Да брось, ты знаешь, что ты куда ценнее простого серого вещества, — он подмигнул, и стул с грохотом вернулся на все четыре ножки, когда он резко наклонился вперёд, сокращая дистанцию. — Я не люблю группы по подготовке, — возразила она, отводя взгляд. — Там всегда кто-то тянет одеяло на себя. — Но там только я и Кейт. И мы просто учимся, без всякого давления. Честное пионерское. Макс замешкалась, и память сама потянула за старую ниточку. Два года назад их было трое. Он тогда ходил за Сэм повсюду, как преданный щенок, кроме, пожалуй, туалета. А потом вдруг перестал. Резко. Судя по выражению лица Уоррена тогда, Сэм будто стёрли из реальности. Ни тени грусти или одиночества. Лишь его обычная, натянутая улыбка, а когда она слабела — полное, ледяное безразличие. Раньше она почти завидовала этой его способности отряхивать от себя людей и воспоминания, как воду. И тогда же, контрастом, всплыло другое: каким он был, когда нашёл её на свалке, потрясённой тем, обо что споткнулась — кость, это была однозначно кость — и как встревожен он казался, даже больше её. Он почти не разговаривал всю дорогу домой, и ему постоянно приходилось подруливать, будто руки отказывались слушаться. Это был единственный раз, когда она видела его по-настоящему выбитым из колеи, и это встревожило её куда сильнее, чем собственная паника. — Слушай, — она опустила голос почти до шёпота. Рука замерла на другом листке, который уже готовилась смять. — Ты когда-нибудь думаешь о Сэм? Вы же были неразлучны. Ты скучаешь по ней? Его плечи на мгновение стали каменными, прежде чем он насильно расслабил их. Он склонился над конспектами, будто пытаясь прожечь страницу взглядом. Разросшаяся между ними тишина стала такой густой, что она уже решила — он проигнорирует вопрос. — Боже, — наконец вырвалось у него с коротким, сухим смешком. Он не поднимал головы. — Это было сто лет назад. С чего вдруг? Макс пожала плечами и с новым рвением принялась сминать бумагу. — Ты никогда о ней не говоришь. Вообще. Как будто её и не было. — Да тут особо нечего сказать. Люди отдаляются. Жизнь такая. Не могут же они оставаться пришвартованными друг к другу вечно. Она подумала о Хлое, которую не видела годы, с которой не общалась с самого отъезда. Она тоже о ней не говорила. Но разница была в том, что её мысли о Хлое были постоянной, ноющей болью, а не тишиной забвения. Он резко поднял взгляд, его брови сдвинулись, когда глаза встретились с её. — Ты не такая, как она. С нами такого не случится. — Ты не можешь этого гарантировать, — заметила она, пряча дрожь в голосе. — Нет, потому что... — он оборвал себя на полуслове и снова уставился в конспекты, сжав челюсти. — Можно злиться, — тихо, но чётко сказала она. — Можно грустить. Необязательно надевать маску для всех. И для меня — тем более. Я не только про Сэм. Если что-то тебя гложет, ты можешь мне рассказать. — Она затаила дыхание, ожидая, что хоть одна трещинка появится на его броне. Но он лишь уставился на тетрадь, выводя ручкой на полях одинаковые, идеальные, бессмысленные круги. — Ты... — она снова запнулась, принимаясь за третий листок, — ты видел что-то на свалке? В тот день? — На свалке? — его ручка резко остановилась, выскользнула из пальцев и покатилась по столу. — О чём ты? — Ты выглядел потрясённым не меньше моего. Ты бегал взглядом по сторонам, будто искал что-то. Ты тоже это видел, да? Он покачал головой и наконец снова встретился с ней взглядом. Но в его глазах не было ни тревоги, ни того странного понимания, что она надеялась увидеть. Там было пусто. — Я был в шоке, потому что ты сбежала, не отвечала на звонки. А если бы я не приехал? Ты бы там ночевала одна, напуганная до полусмерти? Она моргнула, скомканный листок выпал у неё из пальцев и покатился под стол. — Я бы дошла до дома, — ответила она, и её собственный голос прозвучал слабо и глупо. Ей не нравилось, как он это подаёт — будто её страх был пустяком, будто в ней нет ни капли здравого смысла, будто она просто бредила. — Что ты увидела? — медленно, с нехорошей интонацией спросил он. — Не знаю. Всё, что угодно. Может, меня просто напугала сама эта свалка. Мне просто показалось... что ты тоже что-то увидел. — Она смахнула бумажные комки со стла на пол. — Ты бы сказал мне, да? Если бы что-то было не так? По-настоящему? Он помедлил с ответом, и эта пауза была красноречивее любых слов. — У тебя и своих забот хватает, Макс. Тебе не нужны ещё и мои драмы. — Уоррен, — нахмурилась она, чувствуя, как нарастает раздражение. — Скажи мне. Просто скажи. — Да не в том дело... Меня ничто не беспокоит, ясно? — его голос внезапно сорвался, стал выше. — Я не такой, как ты. Я не разваливаюсь на части каждый раз, когда... — он снова резко замолчал, глаза расширились от ужаса перед сказанным, и он прикрыл рот ладонью, будто пытаясь заткнуть себя. — Чёрт. Я не это имел в виду. Прости. Ей яростно захотелось, чтобы у неё была под рукой целая стопка бумаги, чтобы швырнуть в него все листы разом, засыпать его этими комками, заставить замолчать. Вместо этого она с силой оттолкнулась от стола, и ножки проскребли по полу. Она схватила рюкзак. Возможно, она давила на него сильнее, чем следовало, возможно, требовала ответов, на которые не имела особого права, но она не думала, что просит слишком многого — всего лишь намёка, крохи откровенности, признания, что он может быть уязвим так же, как она. Что была причина, по которой он выглядел таким потерянным на свалке, где она споткнулась о нечто, похожее на кость, будто он знал, что она там найдёт... — Не бери в голову, — бросила она ему через плечо, перекидывая рюкзак. Она прикусила губу до боли, пытаясь не представлять Хлою, похороненную на этой свалке, забытую на долгие годы. Всё не так, — судорожно подумала она. Не бери в голову.***
— Что ты делаешь? — Уоррен застыл у её парадной двери с занесённым для стука кулаком. Когда она неожиданно открыла, он отшатнулся, словно пойманный на месте преступления. — Иду в парк, — коротко бросила Макс, прикрывая за собой дверь. Ключ повернулся в замке с оглушительно громким щелчком. — А... — прошептал он, и его лицо на мгновение обмякло. — Я думал, сделаем уроки вместе. Как раньше. Она покачала головой, уже спускаясь с крыльца. — Составишь компанию? — он вспыхнул натянутой улыбкой, когда она проходила мимо, не глядя. Её пальцы впились в шершавые перила, взгляд упрямо блуждал где-то вдали. — Я, в общем-то, хотела побыть одна. — А, — снова выдавил он, но не сдвинулся с места. Вместо этого прислонился к перилам, перекрывая путь. — Это... из-за того дня в библиотеке? Я не это имел в виду, честно. Ты просто застала меня врасплох. Я не думаю, что ты слишком легко расстраиваешься. — Дело не только в этом, — призналась она, и слова обожгли горло, как слишком горячий чай. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как осенний воздух холодной пеленой расстилается в лёгких. Стоило ей закрыть глаза, как всплывало всё, что складывалось в тревожную мозаику. Тот первый поцелуй, о котором они хранили гробовое молчание. Второй, о котором она запрещала себе даже думать. То, как он порой возникал слишком близко, дыша ей в затылок, словно пытаясь прочитать её мысли. То, как много его она видела в собственном отражении — его музыка в наушниках, его фильмы на полке, его шутки, ставшие её шутками. Это пугало. «Тебе идёт распущенными волосами», — сказал он как-то, и она потом часами водила пальцами по прядям, гадая, что такого может быть в волосах, чтобы так менять человека. А когда она их обрезала, то ловила его взгляд на себе снова и снова — будто он изучал чужую, незнакомую территорию. Я сделала это не для него, — твердила она себе, но когда её комната на девяносто процентов состояла из Уоррена, было трудно понять, что именно она не делала ради него. Она не хотела быть таким человеком — зеркалом, отражающим чужую жизнь. Ты снова будешь одинока, — нашептывал изнутри навязчивый голос. Ей просто нужно было побыть одной. Одна — не значит одинока. Может, так и было задумано. — Ты мне нравишься, — произнёс он так тихо, что на мгновение ей показалось, будто ветер пронёс эти слова мимо. — Мне нравится проводить с тобой время. Быть рядом. Я делаю это не из жалости. — Дело не только в этом, — повторила она, чувствуя, как сжимается желудок. — Нет, я в смысле... — он глубоко вздохнул, и она почти услышала, как воздух хрипит у него в горле. — Это же очевидно, да? Ты мне нравишься, Макс. Очень. Но я буду держать это при себе, если... — Мне нужно пространство. — Слова вырвались так быстро и резко, что он отпрянул, словно от удара. — В каком смысле? — его брови поползли к волосам. — Думаю, нам не стоит так часто видеться. Мне просто нужно побыть одной. Пока что. — Для чего? — он замер, и в его глазах вспыхнула паника. Она чувствовала, как его вес давит на перила, раскачивая их. Она убрала руку, сделала ещё шаг прочь, на холодный бетон тротуара. — Это слишком, Уоррен. Иногда это слишком. — Что слишком? — его голос сорвался, стал выше. Ты, — готов был сорваться с её губ крик. Всё это. Она так долго дрейфовала в его орбите, что забыла, как двигаться вперёд самостоятельно. И в последнее время в голове вертится лишь та проклятая кость — нет, палка, это была всего лишь палка, — о которую она споткнулась, и то, как его глаза поглотила не просто тревога, а настоящий, животный ужас. Ужас узнавания. — Нет, — снова произнёс он почти беззвучно, и в этом отрицании был отчаянный, иррациональный протест. — Нет, я не позволю этому повториться. Ты не можешь... — Прости, — бросила она через плечо, уже сходя с крыльца и уходя прочь, пока он не успел договорить. Пока это «не могу» не повисло между ними навсегда.***
Макс упаковала последние книги в коробку и с глухим шуршанием загнула картонные клапаны. Комната оголилась, обнажив бледные прямоугольники на обоях, где прежде висели постеры. Она казалась стерильной и чужой по сравнению с тем, что было всего неделю назад, словно она разбирала вещи не просто друга, а умершего родственника. В некотором смысле так оно и есть, — с горькой прямотой подумала она, ощущая пульсирующую пустоту внутри. В открытую дверь тихо постучали. На пороге стояла Кейт, прижимая к груди стопку тетрадей, а на её лице застыла робкая, вопросительная улыбка. — Тебя сегодня не было на занятиях. Решила принести конспекты для нашего проекта по истории. — А, — Макс отодвинула коробку ногой, освобождая место в этом картонном лабиринте. — Спасибо. Я сделаю свою часть к выходным, обещаю. Кейт кивнула, но её внимание уже прилипло к пустым стенам, оголённым книжным полкам, к складчатому пейзажу из коробок, заполонивших комнату. — Всё это... было Уоррена? — спросила она тихо, будто боялась потревожить тишину. — Да, — Макс носком ботинка грубо толкнула очередную коробку, и та с глухим стуком захлопнулась, будто хороня что-то внутри. — Он сказал, что вы поссорились. Или... типа того. — Или типа того, — эхом, без всякой интонации, отозвалась Макс. Кейт снова кивнула, и в этом жесте было странное понимание. Она провела кончиками пальцев по одной из пустых полок, оставляя на пыли тонкий, чёткий след. — А чем... чем ты собираешься их заполнить? — Не знаю, — честно призналась Макс, разглядывая полки и пытаясь представить их заставленными книгами, которые не были бы научной фантастикой или хоррором. До Уоррена у неё и книг-то толком не было, если не считать тех, что она когда-то подобрала на распродаже в книжном в центре. Классика. Поэзия. Несколько художественных бестселлеров, купленных из желания казаться взрослее. Возможно, они до сих пор лежали в той самой коробке под кроватью, погребённые под слоем его влияния. — Я знаю, что мы не так уж близки, — начала Кейт, и Макс с внезапной ясностью осознала весь сюрреализм ситуации: эта девушка была её соседкой пять лет, они вместе учились в классе и делали проекты почти столько же, но едва знали друг друга по имени. Но Кейт зашла дальше большинства; она подобралась так близко к невидимому барьеру вокруг Макс, что уже почти касалась его. — Но если захочешь как-нибудь зайти на чай... можешь взять почитать любую из моих книг. Что угодно. Я каждое лето скупаю книги на гаражных распродажах, так что у меня есть всё — от романтической классики до детективов. — Её улыбка стала чуть теплее, увереннее. — Детективы я, возможно, и не читала, но они шли по пять штук за доллар, и я не удержалась. Слишком выгодно. — Думаю, мне бы это понравилось, — ответила Макс, и на её губах впервые за долгие дни расцвела не натянутая, а настоящая, лёгкая улыбка. Когда Кейт ушла, в комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была не гнетущей, а полной тихого ожидания. Макс достала из-под кровати ту самую, забытую коробку. Пальцы, привыкшие к шершавому картону, наткнулись на гладкий переплёт. И первой книгой, которую она поставила на освободившуюся полку, стал тонкий сборник стихов Сильвии Плат. Он стоял там, одинокий и пока ещё неуверенный, но это был уже её собственный выбор. Её первая, крошечная территория в мире, который она только начинала заново обживать.***
Сильвия не вернулась домой. За те несколько недель, что кошка жила у Макс, она никогда не отходила далеко и с кошачьей осторожностью обходила стороной любые машины. Макс металась по дороге, пока не охрипла, выкрикивая её имя; её отец прочесал на машине все соседние улицы; мать обзвонила каждый приют в радиусе двадцати миль. Все вернулись с пустыми руками и безнадёжными глазами. А потом она увидела его. В том самом грязном переулке за школой, по которому она каждый день ходила мимо магазинов. Уоррена. С его руками, испачканными в чём-то тёмном и липком, и с маленьким, безжизненным тельцем в его ладонях. Рыжей шёрсткой, которую она так часто гладила. Сильвии. — Почему ты бросила меня? — его голос был сдавленным рыданием, полным неподдельной муки. Он тряс безответное тело, словно пытаясь встряхнуть в нём жизнь. — Почему ты могла любить это, но не меня? Макс вжалась в шершавую кирпичную стену, пытаясь стать частью кладки, раствориться, исчезнуть. Она задержала дыхание, но сердце колотилось с такой силой, что, казалось, его стук разносится на весь переулок. Крик, едкий и уродливый, подкатил к самому горлу, и она с силой, до тошноты, проглотила его обратно. — Чёрт! — Он почти нежно опустил кошку на асфальт и начал гладить её испачканную шерсть дрожащими пальцами, оставляя на рыжем меху бурые размазанные полосы. — Что же я наделал... Что же я наделал? Внезапно он выпрямился и с диким рёвом пнул ближайший мусорный бак. Удар ноги о металл прозвучал оглушительно. — ЗАЧЕМ? — заорал он, обращаясь к небу, к стенам, к никому. И снова, и снова долбил ногой по боку бака, пока тот не прогнулся с сухим скрежетом. Макс оттолкнулась от стены, и её ноги, казалось, обрели собственную волю. Она бросилась бежать — не оглядываясь, не думая, подальше от этого места, от этого крика, от этого ужаса, который наконец вырвался из неё самой в беззвучном вопле, утонувшем в стуке её кед по асфальту.***
Она не знала, зачем пришла на свалку под таким проливным ливнем. Грязь чавкала и засасывала ботинки, превращая каждый шаг в борьбу. Потребовалось несколько унизительных попыток, скользя и падая, чтобы найти то самое место. Выдала его лишь сгнившая кукла, всё ещё лежащая в той же позе отчаяния, куда Макс её когда-то швырнула. Лопата, которую она тащила за собой, была неподъёмной гирей, выскальзывающей из окоченевших пальцев. Едва успев вцепиться в черенок, она принялась копать, и раскисшая земля поддалась с пугающей лёгкостью. Слишком легко. Вскоре её взору открылся тонкий обломок кости, к которому прилип клочок клетчатой ткани — рубашки. И всё. Одна-единственная кость. Но несомненно, откровенно человеческая. Неужели он знал? — пронеслось в голове молнией, и лопата снова выскользнула, с глухим шлепком увязнув в грязи. Что ещё скрывает эта земля? В кармане завибрировал телефон, заставив её дёрнуться прочь от ямы, словно звонящий мог видеть её грех. Она выбежала со свалки, не помня себя, подгоняемая первородным страхом. Не успела она отойти и на пару метров, как увидела его. Её даже не удивило, что он нашёл её здесь. Он, казалось, всегда знал, где она. И если бы она задумалась хоть на секунду дольше, её бы пронзил ледяной укол подозрения. Но ей отчаянно хотелось верить, что всё как в прошлый раз — он просто обыскал все другие места. Но это не помешало ей выдохнуть: — Почему ты здесь? Уоррен стоял у своей машины, опершись на открытую дверь. Ветер забивал дождь в салон, но он не обращал на это внимания. Сверкнувшая молния отбросила на его лицо резкие, искажённые тени. — Ты не берёшь трубку, — его голос был ровным, но в нём читался упрёк. — Я волновался. Свет фар выхватывал из тьмы её ноги, заляпанные глиной. Теперь между ними был целый автомобиль, и впервые за много месяцев это расстояние казалось самой непреодолимой пропастью. — Ты знаешь, что там лежит. — Она моргнула, сгоняя со ресниц струи дождя, хотя новые тут же заливали лицо. Как только она произнесла это вслух, истина обожгла её изнутри. Она отрицала её достаточно долго. Уоррен всегда был тщательно контролируем, кроме тех мгновений, когда контроль давал трещину, — и это всегда выдавали его глаза. Она видела гнев, тлеющий в их глубине, чувствовала напряжение в сведённых бровях. Слышала это в его голосе — слишком жёстком, даже когда слова были мягкими. Он был куда прозрачнее, чем думал. И она ненавидела это — эту чудовищную тайну, на которую он никогда не намекал, эту тайну, что так велика, что её пришлось закопать на свалке. От этого ей казалось, будто она не знает его вовсе. — Макс, — произнёс он, и её имя на его устах прозвучало как сдавленный вздох, который ветер тут же унёс в ночь. — Льёт как из ведра. Ты даже перед собой не видишь. Дай я отвезу тебя домой. — Скоро кончится, — сказала она, словно вокруг не обрушился водопад, а накрапывала мелкая морось. Если он не скажет ей правды, она не хочет делить с ним даже воздух. — Ты что, наказываешь меня? В этом дело? Я прошу прощения, ладно? Ненавижу, когда ты так со мной. Она лишь покачала головой, и её молчание было красноречивее любых слов. — Я не могу... я не могу перестать думать о тебе. — Вот оно, то самое напряжение в его голосе, сжатое, как пружина, готовая сорваться в пропасть. — Я не хочу больше ссориться. — Мы не ссоримся, — холодно возразила она. — Нам не из-за чего ссориться. — Она переступила через лужу и услышала, как он со всей силы ударил ладонью по крыше машины. Грохот слился с раскатом грома. — Тогда почему ты не разговариваешь со мной? — Это ты не разговариваешь со мной. — Она остановилась, вода подступала к щиколоткам, но она уже не чувствовала холода, лишь ледяное оцепенение. — Как я могу тебе доверять, если ты со мной не честен? — Всё не так, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Там ничего нет, Макс. Абсолютно ничего. Ты сбегаешь и начинаешь нести чушь про волков, конечно, я буду волноваться. Но это просто свалка. Не знаю, что ещё тебе сказать. Ты лжёшь, — пронеслось у неё в голове, но новый удар грома поглотил её мысли. — Пожалуйста. Хватит избегать меня. Мы подходим друг другу, — его голос снова смягчился, стал убеждающим, почти гипнотическим. — Ты же знаешь это, да? Мы созданы друг для друга. — Что на свалке? — выдохнула она. Наконец повернувшись к нему, она увидела, как он сузил глаза, сканируя её лицо, будто пытаясь прочитать её мысли. Он тяжело вздохнул. — И что, по-твоему, ты там увидела? — Я видела кости, — сказала она, и в этих словах была вся её отвага. Она жаждала услышать это от него. Жаждала, чтобы признание сорвалось с его губ. Его глаза превратились в щёлочки. — Нет, не видела. Там нет никаких костей, Макс. Это свалка, а не кладбище. — Ты убил мою кошку. — Её собственный крик, хриплый и раздирающий, поразил даже её саму. Годы бумажных шариков в спину, шёпотков за спиной, острых, как кинжалы. Её шкафчик оскверняли, спортивную форму швыряли в лужу, мячи всегда необъяснимым образом прилетали в неё. А он был её щитом. Заступался за неё, когда никто другой не делал этого. Он был её лёгкими шутками и смехом, её терпеливым слушателем, когда всё, что ей хотелось, — это кричать на весь мир. Отталкивать его сейчас казалось чудовищной неблагодарностью. Но изголовье её кровати было холодным и пустым из-за него. Её сердце разбито не меньше, чем тело Сильвии. Кто-то осквернённый и закопанный в земле. Всё, что она видела теперь, было сломано и не подлежало восстановлению. — Ты убил её. Зачем, Уоррен? На кой черт ты это сделал? Его глаза расширились, в них читалась идеально сыгранная растерянность. — О чём ты? — Я видела тебя, чёрт возьми. Я тебя видела в том переулке! — Всё хорошо, Макс, — сказал он, и его тон был таким, каким говорят с ребёнком, увидевшим ночной кошмар. Словно она рассказала ему о монстре под кроватью, а не обвинила в убийстве. Словно она сказала что угодно, только не чудовищную правду. Это показуха, — пронеслось в её голове. Всё это — тщательно отрепетированный спектакль. — Не делай этого. — Его глаза всё ещё были широко раскрыты, в них плескалась настоящая, живая мольба. — Я люблю тебя. — Дождь струился по его лицу, смешиваясь со слезами или просто с водой — она уже не могла отличить. Он выглядел так, словно тонул на её глазах. — Никто другой не сможет. Не так, как я. Обещаю. Макс, я люблю тебя. Она развернулась и бросилась бежать. Ноги вязли в хлюпающей грязи, но это не могло замедлить её. Она бежала, пока лёгкие не стали разрываться на части, пока дождь не превратился в мелкую морось, а небо не повисло над ней низким, давящим, безмолвным саваном. Она бежала, пока тротуар не сменился чужим газоном, который не был её домом. Она бежала, пока в ногах не осталось ни капли сил, и её тело не рухнуло на мокрую землю, окончательно и бесповоротно.***
Уоррен постучал в её дверь с театральной нежностью, держа на руках завёрнутый в одеяло комок. Кошка была тёплой, живой и удивительно... похожей на Сильвию. Только это была не она. Макс видела это с первого взгляда, понимала каждой клеткой — по едва уловимой асимметрии мордочки, сморщившейся, когда Уоррен передавал её в её объятия, по чуждому, холодноватому оттенку зелёного в глазах. Сама мысль, что он сумел найти настолько идеального двойника за такие сроки, вызывала у неё ледяную тошноту — ровно как и его нынешняя, дотошно выверенная улыбка. — О боже! Где ты её нашёл? — воскликнула мама Макс, и кошка, словно в подтверждение подозрений дочери, недоверчиво отстранилась, когда та попыталась почесать её за ухом. — Помог один друг, — гладко ответил Уоррен. Он улыбался во весь рот, но Макс упрямо смотрела куда-то мимо его плеча, на мокрый асфальт за его спиной. — Сказал, что она уже пару дней бродила по его району. Вообще, — он многозначительно вздохнул, — пришлось изрядно потрудиться, чтобы выйти на след. Обзвонил кучу приютов. — Не сомневаюсь, — сухо бросила Макс, хмурясь. Она попыталась закрыть дверь, ощущая, как по спине бегут мурашки, но он успел подставить ногу, и дерево больно упёрлось в его кроссовок. — Макс, что я сделал? — его голос стал тихим, просящим, идеально подобранным для ушей её матери. — Просто скажи, в чём я провинился. Я прошу прощения. Я всё исправлю, что бы это ни было. — И это всё, за что ты извиняешься? — Кошка, словно чувствуя накаляющуюся атмосферу, забеспокоилась и попыталась перебраться через её плечо. Макс разжала руки, и животное юркнуло вглубь квартиры. — Я ничего не делал, — он поднял руки в жесте показной, театральной капитуляции. Его улыбка теперь выражала чистейшее недоумение, но она видела — она не достигала его глаз. В его взгляде была лишь усталая, холодная пустота. — Иди домой, Уоррен, — сказала она, и на этот раз голос её не дрогнул. Она с силой закрыла дверь. На этот раз он не стал сопротивляться. Дерево с глухим стуком вошло в косяк, и щелчок замка прозвучал как приговор. Она прислонилась спиной к двери, слушая, как его шаги затихают за порогом. В прихожей сидела чужая кошка и вылизывала свою идеальную, чужую шерстку. А в ушах у Макс всё ещё стоял эхо его последних слов, таких же фальшивых, как и эта рыжая замена.***
В первый раз Макс увидела Хлою в школьном туалете, где та равнодушно мыла руки, глядя в зеркало. Затем дверь с грохотом распахнулась, впустив Хлою другую — ту, что преследовала Нейтана, которого Макс не заметила в углу. Она увидела, как он выхватил пистолет, как Хлоя безжизненно осела на кафель, а алая лужа растеклась вокруг, как чудовищный цветок. Она закричала и дёрнула пожарную тревогу, но ещё до того, как её пальцы отпустили холодный металл рычага, мир рассыпался. Осталась лишь пустая уборная, снова распахнувшаяся дверь, и голос учителя, требующий выйти на улицу вместе со всеми. Это накатывало волнами, обрушиваясь так внезапно, что она захлёбывалась, пытаясь удержаться в очередной версии реальности, куда её швыряло, словно щепку. Вот только мир был не новым — он был старым, забытым, откопанным из-под слоя пыли. Удивительно, как много она забыла об Аркадии Бэй, пока снова почти не ощутила солёный запах океана, не услышала пронзительные крики чаек вдали. Она чувствовала колючесть потертого одеяла на кровати Хлои, слышала, как на «Двух Китах» шкварчит бекон, и этот звук был слаще любой музыки. Макс видела Хлою с волосами синего цвета и такой всепоглощающей ненавистью во взгляде, что её хватило бы, чтобы поджечь весь мир. Казалось, она вложила в эту Хлою всю свою накопленную горечь, всю свою спрессованную ярость — и вдохнула в неё жизнь, как демона. И рядом с ней Макс чувствовала себя неуязвимой, словно за броней из шипов и татуировок. А потом всё щёлкало на место, волны улегшись, оставляя после себя лишь тихий шум в ушах. Но каждая деталь в её настоящем оказывалась чуть сдвинутой, переписанной. Время текло дальше, даже когда она проводила его где-то в прошлом, и возвращалась, запыхавшаяся, с песчинками другого дня в карманах. На её пробковой доске, как паутина, висели листки с уликами по делу Рейчел Эмбер. Всё, что она успевала выхватить из когтей памяти, всё, что успевала записать, пока та не уплывала, как сон. Она думала, это как-то свяжет её со свалкой, с Сэм, но каждый раз, когда имя Рейчел срывалось с губ Хлои, свалка и Сэм отдалялись, становясь чем-то несвязным, призрачным. Ещё один дурной сон, детали которого невозможно собрать воедино наяву. Всё, что она написала о Сэм, казалось позаимствованным, списанным с дела Рейчел, и она понимала — в полиции этому не будет веры. Кошмары — не улика. Они — лишь отражение её собственного, испуганного сердца. «Этот парень определённо в тебя влюблён», — сказала Хлоя, когда Уоррен встретил их у школы, и Макс почувствовала, как у неё задеревенела спина, а в висках застучало. Пикап на парковке поплыл перед глазами, и ей пришлось закрыть их, чтобы не упасть. Ещё один дурной сон. В её сознании была дверь, за которой обитали лишь те кошмары, что она сама создавала и которыми пыталась управлять. И она пробивалась сквозь неё снова и снова. Но и их она не могла контролировать до конца; они прорывались сквозь створки — обрывки слов, обжигающие вспышки воспоминаний, яркие, как свет от её старой камеры моментальной печати. Они всегда прорывались, потому что были частью её. И дверь эта вела не наружу, а в самые потаённые, самые разбитые уголки её самой.***
Когда дверь захлопнулась за ней, в спину ей всё ещё бился оглушительный хохот. Она чувствовала на коже призрачные царапины от когтей и ослепительную вспышку камеры Виктории. Горло саднило, будто она наглоталась битого стекла. Она пошатнулась, наткнувшись на шершавую кирпичную стену, и едва выпрямилась. Мир плыл и двоился, создавая жутковатое ощущение, будто она находится одновременно везде и нигде. — Макс, ты что делаешь? Она простонала, услышав знакомый скрежет мотора машины Уоррена ещё до того, как он окликнул её. Она ненавидела эту его вездесущность, это постоянное маячание на заднем плане, словно тень, что ждёт, когда она окончательно споткнётся. Словно он знал, что однажды её реальность даст трещину, и всё, во что она верила, окажется ложью. — Уйди, — прохрипела она, её кроссовки беспомощно поволоклись по тротуару. Она сбросила их и швырнула куда-то в темноту. — Да ладно, садись в машину. Ты же не дойдёшь в таком состоянии. — А это, по-твоему, дать мне пространство? — крикнула она ему через плечо. Земля уходила из-под ног, и ей пришлось наклониться, уперевшись ладонями в холодный бетон. — Я дал тебе пространство, — тихо сказал он. Он уже припарковался и теперь стоял сзади, подхватывая её, когда она чуть не рухнула на проезжую часть. — Поэтому ты и пошла к ним? — Я говорила, что мне нужно пространство, — пробормотала она, и голова её беспомощно откинулась назад. — Я же уже говорила. — Они только и хотят, что сделать тебе больно. Разве ты не видишь? Зачем ты к ним пошла? Давай, я отвезу тебя домой. — Они уже сделали мне больно. Уже... неважно, — сказала она, пытаясь удержать голову прямо. На этот раз она завалилась вперёд. — Эй! — раздался из темноты хриплый окрик. Макс вздрогнула и чуть не выскользнула из рук Уоррена. — Отстань от неё, — просипел Нейтан, прислонившись к стене так, будто только она и не давала ему рухнуть. — Не твоё дело. Всё в порядке, — ответил Уоррен, и она почувствовала, как его пальцы впились ей в талию, словно клешни. — Бля, чувак, ты намёков не ловишь? Я уже... — Нейтан беспомощно махнул рукой в воздухе, словно отгоняя назойливую муху. — Я уже такси вызвал. Ещё... — Он уставился на запястье, где не было часов, и нахмурился. — Ещё когда-то там. Кто-то же должен был. Кто-то крикнул его имя из-за угла, и он обернулся, выглядя растерянным. Затем поплёлся обратно к двери, по пути врезавшись плечом в стену. — Я отвезу тебя домой, — сказал Уоррен, но Макс стала дёргать его за руку, пытаясь высвободиться. — Я поеду на такси. — Нет, я не оставлю тебя здесь... — Я не хочу ехать с тобой, — перебила она, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Я буду ждать такси. — Нет. Не будешь. Это я во всём виноват. Это я тебя до такого довел. Дай мне отвезти тебя домой. Его руки сомкнулись вокруг неё стальным обручем, и она не помнила, как он подвёл её к машине, но теперь чувствовала холодную дверь у своего бока. Он втиснул её на заднее сиденье. Она откинулась на спинку, протест всё ещё застыл на губах, когда веки её сомкнулись. Она не почувствовала, когда машина тронулась, но, повернув голову к запотевшему окну, увидела, что это совсем не её дом. — Что... — попыталась она спросить, но он внезапно оказался на заднем сиденье, его руки обвили её, а грудь прижалась к её груди, придавив к креслу. — Прости, — прошептал он, и его дыхание обожгло шею. Мир снова перевернулся, всё за окном поплыло в кроваво-красном тумане. — Я люблю тебя. Позволь мне это доказать. — Он говорил это прямо в её кожу, и каждое слово было похоже на удар. — Дай мне доказать. Она схватила его за руки и попыталась оттолкнуть, но ей почудилось, будто другая пара рук уже приникла к ней где-то в другом месте, сковывая движения. Его губы обжигали её горло. Она чувствовала зубы и влажный язык, пот, липкий, как масло, на своём лице. Вдруг он стал громаден, тенью непомерно раздувшейся и поглотившей весь свет, и она сжалась в комок, пытаясь стать меньше, невидимой. Она ткнула коленом во что-то мягкое, и, даже чувствуя, как сознание плывёт, рванула голову наверх. Та с глухим стуком во что-то врезалась, и боль взорвалась в черепе, в то время как он вскрикнул. Она нащупала за спиной ручку двери, её голова ударилась о косяк, а затем о бетон, когда она вывалилась на землю. Уоррен застонал, а она поползла прочь так быстро, как только могла, что было всё равно мучительно медленно. — О, господи, — сказал он. Его голос звенел в её ушах, и она чувствовала, как погружается в землю, а тротуар стал холодной щекой, прилипшей к лицу. — У тебя кровь. Ты в порядке? Дай я перевяжу, ладно? Не бойся. Я всё исправлю. Тротуар был чёрным, небо было чёрным. Чьи-то тёплые губы прикоснулись ко лбу, настойчивые пальцы впились в затылок. — Не думай об этом. Давай просто сделаем вид, что ничего не было, ладно? Не бойся. Всё в порядке. Смутно она осознала, что её снова втащили в машину, что была бесконечная извилистая дорога, бормотание Уоррена кому-то по телефону, и наконец — ослепительно яркий, безжалостный свет приёмного покоя.***
— Что случилось? — спросила Ванесса, и её голос дрожал. — Не знаю, — ответила Макс, сжавшись в комок у поручней больничной койки. Голова была туго перетянута бинтами, давящими на рану. — Кто-то заманил её на вечеринку. Подсыпал что-то. Я нашёл её на улице в таком виде, — голос Уоррена был ровным, почти отрепетированным. В виске заныла острая, знакомая боль, и она простонала. — Я не помню. — Макс, на тебя напали? — спросила мама, но её голос звучал так далеко, словно доносился из другого измерения, и Макс прижалась к холодному поручню сильнее. — Нет. Не знаю. Я не помню. Не забывай, — прошептала ей Хлоя из глубин памяти, и Макс почувствовала, будто её затягивает в торнадо, где всё, что она знала, разрывается на части. — Я не забуду тебя, — прошептала Макс, позволяя убаюкивающим лекарствам унести себя обратно в небытие, в единственное место, где не было ни Уоррена, ни боли, ни этой удушающей лжи.***
— Ты в порядке? Шёпот Уоррена, тёплый и липкий, как паутина, коснулся её шеи. Макс инстинктивно дёрнулась вперёд, разрывая невидимые нити его прикосновения. Сбоку доносились сдавленные, ядовитые хихиканья — она знала, что они снова перемывают кости после той вечеринки. Это стало главным топливом для школьных сплетен за последние несколько дней. Скомканный бумажный шарик ударил её в висок, и хихиканье переросло в откровенный смех. — Макс? — его голос снова позади, настойчивый. — Всё нормально, — прошипела она сквозь зубы, даже не утруждая себя повернуться к нему. Нормально. Самое ужасное слово в мире. Прозвенел звонок с урока, и Макс, словно ошпаренная, схватила учебник истории и пулей выскочила из класса, пытаясь проскользнуть через бурлящую толпу в коридоре. — Макс. — Рука Уоррена, цепкая и быстрая, поймала её за локоть, оттащив от двери в сторону, в относительную нишу между шкафчиками. — Я не хочу с тобой разговаривать, — сказала она, выдергивая руку, как от огня. — Что ты помнишь? — спросил он, и в его голосе прозвучала наигранная, слащавая нерешительность. — С той вечеринки? Макс попыталась скрыть свою гримасу боли под маской показного безразличия, просто пожала плечом. — Я не хочу об этом говорить. Тебе-то какое дело? Его глаза, словно сканеры, скользнули по её лицу, выискивая малейшую трещину в её защите. Она оделась в каменное выражение, надеясь стереть всё, что он так отчаянно искал. — Ты не помнишь, — констатировал он, и на его лице промелькнуло нечто — не облегчение, а скорее торжество. Он тихо рассмеялся, качая головой, будто услышав забавную шутку. — Я знаю, что ты сделал, — выдохнула Макс, и её шёпот был острее лезвия. Она не помнила этого в точности. Всё в её голове превратилось в хаос — она чувствовала себя так, будто раскидывала детали пазла и тщетно пыталась соединить их, чтобы получить хоть какую-то картину. Она знала, что была на свалке. Что был кто-то по имени Сэм. Или Тесс. Или что-то в этом роде. Что её кошка теперь шарахается от неё и царапает дверь каждый раз, когда Макс появляется рядом. И что она сама открыла входную дверь, просто чтобы посмотреть, куда же она убежит. Она до сих пор не вернулась. — О чём это ты? — спросил он с тёплой, сиропной улыбкой. До глаз она, как всегда, не доходила, останавливаясь на уровне губ. Макс покачала головой и попыталась пройти мимо. Она не доставила бы ему удовольствия видеть её смятение, даже если бы вся картина наконец сложилась у неё в голове. Не парься вообще, — бросила ей Хлоя из глубин сознания, прислонившись к стене напротив в своём самом дерзком виде. — А кто такая Хлоя? — продолжил он, и когда она непроизвольно обернулась, улыбка на его лице стала ещё шире и острее. В этот момент кто-то сзади грубо толкнул её в спину, так что она с нелепым шлепком шлёпнулась на линолеум. — Какого хуя? Нельзя просто останавливаться посреди гребаного коридора! — прорычал незнакомый голос, переступая через её спутанные ноги. Макс поднялась на дрожащие конечности и чуть не врезалась в кого-то снова. Её взгляд скользнул вверх и встретился с колким, хмурым взглядом Нейтана. — Этот педик тебе докучает? — буркнул он, кивнув в сторону удаляющегося Уоррена. — С ней всё в порядке, — бросил Уоррен через плечо, и в его голосе зазвучала знакомая, сдерживаемая напряжённость. — Да? — Нейтан окинул её насмешливым, но оценивающим взглядом. Она знала, что выглядит ужасно: щёки пылают, волосы встали дыбом, а в глазах — паника дикого зверя. Она так и чувствовала себя. — Тогда почему бы тебе не отвалить? Разве у тебя нет шахматного клуба или какого-то другого дерьма, куда нужно сбежать? Макс видела, как напряглись мышцы на скуле Уоррена, прежде чем он, бросив на Нейтана убийственный взгляд, окончательно скрылся в толпе. Воздух с шипящим звуком вырвался из её лёгких, и она поняла, что задерживала дыхание всё это время. — Спасибо, — пробормотала она, с неуверенной, дрожащей улыбкой глянув на Нейтана, и повернула обратно в главный холл. — Ага, пожалуйста. У меня нет времени на это дерьмо. Я уже опаздываю. — Он закатил глаза и обошёл её по широкой дуге, словно опасаясь, что она снова на него налетит, но на секунду в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на понимание.***
Макс не понимала, в какой именно момент один мир бесшумно поглотил другой, как черная дыра поглощает свет. Но она знала — это случилось. Она знала, что иногда просыпается с ощущением ледяной пустоты в памяти — провалы, зияющие чёрные дыры во времени. Знала, что бывают мгновения, когда она вдруг осознаёт, что не понимает, где находится и как сюда попала, будто её подменили. Бывало, она сидела в залитой неоновым светом комнате Хлои, и вдруг снова оказывалась за знакомым кухонным столом в Сиэтле. А бывало, что она не видела Сиэтл неделями, забывая, что всё ещё числится его жительницей. Дождь хлестал по металлической крыше Блэквелла, выбивая барабанную дробь, когда она увидела её. Кейт. Её силуэт вырисовывался в серой пелене, руки были раскинуты, словно крылья, готовые к полёту или падению. Макс побежала, её ноги двигались как в густой патоке; она почти не чувствовала ледяных ударов дождя о кожу. Она чувствовала лишь, как её способность перематывать время застыла ледяным комом в кончиках пальцев, а в голове расцветала паника, дикая и всепоглощающая, пока она пыталась добраться до края. — Оно того не стоит, — выдохнула она, обращаясь к Кейт, и лишь сделав шаг вперёд, осознала: на краю крыши стоит не Кейт, а она сама. И что руки Уоррена мягко лежат на её боках, хотя сквозь ткань рубашки она отчётливо чувствовала, как его ногти впиваются в её кожу. Одна её нога уже оторвалась от скользкого парапета, в то время как вторая, казалось, всё ещё нерешительно цеплялась за реальность. Его пальцы впились в неё почти болезненно. И тогда её осенило — ослепительно, как молния, рассекающая небо над головой. Сэм. Кости. Его отчаянные, цепкие руки на ней тогда, в машине. Это был он. Это была единственная ясная, неоспоримая мысль, что пронзила хаос в её сознании. — Ты убил её. — Она подняла на него взгляд, увидела, как глубокие морщины залегли на его лбу, но не увидела в его глазах отрицания. — Нет, — прошептал он, и его ногти впились ещё глубже, будто пытаясь вцепиться в самую её душу. — Я не хотел причинять ей боль. — Но ты сделал это. Он закрыл глаза, и на мгновение его хватка ослабла, но тут же он снова схватил её за рубашку, притянув так близко, что она почувствовала его прерывистое дыхание на своем лице. — Я не хотел её потерять. Я не хочу терять тебя. Я не... я не переживу этого снова. — Отпусти меня, — выдохнула она, и её голос был едва слышен сквозь шум ливня. — А ты прыгнешь? — Его руки скользнули по мокрой ткани её рубашки, чтобы снова вцепиться в неё, будто он боялся, что она ринется вниз в ту же секунду, как он отпустит. Она взглянула вниз, на землю, что казалась такой далёкой и нереальной, будто в другом измерении. Она даже не помнила, как забралась сюда, не помнила ничего, кроме воя ветра и ледяных капель дождя, стекающих по лицу словно слезы. — Как же одиноко, да? — прошептал он так близко, что даже дождь не смог поглотить его слова. — Когда меня нет рядом? Когда никого нет? — Заткнись, — простонала она, закрывая глаза. Она не боялась признаться себе, что в некоторые дни ей казалось, будто она не может даже устоять на ногах и сделать шаг вперёд. Что оскорбления и сплетни лишь усугубляли всё: на её шкафчике до сих пор оставалось блёклое розовое пятно — там кто-то вывел «уродка». Что та тревога, что была у неё раньше, выросла в чудовищных пропорциях, когда её постоянно сопровождали лишь смешки и грязные намёки. Что она не может даже моргнуть и остаться на месте. Что в её памяти — дыры, провалы, воспоминания, в реальность которых она не верит, хотя отчаянно хочет... или не хочет. Что она разучилась держаться на ногах. Она почувствовала, как подкашиваются колени, и инстинктивно прислонилась к нему, хотя в этот момент меньше всего на свете хотела оказаться в его объятиях. — Как же одиноко, — продолжал он, его голос был гипнотизирующим шёпотом, — когда у тебя есть лишь призрачный мир в голове, чтобы скрасить одиночество? — Его пальцы впились в её бок, притягивая ближе, стирая границы. — Что ты видишь внизу? Там лучше, чем здесь? — Ничего. Всё что угодно. Всё. — Ты правда хочешь прыгнуть? Ты можешь остаться со мной. В висках стучало, кровь гудела в ушах, а зрение заволакивало серой пеленой. — Я тебе нужен, — сказал он, и в этих словах была не просьба, а констатация факта. — Мы нужны друг другу. Так что просто вернись, ладно? Сойди вниз, и мы всё забудем. Это больше не имеет значения. Она оттолкнула его со всей силы, что в ней оставалась, и опустилась на колени. И да, она не могла устоять на ногах, не могла оставаться в вертикальном положении, но под ней теперь была твёрдая, мокрая поверхность крыши, и она не была готова это отпускать. Она подняла глаза и увидела неподдельную панику в его взгляде — широком и открытом, несмотря на хлещущий дождь. — Всё в порядке, — сказал он, всё так же тихо, почти ласково. — Не бойся. Всё хорошо. Она не собиралась прыгать. Но и не собиралась позволять ему снова залезть к себе в голову и поселиться там, как незваный хозяин.
