Мёртвая

Василиса склонилась над раковиной и плеснула себе на лицо холодной воды. Тусклые рыжеватые волосы скользнули под кран и намокли. Девушка раздражённо откинула пряди назад и слегка дёрнула, словно наказывая себя за неподобающее поведение. — Эй, ты там сдохла что ли? Лучше бы да, иначе я сама оторву тебе голову, если не выйдешь через пять минут! — отвратительные выкрики сопровождались сильными ударами в деревянную дверь. Старая, обшарпанная щеколда жалобно постукивала, готовая сломаться в любой момент. — Отвали! — рявкнула Василиса в ответ. — Какая же ты сука! — старшая сестра в последний раз стукнула ладонью дверь(и как она ещё не отбила себе руку?), и послышались её отдаляющиеся шаги. Василиса оперлась на хлипкую раковину, зажмурила глаза и досчитала до десяти. Как же её бесила Дейла. Её противный писклявый голос, дурацкая угловатая фигура, на которой все вещи висели мешком, острые локти и колени, мешающие спать, нижнее бельё, вечно раскиданное по комнате. Её распутный нрав, наконец. Василиса не понимала, как Дейла, такая некрасивая и злопамятная, пользовалась популярностью среди парней. Создавалось ощущение, что за ней бегает вся мужская половина школы. Девушка открыла глаза и, несмотря на появившиеся цветные круги, закатила их. Точно, не вся половина. Большая часть бегает за "королевой" школы — Мариной Резниковой. Ещё одна раздражающая особа. Краем уха Василиса услышала торопливые шаги в свою сторону. Человек сначала ступал пятками, будто пытаясь продавить деревянный пол. Это, очевидно, её идиотка мачеха. Девушка уже даже забыла её имя. Как её там? Елизавета, вроде. Вроде-как-Елизавета подошла к двери и дернула ее за ручку. Такого напора щеколда не выдержала и отвалилась. Василиса скривилась, будто съела особенно кислый лимон, и обернулась. — Третий раз за неделю ты её сломала. Подонок выполняет свои "обязанности" слишком часто, не находишь? — Девушка не обратила никакого внимания на растрепанную мачеху, не сильно старше ее самой, и попыталась выйти из ванной. Проход загородило тело, страдающее отсутствием мозгов. — Евгения, дай пройти, — да как ее зовут-то? Надо было как обычно бросить "сучка" и выйти. Теряешь хватку, Василиса. — Я Елена! Когда ты запомнишь моё имя, дрянь? — мачеха перешла на ультразвук. Её падчерица, уже успевшая дойти до их с Дейлой комнаты, показала Елене средний палец и, не взглянув на покрасневшее от злобы лицо, покинула коридор. На стареньком незаправленном диване, на котором сестры спали, лежала Дейла, поедая бутерброд. На простынях уже появились красные пятна от кетчупа. У Василисы дернулся глаз перед тем, как она решительно сократила расстояние и ногой столкнула сестру с дивана. — Блять, не могла на кухне-то пожрать? — раздражение достигло точки невозврата. — Я не блядь вообще-то, — обиженно просипела Дейла откуда-то снизу. — Я бы поспорила с твоим утверждением, — невозмутимо бросила младшая, стянув пижамную кофту через голову. — Кстати, это было не обращение, но ты подала мне отличную идею. Василиса взяла расчёску и начала распутывать тонкие волосы. Дейла доела, поднялась с пола и снова направилась в ванную. Рыжеволосая, делая на голове хвост, наслаждалась криками, доносящимися из коридора. Они с сестрой ненавидели эту Елизавету-Евгению-Елену и старались вывести её из себя при любом удобном случае. Дружная и любящая семья, ничего не скажешь. Резинка для волос была тугой, ещё не растянутой, она приятно ощущалась в руке и чуть оттягивала пальцы. Пять органов чувств — единственное, что осталось для Василисы в её сломанном мире. Вдруг в коридоре послышался грохот, и все голоса сразу смолкли. Этот стук ручки о стену от резкого открывания двери девушка бы узнала из тысячи. Сквозь непонятный шум в ушах девушка смогла уловить тихий треск. Резинка лопнула в её руках. Ухмылка резко померкла, руки опустились, а внутри всё сжалось. Они не успели. Подонок, или отец(по крайней мере, в детском саду у психолога Василисе внушали, что этого ублюдка нужно называть именно так), спал крепко и подолгу. Возможно потому, что его в жизни ничего, кроме собственных яиц, не волновало, или что крики казались ему приятным сопровождением к собственным снам, или что... Впрочем, сейчас эти "или" были не важны. Утренние сборы Василиса называла "гонкой со смертью". Постоянные переругивания с сестрой и мачехой казались рутиной и никаких особых чувств не вызывали, однако если подонок просыпался, то сердце окутывал страх. Страх за собственную жизнь. Находясь в прострации, девушка стояла посреди комнаты. Из коридора послышался рёв подонка, шлепок, вскрик Дейлы, звук удара падающего тела об пол — по какой причине он собирается избить их сегодня? Василисе подумалось, что ей уже всё равно: сначала подонок покроет тело первой множеством гематом, потом переломает кости второй, затем он войдёт... Он... войдёт... Войдёт, войдёт, войдёт, войдёт...

***

Когда туман в голове прояснился, Василиса обнаружила себя стоящей в коридоре с обломками деревянного стула в руках. Подонок лежал у её ног без сознания. Дейла тихо плакала, сидя на полу. Мачеха, на щеке которой уже наливался синяк, гладила старшую сестру по голове и шептала успокаивающие слова. Рыжеволосая безучастно хмыкнула: — Ну вот, я сломала свой любимый стул. Или он был единственным? — отбросила отломанную ножку, перевела пустой взгляд на девушек, указала пальцем на Елену: — Лёд. Надо приложить. Дейла всё ещё всхлипывала на руках у мачехи, которая смотрела вслед уходящей на кухню Василисе. Рука Елены замерла на светлой макушке. Никогда ещё она так сильно не боялась свою падчерицу.