Мёртвая

Яркий свет пытался пробиться сквозь плотно задёрнутые тёмные шторы. Василиса лениво перекатилась на вторую сторону кровати и, ощутив холод тёмных простыней, распахнула глаза. Его опять не было. Она бессильно лежала на правом боку, руками и ногами обхватывая одеяло, смотрела в пустоту прямо перед собой. Отчего-то сердце неприятно кольнуло, а губы тронула горькая усмешка. Нет, она не любила своего мужа. Однако весь её мир рухнул тогда. Когда она, стоя на коленях посреди старой кухни, прижимала к себе безжизненное тело. Когда впервые начала молиться всем богам, чтобы это оказалось неправдой. Но увы... С того дня Василиса чувствовала себя грязной. Грязнее, чем Марина Резникова или Жанна, или даже учительница математики. Теперь девушка пыталась быть примерной женой, покорной наследницей собственной бабушки. Но человек, не привыкший подчиняться, никогда не склонит голову. Да, со стороны казалось, будто Василиса действительно изменилась. Но липкие нити ненависти продолжали расползаться в её сердце, отравлять её сознание, грозясь выплеснуться наружу неконтролируемым потоком. Зато девушка осознала, что никогда никому не была по-настоящему нужна. Бабушка в рекордные сроки пыталась втиснуть отравленный характер Василисы в рамки так называемого "приличного общества". Муж, как-то раз заставший жену за рисованием, взбесился, вырвал принадлежности прямо из рук и запретил прикасаться к карандашам и краскам. Да что уж говорить, даже Елена, которая развелась с Нортоном и устроилась работать прислугой в коттедж молодой семьи Ляхтичей, умудрялась смотреть на хозяйку свысока. Василиса, вздохнув, поднялась со ставших тёплыми простыней, после начиная разминать затёкшее плечо. Вот и сегодня Марк не ночевал с ней. Девушка уже не помнила, когда они спали в одной кровати в последний раз. Обычно Марк беспокойно вертелся около часа-двух, потом проверял, спит ли жена, и выскальзывал из комнаты. А Василиса продолжала лежать, отвернувшись к стене, невидящим взглядом изучая темноту перед собой. Её жизнь рушилась как карточный домик, начиная с самого её появления на свет, и ни деньги, ни брак не смогли спасти положение. Василиса раздвинула шторы, зажмурившись от яркого света, больно бьющего по глазам, и подошла к зеркалу. Девушке очень нравилась её светлая комната, в которой она жила до замужества. Но Марк больше любил тёмные оттенки, и она, как мудрая жена, уступила. Теперь её тонкая фигурка, облачённая в белую ночную рубашку, и копна ярких рыжих волос на голове выделялись на фоне комнаты, погружённой в мрак. Какая ирония. Сама Василиса ощущала себя так, будто гниёт где-то внутри. Но её милое личико вводило людей в заблуждение. Девушка накинула на плечи халат и вышла из комнаты. Она просто устала быть вечно красивой. Василиса дошла до лестницы и начала спускаться по ней, держась за перила. Она легко касалась их, изучая взглядом, словно в первый раз проделывала это движение. Она бы заперлась в комнате на весь день. На всю неделю. На всю жизнь. К сожалению, всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Вот и ступени закончились. Девушка встала на прохладный пол босыми ногами, постояла немного у основания лестницы и отправилась на кухню, где заварила себе чашку крепкого кофе. Все прекрасно знали: она не завтракает — потому не ждали её по утрам. Зато кофе она вливала в себя литрами, пытаясь растопить свою горечь в горечи напитка. Василиса сделала небольшой глоток, и ком в горле словно растаял. Девушка облегчённо зажмурилась и откинула голову назад. Она не знала, сколько простояла вот так, прислушиваясь к тишине, но срывающийся голос бабушкиного помощника прозвучал неожиданно: — Василиса, госпожа...она... — он никак не мог договорить фразу. Василиса открыла глаза и теперь безразлично смотрела на мужчину. Ей было всё равно, что там у бабушки, но, очевидно, всё было серьёзно. Наконец, помощник немного справился с эмоциями и выпалил: — Госпожа в больнице, — блять, теперь придётся её навестить. Василиса отставила в сторону полупустую кружку и просто спросила: — Ляхтич едет? — получив отрицательный ответ, девушка тяжело вздохнула, оттолкнулась от стола, на который опиралась спиной, и медленно поплелась в комнату переодеваться.

***

Василиса вышла из машины, оказавшись перед большим зданием больницы. Лёгкое чёрное платье слегка шевельнулось под действием ветра, и девушка поёжилась. Несмотря на июнь, погода выдалась прохладной. Василиса, немного нервно поправив косу, направилась ко входу в здание. Она не запоминала, какой дорогой её вели, она не видела перед собой ничего. Её всю просто выключили. Она не помнила, как они остановились около какой-то двери, не помнила, как вышел врач. Зато она прекрасно помнила: — ...не успели спасти... — дальнейшие слова были не нужны. Губы сами растянулись в улыбке, потом из горла вырвался смешок. Ещё один. И уже через полминуты Василиса истерически хохотала, стоя посреди больничного коридора. Её завели в кабинет, дали успокоительное. Но она совсем не хотела успокаиваться! Она праздновала. Будто тиски, сдавливавшие грудную клетку, наконец лопнули, ненависть быстро побежала по венам, ликуя. Василиса, балансируя на краю сознания, тянула руки к свободе, к теперь её деньгам. В упрямости Нерейвы не было смысла. Она умерла так, как и все. А через пару лет о ней все забудут, уж любимая внучка позаботиться.

***

Василиса вошла в прихожую, всё ещё глупо улыбаясь. В больнице её захлестнули такие сильные эмоции, что она всё же рухнула в обморок. Но какая разница теперь, когда она в праве устанавливать свои правила. Девушка смело прошагала в сторону гостиной, из которой слышались голоса, и замерла на входе в комнату. — Знаешь, я раньше хотела быть певицей, я очень люблю петь, — говорила... Елена? — Если хочешь, могу оплатить тебе занятия с преподавателем, — улыбаясь, ответил Марк. Он поглаживал ноги Елены, которые лежали на его коленях. Нет, ну бывшая мачеха, конечно, была достаточно молодой, но это было уже слишком. Василиса прокашлялась, привлекая к себе внимание, и сложила на груди руки. — Нерейва умерла, — отрезала. Но новость не произвела должного эффекта, наоборот, казалось, пара знала об этом до этого. Марк лучезарно улыбнулся: — Да, и именно поэтому ты собираешь свои вещички и валишь на все четыре стороны, — это наглое заявление выбило воздух из лёгких. Это её дом, её наследство. Василиса уже хотела было возмутиться, как пока-ещё-муж протянул ей бумагу, на которой чёрным по белому было написано, что всё имущество, движимое и недвижимое, переходит в руки мужа Василисы, Маркуса Ляхтича, но никак не в её. Карточный домик развалился окончательно, спадая прямо к ногам Василисы.