На пути в Вальхаллу

Хвитсерк сжимает руку на горле Уллы, прильнув грудью к её спине, накрыв собой. Она стонет, когда он заполняет её своим членом, когда жарко выдыхает на ухо: «Моя». За окном непроглядная холодная ночь, а они лежат под шкурами и горят, плавятся, как незатушенные свечи, сливаясь в одно целое. Улла прогибается в пояснице, сминает простынь в напряженных пальцах и пытается не кричать. Улла подается навстречу, желая большего, и Хвитсерк не разочаровывает её, толкаясь резче, сильнее, глубже. Она пытается стонать тише, но он не позволяет ей этого. Ему, в отличие от Уллы, совершенно плевать, что кто-то может узнать об их совместных ночах. Хвитсерка не страшит перспектива людского презрения или угроза быть казненным у всех на виду на площади. Он не боится, что вороны выклюют им глаза, что они навсегда запятнают имена прославленных родителей своим пороком. Порой Улле кажется, что он вообще ничего не боится и что это правильно, ведь она прекрасно боится за них обоих. И в кошмарах видит воронов, которые выклевывают ей глаза и расцарапывают лицо в кровавое месиво, видит людей, сплевывающих при взгляде на их раздувшиеся, болтающиеся на веревках трупы. Из-за этих снов она не может нормально спать. Но Хвитсерк и не дает ей такой возможности — он пробирается к ней почти каждую ночь, даже если она против. А против она бывает почти всегда, потому что это неправильно, потому что им должно быть стыдно, потому что она устала бояться, что кто-то узнает. «Устала — не бойся», — так он почти всегда отвечает на её причитания. А потом берется доказывать, что ему виднее, что правильно, а что стыдно, и как ему следует обращаться со своей сестрой. Хвитсерк, почему-то, всегда считал её только своей и не уставал это доказывать — ей, себе, всем остальным. Ему не было ни страшно, ни стыдно. Ему было хорошо, когда Улла выгибалась под ним, стонала беспомощно и молила о большем, забывая о своих страхах и том, что «неправильно». Нравилось сжимать её узкие бедра до не сходящих неделями синяков, слизывать пот со спины, оставлять следы на коже. Нравилось, когда она замолкала, насаживаясь ртом на его член, нравилось сжимать руку в её волосах, не позволяя отстраниться. Нравилось, как она потом злилась на него за это и несколько дней отказывалась с ним разговаривать, избегая и делая вид, что не замечает. Нравилось потом зажимать её возле сарая, не заботясь, что кто-то может увидеть, думая лишь о том, какая она жаркая и узкая внутри, как красиво стонет и грязно ругается, когда он втрахивает её в стену, заломив ей руки за спиной. «Что мы будем делать, когда они узнают?» — спрашивала она, остыв и подставляясь под его жадные ладони, как кошка. «Кто «они»?» «Ты знаешь. Братья. Люди…» «А не все равно?» «Убьют». «Пусть попробуют», — смеялся Хвитсерк. И прижимал её к себе крепче, точно цепями сковывая, не собираясь отпускать. «Моя» — был его ответ на все её страхи и разумные доводы. В глубине души ей это нравилось.