Голод

       — Аккуратнее! — парнишка в белоснежном халате не по размеру выглядит под стать занимаемой должности.       Суетливый, визгливый, нервный.       Жиденький пушок на голове дневными, гудящими лампами просвечивается насквозь. На глаза то и дело падает прилизанная чёлка цвета старой, поблекшей соломы. Очки с линзами толщиной едва ли не в палец забавно искажают на уровне глаз и без того худое лицо.       То и дело беспокойно поправляя их, хотя они даже не спадают, парнишка внимательно наблюдает за тем, чтобы никто из группы не отпочковался и не забрел куда-нибудь, куда не надо.        — Не заходите за жёлтую линию! Вы что, помереть хотите?! Это вам не контактный зоопарк! — и как же жаль, что все его потуги лишь отбиваются от серых стен, вязнут в темной высоте потолков и уходят в никуда. — Да что ж вы творите-то… Отойдите! Отойдите, кому говорю?! О матерь божья… — всплеснув руками, наконец понимает, что всё без толку. И, суетливо просочившись сквозь толпу, прижимая к груди бумаги настолько тесно, чтобы не дай боже не потерять, выходит к возвышающемуся над входом мостику.        — Сейфетдин Азизович! — машет руками, пытаясь привлечь внимание стоящего наверху мужчины. А когда получается, обличающе и даже несколько обиженно тычет нервно подрагивающей ладонью в сторону «экскурсионной» группы. — Это невыносимо! Вы только посмотрите, что они творят! Да они чуть ли не в камеры лезут! Это неприемлемо! Это недопустимо! Я требую, чтобы вы приняли меры, Сейфетдин Азизович! — требовательно припечатывает пальцем в воздух. — Экспонаты очень чувствительны. И к тому же опасны! А они пальцы в решетки суют, словно там кролики какие-то! Вы им еще морковку подпихните, в самом деле! — последний эмоциональный, гневный выкрик адресован группе. Но её членам откровенно плевать на беснующегося в стороне, возмущённого подобным непотребным поведением физиолога.       Группа в количестве восьми человек сопровождается четырьмя охранниками — молчаливыми, высоченными, в черной форме и в масках, с автоматами наперевес.       Что им боятся?       Прикованных к койкам тварей?        — Господа, — мужчина, стоящий на мостике, неспешно спускается, бряцая берцами о металлические ступени. И все до одного из группы оборачиваются едва ли не синхронно. — Не будем нервировать ученые умы. Большая часть экспонатов всё равно введена в стазис, а те, кто в сознании, не в состоянии подняться с койки. Ничего интересного вы не увидите. Предлагаю пройти в мой кабинет и обсудить дела там, — выжидающий взгляд обхватывает всех присутствующих. Угрюмого физиолога в том числе.       Едва заметная, дежурная, насквозь сухая и фальшивая улыбка на тонких губах. С легкостью притянутое выражение добродушия на лице. Сейфетдин Азизович умеет преподать себя.       Знает, когда вежливо улыбнуться, а когда тяжело зыркнуть.       Но тяжело зыркать не пришлось.       Группа согласно зашумела, закивала, зашушукалась. И в итоге стройным рядком двинулась туда, куда Сейфетдин Азизович предусмотрительно указал ладонью.        — И разберись со сто семнадцатой. Я уже устал жалобы от охранников разгребать, — вполголоса бросает учёному прежде, чем уйти вслед за гостями.       Физиолог вздыхает.       Облегчённо и устало.       Облегчённо от того, что вся эта толпа из восьми человек плюс четверо охранников наконец-то ушли из его святая-святых.       А устало, потому что сто семнадцатая опять играла на нервах у ночной смены.        — И вот чего тебе спокойно не сидится, а? — легонько постукивает по решетке небольшого окошка в толстой, металлической двери. Пытается привлечь внимание. Но лежащая на койке девушка так и продолжает лежать неподвижно, демонстрируя стройную, изящную в какой-то степени спину. Если бы ребра и позвонки не торчали так отчетливо, что просматривались даже сквозь простенькую, голубую пижаму.        — Эй, я вообще-то с тобой разговариваю, ну? — идею кинуть в девушку ручку или клочок бумаги гонит прочь, прекрасно зная, что любая лишняя, не предусмотренная протоколом вещь в камере — преимущество для тех, кто в них содержится. Но и ближе парнишка не подходит: мыски потрёпанных кроссовок замирают точнёхонько на границе жирной, жёлтой линии.       Не добившись никакого ответа, физиолог вздыхает.       На этот раз длинно и смиренно.        — Могла бы и отреагировать. Хотя бы ради приличия, в самом деле. Я ж не желаю тебе вреда, — замолкает на пару мгновений. А после вздрагивает всем телом и даже немного отшатывается.       Девушка реагирует. Но слишком неожиданно.       Порывисто оборачивается через плечо, простреливая парнишку долгим, молчаливым взглядом темных глаз. И тот невольно ежится.       Расстояние спасает.       Не меньше пяти метров. Но ему всё равно не по себе. Чувствует, как ревут инстинкты. Как в томительной тревоге заходится сердце в груди, пропуская пару ударов.       А девушка всё смотрит и смотрит. Вплавляет в пол одним своим пристальным взглядом. И молчит.       Молчит громко и красноречиво.       Молчит до тех пор, пока тонкие, обескровленные, искусанные губы не вздрагивают в едва заметной, скупой усмешке.       Кривой. И настолько чужой на бледном, осунувшимся лице, что парнишка всё же делает нервный шаг назад.        — Они интересные? — голос у неё хриплый, низкий. Не так уж и часто она позволяет себе говорить. Особенно с такой пугающей, нечеловечески холодной усмешкой.       Физиолог растерянно моргает и непонимающе ведёт головой, но уточнить не успевает.        — Мои мозги, в которых ты ковыряешься. Они интересные? — с минуту честно ждёт ответ от откровенно потерявшегося физиолога, а после переворачивается и поднимается с койки.       Слишком гибко и грациозно, по-хищнически плавно и тягуче для той, на шее которой толстый ошейник из грубой, твердой кожи. Для той, кого кормят три раза в неделю. Для той, кто уже не помнит каково это, чувствовать побледневшей, истончившейся кожей тепло солнечных лучей.       Приблизившись к двери, обхватывает тонкими словно веточки пальцами прутья решетки. Приподнимается на мыски, чтобы оказаться вровень с лицом физиолога. И кривовато, тускло ухмыляется, наблюдая за тем, как он порывисто отстраняется, силясь удержать расстояние больше, чем жалкий, крохотный метр. Прижимает к груди бумаги, привычным, дерганым движением поправляет на носу очки.        — Мы дали тебе всё, — голос учёного подрагивает, выдавая волнение. — Крышу над головой, пропитание, — короткая, незначительная пауза. Физиолог беспокойно облизывается и сглатывает, чувствуя, как пересыхает во рту. — Вернули тебе способность видеть, — старательно берёт себя в руки, не желая демонстрировать истинные эмоции. В отвердевшем голосе — отчаянное и вместе с тем жёсткое стремление вменить чувство вины. Пристыдить. Заставить чувствовать обязанной. — Чем ты недовольна?       Девушка слушает внимательно и молча. Впитывает каждое слово, анализирует, чуть вскидывая осунувшееся лицо. Даже губы размыкает — тонкие, обескровленные, потрескавшиеся.       Губы изнуренного, ослабленного человека.       Но слабой она себя не считает. Да и человеком тоже.       Неуверенно, робко улыбается, обнажая рядок белоснежных, ровных зубов.        — Дайте-ка подумать, — вкрадчиво тянет, подаваясь вперёд. Зазоры между прутьями небольшие, пальцы едва проходят. Но проходят. Девушка упирается в решётку лицом, чувствуя, как натягивается сухая кожа. — Быть может, тем, что вы посадили меня в клетку? — жарко шепчет, выгибает густую, темную бровь. С минуту смотрит на притихшего физиолога. А после резко, порывисто бьет ладонями по прутьям.       Металлический лязг заставляет учёного вздрогнуть и лихорадочно шагнуть дальше.        — Мы. Так. Не договаривались, — спокойный, выдержанный тон идет в слишком ярком контрасте с буйным поведением. После каждого слова решётка окна звенит от ударов: с каждым разом всё сильнее и сильнее. И с каждым разом парнишка отходит всё дальше и дальше.       Мотает головой, даже порывается что-то сказать. Успокоить разбуянившуюся пленницу. Но в итоге лишь сжимает руки в кулаки и зажимает в ухе комлинк.        — Сто семнадцатая. Разряд, — короткий приказ тонет в металлическом лязге: девушка продолжает отчаянно, бессильно биться о решётку, словно пойманная, загнанная птаха.       А после крепко стискивает челюсти.       Она не кричит. Только сдавленно взрыкивает, когда сквозь тело проходит мощный электрический заряд, сжимающий, скручивающий каждую мышцу нестерпимой болью. И после минуты конвульсий швыряющий тело на пол.       Девушка затихает. Но приближаться к двери, чтобы проверить, учёный не рискует.       Только тяжело выдыхает: не любит он этого. Но на это приходится идти из раза в раз.       Устало мотает головой и, подтянув бумаги, встряхивается.        — И вот надо тебе быть такой сукой, а? Была бы посмирнее и жила бы спокойнее. Никуда ты отсюда не денешься, понимаешь? — он знает: она слышит.       Прекрасно слышит и осознает смысл услышанного. Но шевелиться пока не может. Бездумным, пустым взглядом смотрит в одну точку, чувствуя, как из уголка глаза на висок затекает обжигающая слеза.       А ведь он — учёный — возможно прав.       Никуда ей отсюда не деться. Да и есть ли вообще смысл? Здесь её хотя бы кормят. А там, за стенами лаборатории на неё объявят облаву сразу же.