Голод

Четыре года назад.

      Холодно.       И голодно.       Лия ёжится, отчаянно цепляясь за прижатое к худой груди пушистое тельце. Котенок мурлычет, ластится, облизывает бледное, местами выпачканное в грязи и саже лицо. И Лия слабо, неуверенно улыбается, чувствуя, как даже от подобного, незначительного движения начинают трескаться и болезненно покалывать обветренные губы.        — Ты такой теплый… — тихо, хрипло шепчет, чувствуя ногой мягкое, приятное трение. Судя по размерам — взрослая кошка. Вскидывается на задние лапы, передними упираясь в худые девчачьи ноги. Громко и требовательно мяукает, намекая на то, что котенка пора бы уже и отдать.       Но Лия не хочет.       Прижимает его теснее к груди, обнимая обеими руками. А после слепо нашаривает саму кошку. Подхватывает под мягкий, худой живот и подтягивает к себе, обнимая так же крепко, как и котенка. Утыкается носом в частокол выпирающих ребер. Слабо, робко улыбается и, несмотря на собачий холод, чувствует прилив тепла.       Не физического. А больше душевного.       Такие же голодные, как и она. Такие же озябшие. Брошенные. И никому не нужные. Бездомные и дикие.       Не одна, — мысли об этом греют сердце.       Одной холодно, пусто, страшно и голодно. Особенно сейчас, в конце октября. Холода загоняют людей домой, а бездомных животных — в гаражи, подвалы и под машины.       Но в этот раз, в этом городе Лие повезло.       Из предыдущего, название которого Лия не запомнила, а, может, даже и не знала, ей буквально пришлось бежать. По пути удавалось перекусить сердобольными, неравнодушными автомобилистами, желавшими помочь бредущему по трассе ребёнку.       Наверное, те несколько суток были самыми сытыми.       О том, что город близко, Лия поняла сразу же: по звукам, по запахам.       Она не могла видеть, но она могла чувствовать мешанину эмоций всех тех, кто сновал по длинным, извилистым улочкам и ютился по приземистым, панельным домам.       Крыша над головой тоже нашлась достаточно быстро. Лия никогда не рисковала заходить вглубь города, в густые тени домов и офисов. Она предпочитала жить на окраине.       Там и заброшек больше. И шансы сбежать в случае чего увеличиваются в разы.       Избавиться от нежелательного, неприятного ей соседства с бомжами получилось в первый же день. Он тоже был сытым.       Пятеро или четверо. Лия не знала. Не считала.       На ощупь изучила свой новый дом: надолго ли он им останется, этим вопросом она пока не задавалась. Возможно — надолго. А может, так, просто перевалочный пункт.       Ориентируясь на звуки и запахи, отыскала закуток. Все досконально облапав, поняла, что здесь люди ночевали.       Скорее всего, какое-то служебное помещение. Жизненного опыта у Лии было мало, и она с трудом понимала, где вообще находится. Но знала, что здание большое. Многоэтажное. Во многих помещениях — почти во всех — были выбиты окна. Из-за чего тут и там гуляли сквозняки.       Но в той каморке было тихо, спокойно. Дверь закрывалась. Не плотно, правда. Сваленные неровной кучей матрасы пахли дымом и травой. В углу валялись какие-то тряпки. Скорее всего одежда. Выбрасывать её Лия не стала.       Скоро зима, в ноябре выпадет снег и окрепнут морозы. Ей надо будет чем-то согреваться.       Разводить огонь по понятным причинам она не могла. И всегда грелась одеждой.       Но в этот раз грелка сама нашла ее.       Той ночью было ужасно холодно. Лия даже засомневалась в собственном восприятии и уже решила, что на улице во всю буйствуют крещенские морозы, настолько было невыносимо. Не спасали ни матрасы, ни тряпки.       Она даже боялась засыпать.       А ну как не проснется?       Несмотря на всё произошедшее, жить Лия хотела. И хотела очень сильно.       Но голод и усталость взяли своё. Она заснула.       А когда проснулась, была уже не одна.       На первое же движение приютившаяся в ногах кошка зашипела.       Зашипела громко и зло. Рядом с ней тоненько запищали котята. Лия замерла.       Скорее от неожиданности, чем от испуга.       Впервые за последние семь лет с ней спал кто-то живой.       Просто находился рядом.       Осознавать, думать об этом было странно. Непривычно. Даже уже незнакомо.       Она отвыкла от тепла чужого, живого тела. Пусть и животного.       Шевельнувшись еще раз, услышала уже знакомое шипение. Но поняла, что, несмотря на всё своё недовольство, уходить кошка не собиралась. То ли пригрелась, то ли не хотела возиться с котятами.       Принюхавшись, Лия поняла, что их минимум трое.       Это, получается, если она захочет уйти с нагретого места, ей придется возвращаться три раза. Судя по писку, котята были ещё совсем крохи.       К попытке осторожно вытащить ноги кошка отнеслась так же.       Так же недружелюбно и зло. Лие даже показалось, что она ударила лапой. Но не выпуская когти.        — Не злись, — голос был хриплым, даже сиплым. Лия давно ни с кем не говорила. А тут, выдержав паузу, прислушиваясь к звукам заброшенного здания, рискнула привстать на локтях.       Ладошкой заскользила по местами драному, старому одеялу, его, однако, не касаясь. Между рукой и затертым материалом было от силы пара сантиметров. Но знать этого Лия не могла. Ощущала фантомную шероховатость и тянулась вперёд. До тех пор, пока пальцы не ткнулись в спрятавшиеся за теплой шерстью острые позвонки.       Замерла. Прислушалась к реакции кошки. А после неуверенно скользнула дальше, зарываясь пальцами в мягкую шерсть. Почувствовала напряжение худого тела. Вздрогнула, когда между костяшек пальцев ткнулся холодный, мокрый нос.       И робко, неумело улыбнулась: кожи коснулся горячий, шершавый язык.       Лия не помнила, когда улыбалась последний раз.       А сейчас губы растягивались словно сами собой. Всё шире и шире. Чем дольше она гладила пригревшуюся, такую же брошенную бездомную кошку, как и она сама, чем дольше изучала её, тем шире становилась улыбка.       Живая, — не удержавшись, Лия перегнулась и ткнулась в мягкий бок носом. Глубоко вдохнула, не обращая внимания на неприятные запахи. Все её естество сосредоточилось на одном.       На тепле живого тела.       С тех пор они были неразлучны. Согревали друг друга, жались в эмбриональный комок под дырявым одеялом и впервые за долгое время чувствовали себя кому-то нужными.       Лия не понимала, почему кошка и её котята могли приближаться к ней. Она ненавидела себя за жестокость. За то, что должна была обрывать чужие жизни, чтобы продлить свою. Но встретив кошку, она вспомнила, что когда-то у неё была мать — очень набожная и верующая женщина. Тогда-то Лия впервые за последние семь лет вспомнила о боге, чтобы поблагодарить его.       Подарок. Самый настоящий. Самый дорогой. Самый близкий. Единственный.       Самая обыкновенная бездомная кошка с тремя котятами.       Они помогали друг другу выжить. Хотя в своей пользе Лия всё же немного сомневалась.       Что она — слепая — могла сделать? Только согреть в холодные дни и прислушиваться к игривой возне котят, когда кошка уходила на охоту. Пару раз спасла от бродячих собак.       В отличие от Серафимы — так она называла свою подругу — те оказались не так везучи. Лишь услышав лай, скрежет когтей по бетонному полу и расчувствовав резкие запахи псины, Лия среагировала мгновенно. Ей хватило по минуте на каждую из дворняг.       Собаки — не люди. Они не сопротивляются. Хоть и чувствуют опасность инстинктивно, но осознать её не успевают. Реакция дерись или беги им не знакома. Они всегда дерутся. Рвутся всей стаей. И всей стаей же дохнут, словно мухи падая на растрескавшийся пол.       Питаться животными Лия не любила. Но давно привыкла. Люди попадались не всегда. И порой животные были единственными, кто спасал её от голодной смерти.       Она не любила себя. Ненавидела и презирала за то, кем стала. Но не видела иного выхода, как бороться.       Бороться с собственной человечностью, с трудом и скрипом, но всё же признавая, что человеком она уже давно не является.       Единственная, кто еще якорит её на реальности, не позволяя окончательно впасть в безумие — Серафима и её котята. Лия уже не раз думала о том, что им бы тоже пора подобрать имена.        — Приведёшь ко мне кого-нибудь? — Серафима согласно лижет в нос. Лия улыбается. Отпускает кошку и слышит, как та быстро удаляется легкими перебежками.       Попав в этот город, Лия сомневалась, что пробудет здесь долго.       Так получается всегда: рано или поздно надо уходить. С каждым днём трупов становится всё больше.       Но сейчас Лия уходить не хочет. Если только взяв Серафиму с собой. Но тогда придется брать и котят. Не оставлять же их одних? Они совсем еще маленькие. Надо немного подождать, когда подрастут.       Почесав мурлыкающий комочек за ухом, Лия откидывается затылком на истертую тряпку, висевшую на стене вместо ковра.       Серафима ей помогает. Девушка уже не в первый раз думает о том, что совсем обленилась.       Хотя нет-нет, но на охоту всё же выходит. Осторожно и в основном ночами. Нападать старается на тех, от кого вкусно пахнет человеческой едой или покупными полуфабрикатами. Тогда есть шанс прихватить что-нибудь и для Серафимы с детками.       Но сегодня она хочет немного полениться.       У самой Серафимы еда ещё есть.       На последней охоте Лия подцепила домовитую домохозяйку, решившую заглянуть в круглосуточный магазин за свиной вырезкой — Лия чувствовала тяжелый, насыщенный запах мертвой крови. Одной вырезкой женщина, конечно же, не ограничилась и накупила всякой всячины.       Утолив свой голод, Лия забрала пакеты с собой.       И сейчас, дожидаясь Серафиму, ласково гладит котят, разместившихся у неё на груди и на животе, и бездумно жуёт какой-то батончик.       Пах он приятно. Лия помнит этот запах.       Банан и легкие, отдающие в молочность злаки.       Мюсли. Лия помнит запахи, но не помнит вкуса. Не ощущает его. Человеческая пища вот уже как семь лет для неё не отличима от травы: пустая и безвкусная.       Но механические жевательные движения напоминают ей о том, какой она была когда-то. И немного, но всё же обманывают мутировавший мозг.       Интересно, кого она приведет в этот раз? Хоть бы не дети, — Лия морщится. Отбрасывает фантик в сторону и нащупывает второй батончик.       Детей она не любила потому, что надолго их никогда не хватало. Но Серафима приводила зачастую именно их. Как никак, подкупить взрослого человека частоколом торчащих рёбер и несчастной мордашкой бездомной животинки не так-то и просто. Серафима по большей части взрослых и не касается даже. Знает, они и палкой засадить могут. И пнуть, что есть силы.       Люди жестокие.       Лия это знает. Знает и Серафима. А Лия в ней не сомневается.       Она давно поняла, что Серафима — не обычное животное. И на улице оказалась не просто так. Выкинули.       Так же, как и её, Лию. И она даже подозревала, что по той же причине.       Испугались.       О необычности кошки говорило хотя бы то, что она безбоязненно к ней подходила и всё ещё сохранила свою жизнь. И котята её тоже.       Шорох фантика привлекает их внимание. Лия чувствует, как они шатко взбираются вверх по её груди, цепляясь своими крохотными коготками за потертый, грязный свитер, тянутся к батончику, голодно попискивая.       Лия улыбается. Послушно приопускает руку, позволяя им обнюхать конфету и убедиться лично, что это несъедобно. А после, закусив батончик, вновь нашаривает распотрошенный пакет с продуктами. Перебирает пальцами по разномастным упаковкам, пока не нащупывает гладкие, размером с ладонь пакеты кошачьего корма. Берёт один.       На три растущих тельца — мало. Но она не знает, когда в следующий раз так повезёт. Поэтому экономит. Ссаживает котят на пол, нащупывает миску и, надорвав упаковку, выдавливает им корм. Прислушивается к жадному почавкиванию и урчанию.       Снова улыбается.       Научилась благодаря Серафиме и её детям. Лия вспомнила, что значит испытывать радость. И даже, наверное, счастье. Вспомнила, каково это — ждать, и когда ждут тебя.       Невероятно воодушевляющее чувство. Она совсем позабыла, насколько сильно оно окрыляет. Так, что пресловутое трепыхание бабочек в животе бесстыдно крадёт дыхание.       Откинувшись обратно на стену, снова думает о подруге.       Дети — те немногие, кого костлявое, худое тельце кошки оставляет неравнодушными. Бегут следом за ней, чтобы поймать. Притащить домой, где отмоют, накормят, вылечат от блох и прочих паразитов, приучат к лотку и научат бегать за фантиком на ниточке.       Серафима бегает быстро. Приводит их к заброшенному зданию и ведёт прямиком к подвалу, где в темноте коридоров сидит Лия.       Расслышав ломкое, неуверенное «ну где же ты, киса?», девушка поднимается на ноги. Держась за стену, выходит из укрытия и знакомой, изученной до каждой выбоены в стене дорогой идет к подвальной лестнице.       У неё есть около десяти минут, чтобы затеряться в густой темноте брошенных, холодных помещений.       Острый нюх улавливает тонкие, сладковатые запахи падали.       Все те, кто пожалел бездомную кошку, сейчас лежат в самых дальних комнатах. Холод скрадывает трупную вонь, но Лия уже точно знает, что после зимы с места придётся сниматься.       Тепло — её враг, в какой-то степени. На тепле трупы гниют быстрее. И воняют сильнее.       Спустившись вниз, Лия на ощупь отыскивает нужную комнату и затаивается.       Спустя минуты две, словно по часам, чувствует Серафиму. Она не слышит её. Кошки слишком бесшумны. Но она чувствует кошачий запах, причудливо смешавшийся с её собственным.       Чувствует, как она пробегает мимо, утопая во мраке. Чувствует, как истончается её запах. И воздух насыщается другим.       Выпечка, детский крем и кожаные нотки новой обуви.        — Кис-кис-кис, — аромат масла и жаренного теста проступает отчетливее. Ребёнок отчаянно пытается приманить кошку кусочком пирожка. Лия слышит, как шуршит целлофановый пакет. Представляет крохотные, ломкие ручки.       Ребенок приближается, сам того не понимая. Бесстрашно идёт в темноту, пытаясь рассеять её светом фонарика, — Лия чувствует и его тоже, невольно морщась.       Мобильник, — догадывается и недовольно закусывает губы.       Мобильники она не любит. По ним пропавшего ребенка могут найти.       Но, ладно. Избавится. Так же, как избавлялась всегда.       Ребенок проходит чуть дальше. И замирает.       Лия медленно выходит за его спиной.       Расстояние — чуть больше метра.       Дети — чувствительны к опасностям. Некоторые из них могут даже чувствовать таких, как Лия. Она знает. Встречала.       Поэтому отрезает собой единственный путь на свободу.       Ребенка она не видит. Чувствует, что это мальчик. Не старше десяти. Судя по звукам, так и стоит спиной к ней, не решаясь повернуться. Хотя бы обернуться. Но то, что не один, уже знает.       Лия может различать световые пятна. И она видит, как опускается в пол луч фонарика.       Два широких, бесшумных шага вперёд.       Расстояние — меньше метра. Даже нет необходимости прикасаться. Лия не контролирует свою сущность. Только знает, что единственное, что спасает окружающих от неё — расстояние.       Она не видит, как вздрагивает ребенок. Как хватается за грудь, судорожно комкая в кулаке болоньевую куртку. Как заваливается набок, припадая к стене плечом.       Она лишь слышит его сбившееся, хриплое дыхание: учащенное, поверхностное. Слышит, как лихорадочно бьётся его крошечное сердце о клетку рёбер.       Удар за ударом.       Шаг вперёд. Еще ближе.       Непонимание, страх — такие острые, такие отчаянные, что Лия прикрывает глаза от наслаждения. Ненавидит себя и восхищается собой одновременно.       Ей не жалко людей. Не жалко их детей.       Люди жестоки. Их дети такие же. Большая часть из тех, кого привела Серафима, бежали за ней вовсе не для того, чтобы приютить, отогреть и накормить. А для того, чтобы забить палками, навтыкать иглы в нос или облить маслом, чтобы потом поджечь.       Этот не был исключением.       Лия чувствовала его животный азарт. И ликовала, ощущая во всех красках, как он сменяется паникой.       Вскинув лицо, она жалеет лишь об одном.       От том, что не может этого видеть. Неполноценность сенсорного восприятия раздражает. Но Лия не позволяет раздражению испортить эйфорию утоляющегося голода. Глубоко вдыхает носом, слыша тихий шорох одежды.       Мальчик заваливается на пол. Хрипит, дёргается. Лия может лишь представлять его конвульсии.       А после затихает. Крохотное сердце неровно сокращается в последний раз и застывает.       Лия медленно открывает глаза. Слепо смотрит вперёд около минуты. Чувствует, как обостряется резковатый запах: Серафима возвращается. Лия смотрит мимо неё, но знает, что она садится и с интересом за ней наблюдает.       Скользящий шаг вперед. Подошвой ощупать пол. Ткнуться мыском ботинка в ещё тёплое тело. Небрежно нащупать ногой границы. Подойти ближе и, нашарив руки, за подмышки оттащить дальше по коридору. К остальным.       Чувство сытости приятно урчит на эпигастральном уровне. Лия знает, что это ощущение лёгкости и уверенности в том, что сможешь свернуть горы, пройдет очень быстро.       Детей надолго не хватает.       Максимум пара-тройка часов. А потом голод просыпается снова. Точит, выгрызает нутро, зудит и не даёт спокойно сидеть на месте. Потом снова придётся идти на охоту. Уже самой. Серафима тоже устает. Лия понимает это, морщась от едкого трупного запаха. Закрывает за собой двери в могильник — так она называет огромную комнату, куда складывала трупы. И поднимается наверх.       Серафима уже там. Сидит на лежанке, старательно смывая с себя человеческий запах: Лия нащупывает её прежде, чем сесть самой. Котята резвятся в сторонке, шурша пакетами.       Есть чуть больше часа на передышку. А там, с наступление темноты, она выйдет в город. Найдет кого покрупнее, чтобы хватило надолго. И постарается найти еду и для кошек. У них её осталось совсем мало.

***

      Шехолд — городок небольшой. Чуть меньше пролегающего выше по руслу Феникса.       Несмотря на отсутствие Ассоциации и нахождение в зоне заражения, Шехолд можно назвать тихим. Ночные, если и есть, то ведут себя максимально пристойно.       Удивительно.       Красивые пейзажи гармонично переплетаются с неприхотливым, добродушным нравом горожан. Ситуации, конечно, случаются всякие. Без этого не обойтись, особенно, если город входит в зону заражения. Но куда в целом Шехолд отличается от всех других «заражённых» городов своим относительным спокойствием и даже, местами, умиротворением. Тише Шехолда разве что Арск.       Но ничто не может длиться вечно. Покой тем более.       Тарас, не так давно получивший на погоны капитанские звёздочки, отшвыривает от себя папку и, порывисто растерев лицо руками, длинно, устало выдыхает.        — Твою же мать, ну, — залпом допивает остатки холодного, дешёвого кофе из пакетика. Косится на лежащие в сторонке бутерброды, с любовью сделанные младшей сестрой, и понимает, что в горло не пролезет ни кусочка.        — Каверин? — выкрикивает, откидываясь на спинку жалобно затрещавшего кресла.        — Да? — из-за кипы бумаг высовывается вихрастая, осветлённая макушка.        — Есть что?        — Не-а.        — Ну вот твою же мать, а?! — хлопает ладонью по столу и, набрав полную грудь воздуха, выдыхает медленно и долго.       Сестра, работающая в направлении позитивной психологии, утверждает, что дыхательная терапия помогает всегда, всем и везде. Тарас мог бы с ней, конечно, жарко поспорить. Но сейчас все надежды именно на неё. Чёртову дыхательную терапию. Иначе не ровен час, и он разнесёт ко всем матерям кабинет.       Возможно, перепадёт стоящим ниже по званию.        — Шесть трупов, вы издеваетесь? — тихо, под нос, конкретно ни у кого не спрашивая. Нервно ерошит ёжик коротких волос. Снова растирает лицо, пытаясь привести себя в чувство.       Четвёртые сутки, как он ночует на работе. Пытаясь найти хоть что-то. Носится по всему городу. Гоняет своих парней. А в итоге — новый труп. И ни-чер-та нового.       Он уже не думает о том, что за подобного «глухаря» с него снимут не только все звёздочки, но и шкуру в довесок. Он думает лишь о том, чтобы найти хоть что-нибудь.       Конечно, «что-то» все-таки было. Шитое белыми нитками и отчаянно прятавшееся подальше в шкаф, как и необходимость звонка. Одного-единственного звонка, способного помочь. А может, и решить дело.       Но Тарас изо всех сил надеялся, верил в то, что сможет разобраться сам.       Ровно до вчерашнего дня, когда его вызвали на очередной труп.       Отчет о вскрытии лежал на его столе к утру. Но Тарас, даже не читая его, прекрасно знал, что в нём написано.       Следов насильственной смерти нет. Причин для естественной — тоже.       Люди просто… умирают. Словно им сердце отключили так же, как весной отключают отопление.       Шесть человек. Так же бывает?       Или не бывает?       За годы службы Тарас не встречал ничего подобного ни разу. Хотя повидал, конечно, многое.       Но чтобы шесть человек в разных частях города, относящиеся к разным поло-возрастным группам умерли неизвестно от чего. Такое видит впервые.       Конечно, были не только люди. Пару раз, выезжая на места преступлений, краем уха слышал о том, что внезапно поредели ряды бездомных животных. Поначалу значения не придал. После запомнил. А потом и уточнил.       И правда. Что ни труп, так в окрестностях все безнадзорные собаки исчезли. Словно перебили. Никому не говорил. По кустам и пустырям шарился сам. И нашёл.       Целый, мать его, могильник мертвых собак. Выбрал самое маленькое тело и отвёз знакомому ветеринару. И почему-то нисколько не удивился заключению       Следов насильственной смерти нет. Причин для естественной — тоже.       Совпадение?       Вот уж вряд ли.        — Чёртовы ночные, чтоб вас, сука, черти в аду драли, — бурчит под нос, сквозь крепко сжатые зубы. Но бурчит так, чтобы прячущийся за отчетами Васька Каверин не услышал.       Рано еще панику разводить.       В городе объявилась какая-то доселе невиданная тварь. Местные таким дерьмом не занимаются. Хотя да, было дело, довелось парочку вампиров прижать, чтобы впредь на людей не скалились. Но это-то ведь и не вампир делает.       Отбив дробь на столешнице, Тарас подхватывает старенький, кнопочный мобильник и, прихватив пачку сигарет, выходит на улицу.       Набрать номер решается не сразу.       Уже давно докурил сигарету, а всё стоял и смотрел на вереницу цифр, словно сопливый восьмиклассник, стремавшийся позвонить красотке-однокласснице. И чертыхнувшись, вдавил в панель кнопку с зеленой трубкой.       Ответили, как ни странно, сразу же.       И как ни странно, сразу же тот, кто и был нужен.        — Я слушаю, — статный, выдержанный женский голос. Несмотря на пролегающие километры, Тарас чувствует, как передёргиваются плечи.       Эту женщину можно было либо обожать, либо ненавидеть, либо бояться.       Тарас пока ещё не определился, чего в нем больше: обожания, ненависти или здоровой опаски.        — Найда? Есть минутка?       На какое-то время — на пару минут, так точно, — на том конце замолкают. Молчат странно и непонятно.       Тарас бы даже сказал, недоверчиво.        — Ракитский? Ты что ли? — выдержка, достойная генеральской, сменяется на искреннее удивление. — Да погоди ты, — кому-то в сторону, мужчина даже видит, как женщина небрежно отмахивается от подчинённого. — Ох, мрак, какими судьбами?        — Херовыми, если быть откровенным, — капитан не видит смысла ничего утаивать и размусоливать, тратя драгоценное для них обоих время. Сам того не замечая, достает ещё сигарету и, прихватив её губами, прикуривает, зажимая телефон между ухом и плечом. — Нужна твоя помощь. Точнее, помощь твоих парней.        Найда снова замолкает.       Тарас буквально видит, как она задумчиво жует губы, не зная, как реагировать на подобное заявление. Не так уж и часто к ней обращались за помощью из зараженных городов.        — Я, конечно, понимаю, что вам там в точке плевать на зоны: у вас-то всё схвачено, и вы не обязаны отвечать за других. Но… — длинно выдохнув, Тарас набирает полную грудь воздуха. — Мне реально нужна твоя помощь, Найда. Я попытался разобраться сам. Но… такого дерьма я ещё не видел.       Женщина молчит. Молчит так долго, что Тарас начинает нервничать и уже готов сбросить вызов первым, жалея о том, что позвонил. Он должен был догадаться о том, что Ассоциация ближайшей точки слишком высокого полета для какого-то там заражённого городишки.       Но неожиданно Найда отвечает.       Отвечает так, как умеет только она: коротко и отрывисто.        — Сможешь приехать?        — А без этого…        — Никак, Ракитский. Я не отправлю своих парней чёрте куда чёрте на что. Приезжай. Адрес знаешь, — и отключается.       Тарас же, глядя на иконку завершённого вызова, недовольно хмурится и скуривает сигарету в две длинных затяжки.       Всё-таки слегка недолюбливаю, — признается самому себе. — Строит как мелкую пиздюшку какую-то, в самом деле, — но телефон всё-таки не убирает. Набирает Ваську и предупреждает о том, что вернётся ближе к вечеру.       От Шехолда до Феникса пара часов на машине.       На машине Тараса — три с половиной.       Для видавшей вида, потрёпанной жизнью «девятки» даже ровное, новенькое асфальтовое покрытие — та еще адская пытка. Первые три километра глохла едва ли не на каждом метре.       В который раз заглохнув, Тарас серьёзно думает о том, что задуривший движок — не более, чем проделки Найды. Старая ведьма просто не хочет брать на себя ответственность и уже жалеет о проявленном добродушии. Вот и шепчет там сидит, со своим шабашем.       Кое-как сладив с собственной кучей железа, Тарас с грехом пополам, но всё-таки доезжает до Феникса, города, прямо противоположного Шехолду.       Шехолд крохотный, уютный и родной. Пусть и выкидывающий последние месяцы такие финты, как непонятные смерти дневных и животных.       Феникс же шумный, людный, громкий, суетливый. И до одури капризный. Не принимающий чужаков и их не терпящий.       Тарас для Феникса чужак. Самый настоящий. Но у него привилегии. Знакомство с председателем местной Ассоциации — одна из них. Вторая — занимаемая в Шехолде должность.       Въехав на как обычно запруженную туристами базарную площадь, Тарас аккуратно выруливает на нужную улицу. Едет ещё около получаса и паркуется у статного здания из стекла и стали. Зычно хлопает дверцей своей колымаги. Озирается, без доли интереса осматривая припаркованные рядом разномастные, солидные иномарки.       Все как на подбор, новенькие, сверкающие полировкой и бахвалящиеся одним своим видом. Уже как месяца два-три не бывавшая на мойке — время всё никак не выкроится — «девятка» среди всего этого великолепия европейского автомобильного рынка смотрится в высшей степени нелепо и неуместно.       Тарас хмыкает.       Деловито включает сигнализацию на своей старушке. И, окинув здание чуть прищуренным, изучающим взглядом, поднимается по широким ступеням.       На ресепшене возникает первая проблема.       Высокая красавица с ярко выраженной талией и наращенными ресницами наотрез отказывается пропускать. Но положение спасает Найда — сама, собственной персоной.       Гордо выплывает из-за угла и, повелительно махнув рукой, мигом решает проблему.        — Ко мне, Лида. Назначено. Пропускай, — терпеливо ждёт, когда капитан пройдет через арку, а после приглашающе указывает в сторону.       Тарас отчаянно одёргивает желание изучающе осмотреть давнюю знакомую.       Последний раз они встречались достаточно давно, чтобы, окинув её первым, коротким взглядом, понять, насколько она изменилась.       Немного, но всё же.       Вместо строгих брюк — не менее строгое платье, длиной чуть ниже колен, монашеская сдержанность которого с лихвой восполняется плотно облегающим поджарое тело материалом. Найда всегда в прекрасной форме. Да и грех это, такой как она, быть не в форме.       Поверья не врут. Ведьмы сгубили не одно мужское сердце, словно искусные гейши соблазняя одним лишь обнажённым запястьем.       Осознав, что засмотрелся, Тарас прочищает горло и берёт себя в руки.       Хочет взять.       Но под косым, понимающим взглядом женщины сделать это ой, как не просто.       Найда давит усмешку. Поднимается на нужный этаж и, указав на дверь, проходит в просторный кабинет после Тараса.       Темно, — пользуясь моментом, мужчина бегло осматривается, отмечая темную меблировку и тяжёлое сочетание серой стали с красным деревом.       Всё, как она любит, — мысленно хмыкает и с готовностью опускается в предложенное кресло, стоящее напротив широкого, стеклянного стола.       Несмотря на панорамное окно и присутствие стеклянного дизайна, кабинет и правда кажется слишком темным. Свет — будто приглушенным. Тарас вязнет в его тяжёлой атмосфере, не зная, куда деть взгляд, чтобы окончательно не поплыть, прогибаясь под гнетущую ауру сидящей напротив него женщины.        — И так, — откинувшись на высокую, мягкую спинку тёмно-серого кресла, Найда вытягивает руку на столе. Длинные, заостренные ноготки с простеньким, но элегантным, черным дизайном отбивают легкую, игривую дробь. — Что у тебя стряслось, Ракитский? Учти, если это вампирские разборки, я и пальцем не шевельну. Мне вон, — небрежный кивок на окно, — своих хватает.        — Да было бы всё так просто, — Тарас тяжело вздыхает и морщится.       Ну не умеет он. Не умеет о помощи просить. Но приходится. Ради жителей своего города не только через принципы переступишь, но и на горло себе наступишь.        — В общем, я сам не знаю, кто это, — Найда выгибает бровь. — Ночной, сто процентов. Но кто — хоть убей, не понимаю. Человек подобное физически не провернет. А случайными шесть идентичных смертей, и это я еще бездомных шавок не считаю, быть не могут.        — И ничего? — Найда недоверчиво поджимает губы, хмурится, сводя подведённые брови к переносице.       Услышанное не оставляет равнодушной. Не понимает сути. И это не нравится. Раздражает. Но эмоции женщина не демонстрирует. Единственное, что позволяет себе, — вот эту задумчивую хмурость. А сама чувствует, как тяжело сводит в груди.       Может, вампирской чуйки у неё и не было. Но на её стороне сущность посильнее. И она тревожно вскидывает голову. Беспокойно прислушивается. И скребёт в затылок нехорошим предчувствием.        — Ничего, — капитан её внутренних метаний, конечно, не замечает. Куда ему, обычному человеку. Слишком приземленный, негибкий, чтобы уловить хотя бы интуитивно. Но Найда не ставит его толстокожесть ему в упрек.       Лишь молча уважает за смелость: не каждый дневной посмеет сунуться в мир ночных. Одно дело экономика — бизнес-связи, не более. И совсем другое у него.       Тарас видит всю грязь и жестокость мира ночных. Всю его бесчеловечность и беспринципность. И борется с этим. Боится, как и любой другой человек, но борется.       За это стоит уважать.       Окинув его уставшую фигуру коротким взглядом, ведьма отстукивает ноготками по столу. Молчит. Думает. Прикидывает. Анализирует.       А после подбирается и неожиданно тычет пальцем в сторону:        — Кофе будешь? — выглядит капитан и впрямь неважно.       И в мрак мятую, словно покрывшуюся налётом одежду, тёмную щетину с проседью и ссутуленные плечи. В его тёмно-серых глазах настолько титаническая, хроническая изнурённость, что Найда всерьёз подумывает о том, чтобы банально запереть его в своем кабинете.       Пусть отсыпается. И мрак с ним, с этим непонятным ночным, терроризирующим крохотный Шехолд.       Тарас же, не подозревая о её мыслях, ловит жест. Смотрит на кофемашину, как на чудо заморское — не без интереса, но в целом всё же равнодушно.       Вот уже как несколько суток по его венам циркулирует кофе. Крепкий и горький. Насыщенный дымом сигарет и таурином дешёвых энергетиков.        — Просто воды, — определяется с выбором, понимая, что от кофе уже воротит. Как собственно, и от энергетиков, и в принципе от сигарет тоже. Чай же его организмом не воспринимается на молекулярном уровне.       Найда выгибает бровь, не скрывая удивления.        — Может, тогда?.. — красноречиво кивает в сторону мягкого уголка, между диванчиками которого стоит низенький столик. Но Тарас всё еще помнит, что его видимая миниатюрность обманчива.       Под матовой столешницей с удобством прячется мини-бар.       Задумчиво прикусив щеку, Тарас было прислушивается к шевельнувшейся совести. Как никак за рулем. Однако усталость и мерзотное чувство бессилия перед происходящим в родном городе заверяют, что от пятидесяти-ста грамм ни черта не будет. Даже если и тормознут, несмотря на гражданку, корочки с собой всегда.       Суровые реалии суровой жизни.       Хлопнув по коленям, Тарас качает головой.        — Дьяволица, — ловит скупую, понимающую улыбку на пухлых, женских губах. И меняет дислокацию. Найда грациозно цокает следом.       Выставляет на столик высокие бокалы с толстыми стенками и извлекает из бара бутылку «Remy Martin».       Пробка хрустит, срывая марки. Тарас внимательно изучает логотип — замахивающийся копьем кентавр. И невольно думает о том, что если не раскроет это дело, то его насадят на точно такую же железяку.        — Ты встревожен, — Найда одним движением — плавным и размеренным — придвигает к нему бокал.       Тарас поджимает губы.       Да неужели? — крутится на языке, но он глотает колкость, прекрасно зная, насколько чревато провоцировать сидящую напротив женщину.       Растерев шею ладонями, позволяет себе тяжело откинуться затылком на спинку дивана. Прикрыть глаза и ощутить весь тот гнёт, не осязаемый им прежде.        — Шесть тел, Найда, — голос садится. Хрипит. Теряет всю свою силу, и капитан длинно выдыхает. — И канава дохлых собак. Не обескровлены. Не удавлены. Не отравлены. Следов насильственной смерти нет. Абсолютно никаких. Вскрытия не нашли ровным счетом ничего. Они просто… просто умерли, понимаешь? Просто шли и умерли, — выпрямившись, обессиленно смотрит на ведьму.       Плюнь на всё, тебе что, больше всех надо? — червоточина гниёт в нём уже несколько суток. Едва ли не с самого первого дня, как ему передали это дело.       А ведь, если подумать, и правда, с какой стороны не зайди — глухарь. Как ни примостись — ничего не найдёшь. Так и есть ли смысл биться лбом об стену? Ну, пробьёшь ты её, а дальше что? Что будешь делать в соседней камере? Опять биться головой?       Так просто взять и закрыть за недостаточностью улик. Слить. И не заморачиваться. И чёрт с ними, со звездочками. Что он, ещё не наработает что ли?       Наработает.       Но блочит.       Блочит само понимание того факта, что эта тварь на свободе. И она всё ещё там, на улицах города. И возможно, вот прямо сейчас, кого-то убивает. Тихо, без следов, играючи лишает жизни.       Найда чувствует его напряжение: на него реагирует и щетинится каждая клеточка её тела. Отторгает. Организм ведьмы, несмотря на далеко не ангельскую сущность, негатив не терпит. Свою тьму — да. Своя тьма родная. Под кожей плещется. По венам течёт.       А чужая — травит.       Пригубив коньяк, женщина ведёт плечом.        — Так, быть может, они и правда, «просто умерли»? — в жизни бывает всякое: пытается донести эту мысль. Но Тарас закрыт.       Мотает головой слишком уверенно и категорично.        — Шесть человек? Учительница начальных классов — сорок пять лет. Таксист — пятьдесят лет. Студентка медицинского — девятнадцать лет. Домохозяйка — шестьдесят три года. Мастер с завода — тридцать семь лет. Барбершопер — двадцать три года. Единственная общая черта между ними всеми — пропажа домашних и бездомных животных в округе, где зафиксированы их смерти. Могильник которых я нашёл позади старого, разгромленного детского сада. Осмотр территории ничего не дал, за исключением того, что их туда приволокли. За все годы службы это первый раз, когда у меня практически ничего. Жалкие крохи. Я как горох об стенку, Найда, бьюсь, бьюсь, а толку никакого.        — Ладно, — внимательно выслушав, ведьма кивает. Чуть закусывает губы и крутит в руках свой бокал. — Мысли? Идеи?        — Да нет ни черта, — Тарас тяжело вздыхает. Удручённо. Устало. — Я тебе и позвонил-то только потому, что уже не знаю, куда бежать. В какой угол тыкаться, чтобы найти хоть что-нибудь. Хотя бы жалкую зацепку. Глухо по всем фронтам. Подумал, может, ты встречалась с чем-то подобным или слышала?       Найда задумывается.       Не отвечает сразу же, и это дает Тарасу надежду. Но надежду настолько слабую, что он даже не обращает на неё внимание.       Женщина же делает небольшой, изящный глоток, слизывает с губ оставшуюся пикантную горечь. Откидывается на спинку дивана и, крутнув бокал в руках, причмокивает.        — Похоже на гаки, — наконец озвучивает она свои догадки. Но озвучивает не так уж чтобы и уверенно. С ощутимым сомнением. Но Тарас всё равно заинтересованно подбирается.       Про этих тварей он слышал. Лично не видел, не пересекался. И судя по слухам, слава богу. Прицепятся и не заметишь. А отцепятся лишь тогда, когда высушат до хрустящей, мумифицированной корочки.        — Какой временной разброс?       Тарас на минутку прихмуривается, вспоминая данные отчетов.        — Сутки-двое. Между двумя последними смертями — три дня.       Найда задумчиво морщится. Стучит ногтями по подлокотнику. И снова делает крохотный глоток. В какой-то момент Тарас ловит себя на мысли, что она и не пьёт даже. А так, лишь делает вид.        — Слишком высокая частота для гаки, — мысли мужчины не подтверждаются. Следующий глоток ведьма делает практически сразу же — крупный и жадный, едва ли не залпом выпивая почти всё. Не морщится. Будто воду пьёт. — Они не убивают быстро. Минимум неделя-две. А тут… — замолкнув на некоторое время, женщина озадаченно вытягивает губы. — Такая частота характерна для охот многих обращённых вампиров, стаж которых в коридоре десяти лет. Но ты говоришь, что следов насильственной смерти нет?       Тарас мотает головой, чувствуя секундный прилив отчаяния.       Кажется, Найда не понимает, с чем столкнулся их город.       Сама Найда.       Один-чёрт-знает-сколько-сотлетняя ведьма.        — Ни укусов, ни ран, ни следов сопротивления. Не считая прижизненных проблем со здоровьем. Ни-че-го. Их будто от сети отключили. Просто заставили сердце остановиться. Словно… — мужчина замолкает, не зная, как понятнее выразить собственные мысли. — Словно самой жизни лишили. Способности жить, понимаешь?        — Смутно, — Найда не видит смысла давать давнему знакомому ложную надежду. Но и отказывать в помощи пока не торопится, чувствуя, как просыпается интерес, опасно граничащий с азартом.       Инстинкты приходится перебарывать. Найда силком напоминает себе о том, что гибнут люди и животные.       Мирава, более тонко чувствовавшая ауры живых существ, ни за что бы не разделила её ожидаемо вспыхнувшее предвкушение. Осудила бы, пусть и не без доли понимания: за силы, данные им природой, они обязаны были платить. Каждая — свою цену.       Ценой Найды была её человечность. И с каждым прожитым десятилетием её всё сложнее было сохранить.        — Как ты собираешься искать его? — силясь отвлечься от мрачных мыслей, Найда встряхивается. Подливает себе коньяка и замечает, что Тарас совсем не пьёт. — Думаешь, он один?        — Я уже не знаю, что думать, — мужчина растирает лицо ладонями, да так и замирает на пару секунд, а после порывисто выпрямляется. И сам не понимая почему вдруг, залпом осушает бокал. Одним жадным глотком. До самого дна.       Найда прячет в уголках губ удовлетворённую полуусмешку.        — В обороте все допустимые версии. А как найти… да хер его знает. Как думать начинаю об этом, так руки сразу же и опускаются.        — Со своими не говорил? — по идее, этот вопрос следовало озвучить ещё вначале, едва ли не у самого порога.       Ночные всегда знают больше дневных.       Тарас прекрасно это понимает.       Ночные видят лучше. Видят больше. Слышат дальше. И пусть и горланят о своей независимости, но он знает — настоящих одиночек не существует. Ночные — не важно, где живущие, в точке ли схода или в зоне её заражения — они всегда социальны. По крайней мере, те, кто по уровню развития не уступает людям.       Сложная, живая цепочка связей, тесная и единая в своем противопоставлении дневным.       Сарафанное радио.       Которым он не умеет пользоваться.       Капитан прикрывает глаза, признавая значительный промах. И — важное — своё нежелание его исправлять.        — Ты прекрасно знаешь про мои трепетные отношения с ночными. Среди них для меня нет «своих».       Найда криво усмехается.       Да. Она прекрасно это знает.        — И тем не менее, ты здесь, — красноречиво дёргает бровью, искусительно улыбаясь.        — Я думал, ведьмы не причисляют себя к ночным.        — Но причисляют всё остальные. Люди в том числе. Научись видеть в ночных союзников, Ракитский. Мы живем в их мире.       Тарас лишь фыркает: жёстко и непримиримо. Но спор не разжигает.       Каждый остается при своём мнении. И мнение капитана не изменить, — Найда понимает это. Поэтому лишь безразлично ведёт плечом.       Мол, как знаешь.        — Если не желаешь разговаривать сам, я могу попросить своих.        — Когда я говорил, что мне нужна помощь твоих парней, я имел в виду твоих парней, Найда, а не цепных тварей, которых ты держишь на коротком поводке.        — Выбирай выражения, Ракитский, — ведьма осаждает спокойно. Но от холода, скользнувшего в её голосе, Тарас на минутку забывает как дышать.       А выдохнув, бросает на неё короткий, тяжёлый взгляд. Но претензии удерживает до лучших времён.        — Я знаю, что среди чистильщиков есть дневные. Думаю, троих мне пока хватит. Об оплате договорюсь.        — Уже всё решил? — Найда тонко улыбается.       Выразительно и колко. Так, что Тарас невольно подбирается и нахмуривается, подозревая, что так просто ведьма на уступки не пойдёт. Да и то, что он ставит её перед фактом, нисколько не считаясь с её мнением, ей самой не нравится.       Она не из тех, для кого существует авторитет. Она сама себе авторитет.       И слабо качнув головой, без слов заявляет об этом.        — Двое. И это будут ночные, Тарас.        — Я не буду работ…        — Я буду, — женщина перебивает спокойно, но жёстко. Коротко улыбается в конце, будто стремясь сгладить собственную резкость. — Я поеду с тобой. Похороны были? Хотя бы одни?       Капитан грешным делом теряется. Но быстро ухватывает смысл услышанного.        — Нет. Все тела в морге.       Найда на пару минут замолкает. Отставляет бокал на столик и подносит руки к лицу, складывая ладони задумчивой «лодочкой».        — Ладно. Так тоже сойдет, — смотрит на наручные часы и гибко поднимается с места. Покосившись на мужчину, улавливает его напряжение и недовольство. Коротко усмехается. — Не хмурься. Те, кого я возьму, ребята нормальные. Вы поладите.        — Не очень-то и хочется, — бурчит в ответ капитан, но всё же, тяжко вздохнув, поднимается с места следом за ведьмой. Чувствует, как ведёт сознание, — и это с одного-то глотка. И всё никак не может понять, зачем выпил, когда не так уж и хотелось.       И лишь скользнув взглядом по изящным, женским плечам, догадывается.       Ведьма — она везде и всегда остаётся ведьмой.