И в знойном мареве слепящем

Мо бежал изо всех сил. Он замешкался на повороте у водоема — подошва неприятно скользнула по влажной траве, — и его тут же настиг Хэ Тянь, хватая поперёк пояса рукой и прижимая к себе. — Ты действительно убегал от меня? Сколько тебе лет? — спросил он, тяжело дыша. Он чувствовал чужое, глубокое дыхание, лёгкую дрожь и бешенный пульс под руками — вокруг не было ни души. Хэ Тянь позволил себе бегло провести рукой по чужому, твёрдому боку, ощущая жар кожи даже через ткань одежды. — Но ведь ты догонял. Мо повернулся к нему лицом. Тянь сжал его бока, но не сильно. Реальность ускользала. Мо не вырывался, но вопросительно смотрел, чуть приоткрыв свои тонкие, бледные губы, и шумно дышал. Хэ Тянь был ошеломлен, не мог больше пошевелиться и просто следил за лицом, которое знал, как свое собственное. Гуаньшань молчал, наблюдая в ответ — он не мог отвести взгляда от сверкающих, казавшихся сейчас чёрными, глаз. В саду тихо, словно все живое решило оставить их наедине. Пустота внутри Тяня вновь заполнялась этим чувством, от которого тело било лёгкой и приятной дрожью.

* * *

Молодые оборотни проходили посвящение в лесу, где в течение нескольких дней и ночей опытные наставники готовили их к первому, осознанному преображению в зверя. В спорных случаях, лидера стаи невозможно было точно определить — бывало, что на это место претендовало несколько равных по силе — между ними устраивались бои насмерть. Обретя лидера, стая отправлялась глубоко в лес, на охоту. Вожак должен был на глазах у всех подтвердить свое право на главенство и завалить крупного зверя: оленя или медведя. Шэ Ли стал вожаком в шестнадцать лет — наспех обглодал своего отца, не имея ни любви, ни привязанности к нему; воспринимая его лишь как нечто чужое, инородное. Смотря на Шэ Ли, Гуаньшань видел лишь обиду на все, что того окружало — у него никогда не было любящих родителей или того, кто смог бы и хотел позаботиться о нем. Он рос лидером не по праву, и если каких-либо определённых качеств ему не хватало, их нагло и искусственно прививала ему среда, напрочь деформируя изнутри. Уважение и доверие у оборотней это то, что передается с кровью и сопровождается болью. Но у Протекторов это то, что необходимо заслужить. Мо никак не мог отдышаться после тренировки — легкие будто сводило судорогой, а капли соленого пота то и дело норовили попасть в глаза. Хуа Би обернулся и посмотрел на четырнадцатилетнего, все еще ребенка перед собой, но теперь этот ребенок смотрел на него открыто и прямо. И будто бы не было в этом взгляде больше ни намека на надежды, на мечты. Словно все разом выбили из нутра, стягивая душу в тиски. Хуа Би хотел бы никогда не иметь понимание, с чем в будущем столкнется младший Мо. Для него уважение — это прежде всего давление и бесценная власть над личностью. Он знал, что такая власть самая приторная, самая тягучая, потому что влияние оказывается практически просто потому, что имеет место быть. Возможно то, что испытывал Шэ Ли, смотря на Хэ Чэна, было именно то самое, что если бы ощущали мелкие насекомые, за мгновение до того, как быть раздавленными. Хэ Чэн с какой-то толикой иронии относился к существованию истинных пар у оборотней, насмехаясь над этой идеализированной глупостью, практически презирая этот намек на слабость. Шэ Ли всегда был «просто мальчишкой» для Хэ Чэна — достаточно эгоистичным, чтобы не обращать на их связь никакого внимания и двигаться по верхушкам своих амбиций. И в тоже время достаточно недолюбленным, чтобы таить в себе некую надежду на что-то. Шэ Ли, которому едва ли пятнадцать. Шэ Ли, который отвратителен в своем самомнении. Шэ Ли, на дне глаз которого стелется стекловата из отчаяния. Шэ Ли, который уничтожит, то теплое, что осталось внутри, если Хэ Чэн в действительности попросит об этом, потому что в свои едва пятнадцать он хочет быть любимым хоть кем-то.

* * *

Мо стоял на веранде, бездумно рассматривая покрытую снегом улицу, с ее вечнозелеными персиковыми деревьями и карликовыми бонсаями. Снег — редкое явление для этих мест. Особенно это заметно по беспорядочным зарослям с заледеневшими цветами. Еще немного и поздний вечер превратится в ночь. — Уже поздно. Мо резко обернулся на звук голоса и его блеклые глаза с открытым беспокойством вцепились в лицо Хэ Тяня. Он стоял на пороге, опустив голову, невозмутимо улыбаясь непонятно чему. Он был весь непонятно потрепанный, с мелкими ссадинами, словно напрочь изломанный, но где-то глубоко внутри, чего Мо увидеть никак не мог, лишь почувствовать. Он опустил взгляд вниз и натянуто выдохнул — кисть правой руки Тяня вся была в крови, рассеченная поперёк, с глубокими, рваными краями раны. И было что-то в его фигуре, а может в том, как он не поднимал взгляда, что Мо почувствовал себя тем, кто заставил его отрезать от себя слишком большой кусок. — Ты… в порядке? — собственный голос звучал пожухлой травой. Вместо ответа, Хэ Тянь искренне, отрицательно качает головой. Он вяло подходит ближе и тяжело приваливается лбом к плечу Гуаньшаня, согнувшись и сильно ссутулившись. Мо только сейчас замечает, как тяжело дышит Хэ Тянь и это так странно сочетается с его ледяной кожей. Их руки едва соприкасаются — что-то внутри яростно вынуждает Гуаньшаня провести пальцами по правой руке Тяня. Мо кажется, что он ковыряется пальцами внутри, касается обнажившихся костей и сухожилий, раскраивает края еще сильнее. — Все хорошо. Правда. — глухо произнёс Хэ Тянь во взъерошенную макушку. Тянь хотел отстраниться, чтобы посмотреть на его лицо, однако при первом же движении Гуаньшань неожиданно оступился и пополз безвольно вниз, словно ему отказали ноги. Он вцепился в Хэ Тяня с отчаянием утопающего, которого неумолимо затягивает в водоворот, и потянул его за собой. Тот испуганно распахнул глаза — Мо наверняка возненавидит это секундное выражение, которое раньше никогда не видел, и которое на лице Тяня выглядело таким неуместным, что становилось тошно. Крепко ухватившись друг за друга, они замерли на полу. Мо разом как-то обмяк и привалился лбом к подставленному плечу, слушая странное клокотание в груди человека, которого считал несгибаемым. Он никогда не поймет, что это был за звук. Честно говоря, он не хочет знать. Тянь поднимает голову Мо, заставляя посмотреть на себя. Они рвано дышат, соприкасаясь лбами. — Моя семья — ты, — твердо шепчет Хэ Тянь, — Всегда ты. Я всегда буду верен тебе.

* * *

Подъездная дорога была неровной и по большей части петляющей. За окном машины мелькали низкие деревья с тонкими стволами. Однообразный пейзаж сменялся на пеструю пустошь — вдалеке виднелись зеленые пятна низин — они медленно приближались к родным местам, где дорога убегала в леса, где журчала речка и тянуло легким душком сырой земли. Времена менялись, но будто бы застылая местность вокруг дома никогда не менялась. Медное на закате солнце бросило луч прямо в глаза — Мо прищурился и отвернулся. Он уже давно разлюбил это место, и вернуться сюда в текущих обстоятельствах — не лучший способ полюбить его снова. Конечно же, им стоило постараться: здесь будет весь спектр их воспоминаний, как приятных, так и не очень. Гуаньшань рассеянно провел рукой по шее, а после взглянул на Хэ Тяня: тот спокойно рулил, то и дело оправляя пропитанный потом ворот белой футболки. — Ты же ведь тоже чувствуешь это, верно? — Неудобство — да. Сожаление — маловероятно. — Я имел в виду предчувствие. Тянь нахмурился и бросил неопределенный взгляд на Мо. Тот ждал какого-то ответа. Однако, Тянь не торопился продолжать разговор. Вместо этого он вложил сигарету в рот, наклонился к щелкнувшей зажигалке. А пока дымил, принялся постепенно сбрасывать скорость. — Я чувствую здесь лишь отчаяние, — тихо проговорил Тянь. — Ничего, к чему бы хотелось вернуться. Похоже, что он больше не собирался говорить ни слова. Гуаньшань отвернулся к окну и опустил стекло. Горячий ветер тут же ударил в лицо, волосы разметались, а прилипшая к телу футболка легко затрепетала. На встречу им не проехало ни одного транспорта. Ни хорошей связи, ни скоростного почтового сообщения, ни интернета. Добраться до «родового гнезда» — та еще проблема. Либо брать в прокат машину, либо долго трястись на автобусах с пересадками в едва отмеченных на карте станциях. Мо все никак не покидало ощущение, будто он оказался тут случайно, по ошибке. Он и не должен был возвращаться сюда никогда, особенно с Хэ Тянем. Он помнил, что осуждение в его сторону было столь велико, что в одно время ему хотелось исчезнуть и кануть в бездну. Он не мог загнать страх глубоко в душу — Хэ Чэн старательно позаботился о том, чтобы Мо тонул в своей вине. Резкая остановка — и вот он, знакомый высокий дом, выглядывающий из-за ограждения с заботливыми оберегами, не пропускающими падших. Кругом было неестественно, по-мертвенному тихо: ни хрюканья свиней, ни шороха куриных крыльев, ни лая собаки. Выращенный покойной матерью Тяня вьюн на высоких деревянных столбах, стоявших на каменных основаниях, и связанные друг с другом деревянными балками высох, а детская качеля оборвалась с ветки старого ореха. Казалось, что это место постепенно умирает. Глушь. Мо вышел из взятого в аренду автомобиля — окинул местность внимательным взглядом и сделал решительный шаг в сторону главных ворот. Стоило ему шагнуть на территорию, как в лицо тут же ударило запахом сухих трав, пылью и чем-то незнакомым. Все было на прежних местах, никакой перепланировки — с северной стороны все так же стоял главный дом, четыре здания поменьше — флигели, внутренний же двор пестрил садом — карликовые деревья, цветы, каменный бассейн, перголы из темного дерева. Никто не встречал их, хотя наверняка было известно, что они прибыли. Тянь, очевидно нехотя, шел за Гуаньшанем — его не было дома гораздо дольше и наверняка он хотел, чтобы и дальше все оставалось как прежде. — Как давно ты не видел брата? — спросил Мо. — Пять лет. Может, чуть дольше. Не уверен. Веранда, пристроенная к дому была все такой же — будто бы обшарпанная, но на деле ухоженная, почти что вычурная, с горшками цветущих растений, расставленных по углам и вдоль перил с массивными колонами. Вдалеке виднелся слабый силуэт садовника, который, отвлекшись от работы, внимательно смотрел на них. Внутри дома веяло прохладой, к ногам ластился сквозняк, идущий от открытых настежь окон — традиционная китайская выдержка была вялой и практически не соблюдалась. Здесь дом отдавал европейским и каким-то смешением английского и барокко, где потолок был продолжением стены, а пол из лакированного камня. Но все это тускнело под чопорной цветовой гаммой — торшеры были строгими, а мебель округлая и мягкая, вся отделка состояла из дерева. Гуаньшань помнил массивные очертания камина из мрамора, с украшениями, напоминающими барельеф колон и с чугунными коваными решетками. Их никто не встречал — вся прислуга, заботливо ершащаяся вокруг них в детстве, будто бы была давно распущена, кругом стояла тишина. Но Гуаньшань знал, что эта тишина обманчиво приветливая, безмятежная. Ему не нравилась эта атмосфера в доме; он почувствовал, будто что-то изменится — необратимо и болезненно. Неожиданно дверь, находившаяся на другом конце коридора и ведущая во внутренний двор, распахнулась.

* * *

— И как давно ты с Хэ Тянем? — Мы не вместе. Гуаньшань нарочито медленно проговорил последние слова. — То есть, вы держались друг от друга на расстоянии. — Да. — Ну, вы оба живы. Где-то совсем рядом пролетел канюк — Мо услышал его гнусавый крик. В дали постепенно тускнела линия горизонта, куда в смятении уходило солнце. Хуа Би выглядел все так же — суровые черты лица обрамлялись мягкостью линий. Его взгляд выдавал смесь облегчения и одновременно с тем сомнений. — Хэ Тянь не хотел сюда возвращаться. — Ещё бы, — Хуа Би, навалившись на деревянные перила, бесстрастно хмыкнул, — Перед отъездом он закатил истерику и клялся, что не вернётся. Но в итоге, сидит сейчас в кабинете брата и пытается делать вид, что не сжигал тогда мосты. В этом они похожи. — Хэ Чэн считает меня похожим на отца. В тишине улицы эти слова прозвучали небрежно, но на их кончиках ощущался яд горечи. Но Гуаньшаню больше не с кем было обсудить это. То, что его так пугало всю дорогу сюда. То, что он старательно выковыривал из себя всю свою жизнь. — Ты помнишь его? — тихо спросил Хуа Би. — Отчасти. Это не то… что мне так важно. — Я был еще совсем ребенком тогда, а твоему отцу едва исполнилось девятнадцать. Он никогда не питал симпатии к принципам и долгу охотника, основывая свои поступки лишь на чувствах. В тот день, когда я забрал тебя, то думал, что вижу твоего отца в последний раз. А потом видел его каждый день, смотря на тебя, растущего здесь. Я искренне уважаю господина Мо. Он легко мог перешагнуть через убеждения, если от этого кто-то мог быть спасен или если это кого-то сделает счастливее. Твой отец знал, что тебе лучше будет вдали от него, потому что его добродетель всегда выходила ему боком. В определённый момент жизни, его поступки дали тебе нужные ориентиры. — Это дало мне больше вопросов, чем нужных ответов. — Ты пытался найти его? — Нет, — честно ответил Гуаньшань. — Я не чувствую в этом необходимости. — Думаешь, что сможешь быть лучше. — А Хэ Тянь лучше своего отца? — Хэ Тянь из тех, кому предпочтительнее не брать ответственность до конца. Его всегда старались беречь по мере возможностей, укрывая от разочарований, а он так и норовил стать циником. Может, будь госпожа Хэ все ещё жива, все было бы иначе. А так, сплошь отрицание самого себя. — Я помню того щенка. И то, что сам он в воду не полез, а лишь в слезах смотрел на Тяня. А еще Мо помнил животный испуг Хэ Чэна за брата. В последствии тот разговор на, будто бы окружной безжизненностью, беседке о пустоте желаний, о том, что личные приоритеты никогда не имели высокой, достойной цены и ничего не стоят в принципе, привел Гуаньшаня к непомерному отчаянию и действительно, к чувству вины перед Хэ Тянем. Тянь всегда напоминал что-то другое, нечто, полагающееся на инстинкты. И пока его инстинкты молчали, он позволял себе расслабиться. Его инстинкты всегда молчали рядом с Гуаньшанем. И Мо понимал, что собою отчасти ломает Тяня. — Определенные поступки всегда будут глупыми и неоправданными. На самом деле, ни один из нас никогда не будет тем, кем, как нам кажется, мы стали.

* * *

— Мне нужно найти Цзяня. — Зачем? Хэ Тянь недовольно поджал губы, ежась от порывистого вечернего ветра. Взгляд его сменился на флегматичное снисхождение. — Он должен перестать искать Чжэнси. Его цель не оправдывает средства Мо непонимающе щурится. — Но что насчет нас? Что будет с Чжанем? — Я отвезу тебя домой и продолжу его искать. Они словами ходили вокруг друг друга, словно чего-то ожидая. — Это все, что ты хочешь сказать? — Будто бы ты не понимаешь, что дело вовсе не в тебе. Я больше не смогу защитить тебя, — на одном дыхании проговорил Тянь. — Своей игрой в молчанку ты не защищаешь меня, Тянь, — голос Мо срывается на хриплый шепот. Тянь знал, что Мо бесился, как бесится изголодавшаяся до полусмерти собака, которая видит перед носом кусок мяса, запертый от нее в тесной клетке. И чем больше он получал ответов, тем сильнее сходил с ума — уже не получится успокоить Гуаньшаня так просто и забыть обо всем произошедшем. — Защитный Круг больше не контролирует оборотней. Ты сам понимаешь, что это значит — у охотников больше нет союзников. Стоило многим осознать все это дерьмо, так они сразу перешли на сторону оборотней. У нас теперь открытый альянс с вампирами. Мо ощутил, что его мир медленно, но верно переворачивается с ног на голову. Между ними повисло недолгое молчание. Тянь задумчиво рассматривал его, заставляя осознать произошедшее со всей ясностью. — Что это значит конкретно для нас? — Для «нас»? — Хэ Тянь усмехнулся, сделав акцент на последнем слове, — Для «нас» — ничего. Всегда можно забраться в самую глушь мира, заниматься тем, что умеешь, чтобы переждать резню. — Но ты не будешь этого делать. — Не буду. — Это та причина, почему ты все еще ни слова не сказал о своем брате? — Он моя семья, Гуаньшань. Взгляд Тяня был осязаем, будто Гуаньшаня медленно обволакивали сгустком — он смотрел на него со странной жалостью, словно на дворнягу, которую вновь нужно куда-нибудь пристроить. Действительно ли дело было в том, что сказал Хэ Чэн? Гуаньшань слабо улыбается, и в этой улыбке были одновременно неопределённость и треснутые чувства. «Хэ Тянь» — это удавка. Хэ Тянь хочет, чтобы все его решения были верными, достойными и правильными. Как бы часто он не называл Гуаньшаня своей «семьей», теперь Мо не ощущал себя таковым — теперь он ощущал четкую границу, которую только что прочертил Хэ Тянь. Как будто стоило словам покинуть его рот, как все сразу же резко стало той самой серой правдой. Гуаньшань теперь лишь чувствовал себя кем-то, кому Тянь не доверял в полной мере, кем-то, кого держат на расстоянии — дорожат, заботятся, но не подпускают близко. Сердце на пару секунд замерло — Мо ощутил резкий приступ страха. Вот оно, какого любить Хэ Тяня — это временами разъедающая бездна внутри. Мо устало выдыхает, порывисто сжимая рукой ледяные пальцы Тяня, стараясь их обманчиво согреть. Но не выдерживает — целует обветренную кожу руки с тыльной стороны. Кожа Тяня грубая, пахнет древесиной. Гуаньшань сжал зубы до тупой боли, перехватывая тяжелый взгляд на себе. — Нам пора, верно? Их пальцы переплелись, но Тянь не торопился разрывать прикосновение. Гуаньшань ощущает, что не может вдохнуть полной грудью.

* * *

— Мо Гуаньшань. Он не позволил себе вздрогнуть, но внутри все заледенело. В темноте его квартиры, на потрепанном диване вальяжно развалился Шэ Ли, не отрывая от него своего взгляда. — Венеция, город влюбленных… Ты же даже не обзавелся там ни единым шрамом, так что, прими мои поздравления. Никогда не задумывался о том, что владея чем-то, ты должен исполнять определенные обязанности? Словно оцепенев, Гуаньшань затаил дыхание. Тяжелые занавески были опущены, в комнате темно и душно. Шэ Ли рассматривал его; он не торопился и ждал. Его шаги были неторопливыми и широкими — он оказался совсем близко. — Неужели ты думал, что все само собой улеглось, — его голос звучал обманчиво ласково. — Нас больше ничего не связывает. С поразительной прытью Шэ Ли вдруг схватил Мо за запястье и что есть силы дернул к себе — они оказались нос к носу. Гуаньшань едва не навалился на него грудью, однако вовремя затормозил, напряженно выгнувшись. Дыхание Шэ Ли, слабое и горячее, чувствовалось на щеках; собственные глаза блестели то ли от гнева, то ли от горечи — Гуаньшань не мог угадать. — Ещё думаешь, что все будет хорошо, если вовремя спрятаться за пазухой у Хэ Тяня? Или, если ты, как подбитая псина, рванёшь на другой конец земли, в очередной раз облажавшись? И не надейся, Гуаньшань. Не в этот раз. Авторитет семьи Тяня уже стремительно падает, что же сделают с ними оборотни, когда они окончательно потеряют своё место в Защитном Кругу... А ещё, хочу напомнить, что тогда твоему драгоценному лишь повезло. И ты знаешь почему, — чужие слова ядовитой солью оседали внутри; подобно змеиным кольцам, хватка Шэ Ли постепенно усилилась, и Гуаньшань знал, что ему не вырваться, — В следующий раз я брошу его сразу своей стае, они будут отгрызать заживо от него по маленькому кусочку, передавая все то, что от него будет оставаться друг другу, а затем, я верну его тебе по частям — будет тебе занимательный пазл. Знаешь, о чем тебе стоит вспоминать почаще? Я запросто превращу твою жизнь в еще больший ад. Ты не сможешь как тогда найти защиты у Ватикана. Я убью всех, кого ты знаешь. Кто хоть раз видел тебя. Ты оставишь за собой лишь кровь и боль. Так на чьей ты стороне, рыжий? — Мы оба знаем, что большинство твоих слов лишь фарс. Ты не способен причинить боль Хэ Чэну. Мо старался, чтобы его голос звучал спокойно, даже с насмешкой, будто бы он совсем не верил. Он бы многое отдал, чтобы здесь и сейчас сомкнуть руки на этой сильной шее, да так крепко, чтобы услышать хруст, чтобы прекратить все это в одночасье. — Да неужели, — Шэ Ли отпустил его так же резко, как и схватил, едва ощутимо оттолкнув от себя, — Повтори в точности судьбу своего отца. Что там осталось от твоей матери? Один момент, и сжатый кулак вписался Шэ Ли прямо в нос. У того перед глазами вспыхнула красная пелена. Рука рефлекторно замахнулась, чтобы тут же с силой ударить в челюсть в ответ. Их борьба была молчаливой и короткой. Шэ Ли не давал Гуаньшаню подняться, с остервенением опуская кулак на чужое лицо. Раз за разом, костяшки пальцев встречались с обезображенной скулой. Обхватив голову рыжего, Шэ Ли ударил его затылком о стену. Мо постепенно отключался, оседая на пол, но Шэ Ли не останавливался. Он ударил его снова, занес ногу повыше, согнул в колене, а затем обрушил прямо на грудь. Он бил Гуаньшаня ногами, бил и никак не останавливался. Не давал возможности встать и даже заслониться. Просто бил и пинал куда придется, как в самой подлой уличной драке, правила которой известны и ребенку. Поначалу Мо думал, что Шэ Ли оседлает его грудь, что будет душить или поднимет за грудки, чтобы иметь удовольствие столкнуться лицом к лицу. Ничего подобного не случилось. Склонившись, он хватил его за волосы и притянул к себе, разъяренно говоря прямо в ухо. — Мы оба знаем, что ты примешь нашу сделку. Ты уже ее принял. Внимательно слушай, тебе это пригодится. Это временно, но я все еще не способен найти Чжэнси, поскольку действие его дешевых амулетов еще не закончилось. Он всячески огородил себя от оборотней и вампиров. Но не от охотников… У Чжэнси есть тот самый «ключ». Мне он нужен. Чертовски необходим. И чем старательнее ты поспособствуешь тому, что он окажется у меня, тем выше шансы, что никто лишний раз не пострадает. Раздраженно выдохнув, Шэ Ли оставляет все как есть и уходит. Мо дергается в сторону двери, чтобы сделать хоть что-нибудь, но его скрючивает от боли, а перед глазами застывает белое пятно. Его повело из стороны в сторону, а в голове звучала лишь какофония звуков, пробивающихся к сознанию, словно через толстое стекло. Кровь застилала глаза, неприятно оседала на губах, настойчиво стекая в ворот футболки. К горлу подкатывает тошнота. Скрюченный на полу Гуаньшань затравленно вздрагивает.