Мерах

Улаан спал беспокойным сном и не знал, что в эту самую минуту Карарехе, вождь Арруда, разъяренным медведем ходит по лагерю, клацая пастью не хуже диких кошаков, и ожидает, когда воины соберут шатры и избавятся от тела. Да, именно так — Кахе свершил свой суд. Утром, стоило только первому из двух солнц выползти на горизонт, вождь Арруда проснулся, гонимый неведомым странным чувством, и, выйдя на полосу утреннего света, отправился в сторону пленных — ровно семь шагов, чтобы увидеть… Да, именно увидеть, что бета все еще там. Не дойдя двух шагов, альфа замер, уже вцепившись, как пиявка, взглядом за лежащее на земле тело. Тело, что воняло другим самцом. Воняло так остро, так неправильно, что Кахе даже не поверил сначала, прикрыв глаза и сделав серию глубоких вдохов, осознавая. Яростное рычание поднялось из глубин сущности животным недовольством, напряжение парализующим спазмом окатило мышцы, оканчиваясь на хвосте. Два шага, голое слабо вздрагивающее тело и тьма, мгновенно застелившая глаза. Присев, альфа поднял безжизненную косу и, поднеся к лицу, вдохнул полной грудью, прикрыв глаза. Вопрос «Кто посмел?» отпал сам собой, он уже знал кто, раскрывая темные от злости глаза и безошибочно находя виновника. — Масаракш, — шипение. Карарехе догнал воина за пару шагов, положив руку ему на плечо, привлекая внимание. Удар в челюсть сбил альфу с ног, а вождь лишь хищно повел головой в сторону, словно приноравливаясь. — Кто разрешил, Масаракш? — поджатые губы, как росчерк акульего плавника на поверхности воды — резкий и безжалостный. — Ты не сказал, что нельзя, вождь, — осторожно заметил альфа, вытирая ладонью кровь с разбитой губы и стреляя глазами по собирающимся вокруг соплеменникам. Карарехе резко выдохнул, так, что ноздри раздулись, и выдернул из ножен уже испробовавший крови нож. — Нельзя, — на выдохе, молниеносным движением руки в воздухе, со злостью, разлившейся феромоном вокруг полноводной рекой, с холодным презрением и теплой кровью, брызнувшей из вспоротой шеи. — Нельзя, — припечатал альфа, выпрямляясь, вытирая о предплечье лезвие и обводя всех замораживающим взглядом. — Его, — нож указал на бету, — не-ль-зя. — Вопросительно выгнутая бровь словно завершала фразу, уточняя «вопросы?». Альфы Арруда кивнули, признавая волю вождя. Сборы несколько затянулись, так как оставлять труп воина Арруда не собирались. Как бы там ни было, Масаракш заслуживал правильного погребения, поэтому пока одни складывали хворост и насыпь, другие собирали небольшие пожитки и готовили все для ухода. Еще семь дней пути. Карарехе, недовольный, расхаживал по небольшому участку земли, как зверь перед невидимой ловушкой. Альфа хотел скорее привести людей домой и собирался нагонять время ночью. С чего вдруг такое решение? Чертов бета заболел. Карарехе едва ли камни не крошил от злости, ослепленный своей похотью, он проглядел, что парня и кормить надо, и отогревать ночами, если он хочет продолжать трахать степняка. А сейчас были все шансы, что он не сумеет довести изможденное тело до племени. — Ррырга! — ругнулся альфа, пнув камешек. От беты все еще воняло другим, и сам этот факт не добавлял вождю здравомыслия, скулы буквально сводило судорогами, пока он сдерживал внутреннего зверя. Отчего его сущность захотела вот его?! Он взглянул еще раз на трясущегося под шкурами парня. ЕГО?! Бету. Мерах. Это было неправильное влечение, и Кахе знал это, понимал. Неправильное. Бета мог быть и общественной шлюхой, но чтобы вот так — персональной, желанной до ломоты в костях? Впервые. Тело воина Арруда сожгли, как и наказывают совершать духи. Водрузив пленников и трофеи на гибкие выносливые тела котов, Арруда приготовились к ночному переходу. Кахе замотал парня в шкуры и просто перекинул сверток через спину кошаку, приноравливаясь к движениям животного. Подняв руку вверх, привлекая внимание, он обвел воинов взглядов и четким движением рассек воздух, указывая путь. Его зверь прыгнул на тропу, ловко перебирая лапами и задавая общую скорость. Нехитрая сбруя, которую надевали на животных лишь на время переходов, приятно лежала в ладони наклоненного вперед, к крупной широкой голове кота, альфы. Карарехе приобнял свободной рукой за шею животное, подчеркивая их единение, и низко зарычал. Рядом с ним поравнялись еще два кота, отставая буквально на полкорпуса, а дальше все выстроились в зигзагообразном клине, чтобы не мешать друг другу споро сокращать расстояние выбранного пути. Кахе гнал вперед. Быстрее, быстрее, быстрее. Пока болезнь не пошла вниз, не отравила полностью дыхание парня. Быстрее… В деревню Карарехе не входил своей обычной поступью победителя, нет, он влетел вихрем, останавливаясь у кромки воды и спрыгивая с кота быстрее, чем тот зафиксировал лапы после завершения маневра. Рывком стащив сверток из шкур, он с легкостью влетел на торчащие из воды деревянные неширокие столпы, медленно поднимающиеся к домам по типу лестницы. Прыгая по столпам разной высоты с младенчества, Арруда уже не замечали сложностей передвижения. Кахе толкнул дверь круглого домика шамана и сразу резким движением размотал шкуры, показывая кого принес. — Маори, помоги, — даже не просьба — требование. Шаман провел ладонью по своей бороде и скосил взгляд на выпрямившегося в полный рост вождя. Костяные побрякушки затрещали, ударяясь друг об друга, деревянные бусины на шнурке и тонких косичках побелевших волос качнулись в такт движению головы. — Мерах, — тонкий палец указал на голое тело под ногами. — Карарехе, — укоризна. — Духи предупреждали тебя, — отрицательное качание головой. — Нет. Мерах не место возле тебя, — отрезал шаман, отворачиваясь. Кахе подлетел за полсекунды к отмеченному временем, хватая его за край выделанной добротной шкуры на груди и приподнимая, все еще старательно контролируя силу и соизмеряя ее. — Лечи! — рявкнул вождь, раздувая гневно ноздри. — Лечи, Маори! Я твой вождь! — глаза альфы были чернее космической ночи, той самой, по которой гуляют босыми ногами духи предков. — Лечи, Рырга! Шаман осторожно положил ладони на запястья альфы, слегка сжав. — Я предупреждал. Нельзя. Духи против. Мерах не место. Ты сгоришь. Обожжешься и сгоришь. — Лечи, сказал! — процедил Кахе, — Если не хочешь отправиться к духам сейчас же. Живой. Хочу Мерах живым, ясно?! — альфа, не расцепляя зубы, гортанно зарычал, предупреждая, и опустил шамана на землю. Бета нужен ему, как огонь в темноте ночи. Это был его огонь. Личный. Мучительный. Ни приручить, ни отпустить невозможно. Альфа понял это только что, глядя на то, как, недовольно цокнув языком, говорящий с духами опустился возле парня на колени, ощупывая живот, осматривая веки, раскрывая рот. — Пойди вон, Кахе, глупый мальчишка. Не мешай. И он отступил, а потом снова, пока не скрылся за дверью, пока картина с расцвеченным синяками телом не исчезла из поля зрения. Альфа помедлил лишь минуту, прежде, чем отметил краем сознания свалившееся за горизонт второе светило, сумерки наползали на селение — у него еще много работы. Сжав кулак, но так и не стукнув им по твердой поверхности двери, альфа развернулся и направился к остальным. Его ждали для инициации. Арруда уже собрались, оцепив круглую деревянную площадь, в центре которой разместился десяток пленных, остальную добычу уже разобрали. Прилив поднял уровень большой воды, и теперь водная гладь доходила до третьей отметки на деревянных столпах-основах. Вода потемнела и казалась страшной и зловещей, почти черной, угрожающей. Среди собравшихся Арруда были и немногочисленные омеги, с виду такие же гордые и холодные, уверенные в своей силе, как и альфы. Глядя на такого омегу, и мысль не допустишь назвать его «приносящим жизнь». К тому моменту как Кахе появился на площади, все пленники были привязаны к столпам. Не теряя времени, Карарехе взял предложенный свежевыкованный нож и подошел к первой жертве, чей язык уже был зажат щипцами и вытащен наружу. Одно резкое молниеносное движение — и крик перепуганного вусмерть пленника обрывается, не достигнув окрашенного в красно-фиолетовые оттенки неба. Следом за вождем идет воин Арруда, он прижигает рану раскаленным куском металла. А отрезанный язык отправляется в воду- дар духам. Один, второй, третий… Каждое движение представителей Арруда выучено и отработано до мелочей. Страх пленных наркотической волной прокатывается по собравшимся членам племени под мерное рычание оскаленных пастей. Чужой страх сладок, он раздражает их обонятельные рецепторы, опьяняя. Животные. Какие же они все еще животные. Последний язык отправляется в воду, туда, где под серой толщей воды уже снуют длинные изворотливые угри, жадно хватающие пастями предложенное им лакомство из человеческой плоти. Страх перетекает в отчаяние, в принятие. Пленные уже не кричат — не могут. Слезы чертят дорожки по бледным лицам отмеченным печатями ужаса и отрицания, слезы… Единственная доступная им эмоция. Пленных отвязали и, как скот, повели, подталкивая палками, в сторону огороженной заводи у берега — смыть кровь с тел. А потом их разделили — омеги в одну сторону, в отведенные домики для постельных рабов, а беты — в другую, в пещеры к рабочим, к скалам. Карарехе стоял и смотрел на разделенных пленных — голые омеги и завернутые в шкуры беты, без языков и без будущего. «Сначала было слово», кажется, так духи нашептали шаману? Так вот — у этих обреченных «слова» больше не было. Была воля сильнейшего, того, который решил их судьбу, выбив на камнях черных скал свою волю, определив участь. Отложив нож в сторону, Кахе взглянул на вымазанную в крови руку. Запоздало появилась мысль о том, что Мерах тоже следовало бы удалить язык. — Кахе, — Ингвар, воин Арруда, подошел к вождю, привлекая внимание. — Детей отвели в детский дом к нашим омегам, — осторожная пауза. Карарехе слушал. — А с младенцем что делать? Мы не забирали никогда таких мелких. «Младенец». Ману. Губы альфы вытянулись в тонкую линию. Ребенок нужен Мерах. Если он не даст ему младенца, с Мерах будет сложно. Парень убил одного Арруда. Не стоит недооценивать мальчика, даром что тощий. — Отдай младенца Рурку. Пусть пока присмотрит, — вождь хлопнул воина по плечу и обогнул, удаляясь к своему дому. Рурк был старшим омегой племени и отцом Карарехе. Омеги Арруда рожали лишь один раз и только от того альфы, которого выбирали сами. Они были свободными, в отличие от рабов. Ингвар кивнул и протопал к круглой хижине омеги. — Рурк! — Рурк, открывай! Тяжелое полотно отогнулось, и на альфу взглянул беловолосый зрелый омега с морщинами на лице. Он все еще выглядел сильным Арруда, несмотря на возраст, близкий к шаману. Черные, как угли, глаза, опустились на младенца в руках альфы. — Кахе сказал, чтобы ты присмотрел за младенцем. — Отдай в дом к остальным. Зачем он мне? — Кахе сказал отдать тебе. Омега выгнул бровь, словно подчеркнув — «ты не договариваешь». — Рурк, послушай, — Ингвар сокрушенно поджал губы.  — Этот мелкий был с бетой, которого забрал Кахе. Он этого мальчишку трахал на каждой стоянке. Детеныш нужен ему. — Бета? — скептический взгляд в глаза альфы. — Карарехе нужен этот ребенок? Как интересно, — тонкие губы омеги изогнулись. Ингвар отдал младенца, просто сунув его в руки Рурка. Когда-то этого омегу можно было назвать красивым — прямое будто высеченное из камня лицо, выразительные скулы, прямой нос и тонкие губы, черные, как у всех Арруда, глаза и такие же, словно сама ночь, волосы. Рурк взглянул на светлокожего малыша в плотных шкурах — пухлые губки обхватывают маленький пальчик, а серые глазки с зелеными вкраплениями смотрят на мир любопытно и доверчиво. — Ладно, мелкий степняк, давай подумаем, что нам с тобой делать. Судя по всему, мой сын не собирается мне помогать, — по-доброму улыбнулся омега малышу. Этой ночью мало кто из воинов Арруда спал в своем доме — разгоряченные инициацией альфы быстро разобрали всех доступных рабов, и, по суди, не было большой разницы, новообращенный это омега или нет. Тишину ночи так и не наполнили ни крики, ни стоны, лишь беззвучный плач омег как песнь сирен разливался по лагерю. Кахе лежал на темной шкуре и смотрел в потолок своей просторной хижины, обхватив ладонью полувставший член. Альфа лениво водил рукой по своей плоти, думая о том, что рядом есть доступные омеги, а ему хочется лишь мелкого рыжего бету с вплетенными в волосы деревянными и каменными бусинами. Альфа вспоминал, как Мерах бился под ним, стонал и кричал от боли, что причинял ему Кахе, сжимая бедра, кусая, проталкивая в него узел. Это было удивительно и необычно — слышать. Слышать, как меняется голос, надламывается и, наоборот, взлетает до высоких нот или срывается на шипение, выкрики. Голос. У него был приятный голос — мягкий, как теплый песок на пляже, в котором утопают босые ступни. Кахе сжал ствол у основания, уголок губ дернулся вверх, обнажая правый клык, глаза прикрылись, а собственный хвост обвился вокруг сильной лодыжки. Мерах должен пройти инициацию, но тогда…тогда он потеряет его — голос, а глазаего глаза померкнут, словно звезды на небе, от которых остались лишь воспоминания, и больше не взглянут на Карарехе, как тогда, на стоянке, когда он просил показать ребенка. Улыбка исчезнет с его лица, будто смытая приливом, и уголки четких губ опустятся вниз. Кахе зарычал и резче стал дергать рукой, стремясь довести себя до разрядки, но не выходило. Мысли спутанными ветками терновии цеплялись друг за друга в его голове, оцарапывая колючками внутренности. Член опадал. Мерах нужен ему таким, какой он есть сейчас. Другого он видеть не желает.