Мерах

Наступил сезон штормов. Вождь Арруда продолжал присматриваться к мальчишке, к его повадкам, принюхиваться. Да, у Мерах действительно поменялся запах, мальчишка пах сейчас совершенно иначе — не остро, как некоторые, и не слабо, как раньше. Если Мерах пах огнем, солнцем, то сейчас к пламени примешался запах сожженной мяты и лимонника. И аромат этот стал немного ярче — не настолько, чтобы раздражать обоняние, а именно привлекал, заставлял обращать внимание. Буквально пару дней назад, когда Кахе принес новую теплую шкуру парню, они вышли из викава. Точнее, не так, Арруда вынес мальчишку на руках и поставил на землю лишь на берегу океана. Тогда на них смотрело практически все племя — это было ново, странно и неоднозначно. Некоторые глядели осуждающе, и лишь сила вождя сдерживала языки, кто-то с завистью, а кто-то с интересом. Мальчишка теперь пах, запах был четкий, привлекающий, но не агрессивный. Альфы дергали носами, присматривались и незаметно принюхивались, доводя Карарехе до тихого бешенства. Песок уже был холодным, поэтому альфа надел на ноги Мерах мягкие тапки с мехом, чтобы омега не простудился. Рурк умел быть навязчивым, но мудрости старому омеге было не занимать. Именно он принес недогадливому альфе тапки, сказал, что за столько времени, сколько мальчишка провел на привязи в викава, можно заболеть и не выносить ребенка, так как беременному необходим свежий воздух и прогулки. Рычание альфы и недовольное сопение Рурк проигнорировал, припечатав беспощадным — «Тогда жди, пока подохнет». Старый омега точно знал, что угроза сработает, довольно потирая руки за спиной. Карарехе думал, что посадил парня на цепь, сковав с собой — идиот. Он сам оказался привязанным, не желая того. Только видели эту тонкую, как волос, как ствол молодого деревца, прочную, как камень, нить лишь Маори и Рурк. И если первый был совершенно не рад, то второй находил только плюсы в изменении уклада общины. Кахе стоял на берегу океана за спиной Мерах, укутывая последнего в теплую шкуру, утыкаясь носом в макушку и наблюдая за бушующим океаном — диким, сильным, беспощадным. Мерах молчал, пораженный величием черной подвижной стихии. Как бы он хотел быть таким же — непреклонным, несгибаемым, свободным. На ногах все еще был привычный груз, а руки сами собой неосознанно легли на живот под шкурой. Он все еще не верил. Не хотел. Не так. Не от этого альфы. Да, он видел, как вождь Арруда неловко и неумело пытается… что делать? Заботиться? Так он и раньше вроде как не позволял ему издохнуть от голода. Но что-то действительно изменилось. В жестах, ранее резких, рубаных, в глазах, что раньше жгли, как угли, в речи, что была рычащей в начале знакомства, но не теперь. — Ты когда-нибудь видел такой океан? О-ке-ан, — повторил альфа. — Чер-ный и ни-ког-да не за-ме-рза-ю-щий. Ско-ро эти волны бу-дут вы-со-той с три рос-та альфы. А силы им хватит, чтобы разби-вать скалы. Мерах молчал. Слушал. Он и правда не видел. Не представлял даже, что вода может быть вот такой, пугающей. — Мне нравились твои воло-сы, — Кахе уткнулся носом в макушку, вдохнув. — Огонь. Ты им пах-нешь. Не надо обрезать. Пусть растут. Мерах сглотнул. Так непривычно было слышать альфу. Не приказы, не недовольное рычание, а именно «нравится». По коже пробежала толпа мурашек, словно ему было холодно. Это слово не подходило Арруда. Арруда не может что-либо «нравиться», они могут «желать» и «обладать», но «нравиться»… И все-таки сильные руки обняли его со спины, прижав, укрывая от порывистого ветра. Мерах не вздрогнул, привык уже. Привык. К присутствию альфы, к его жадным касаниям, к ночам бок о бок, к силе, к запаху, к сексу. В последнее время альфа заставлял его кончать, не просто сношал, как животное, но исследовал его тело, вылизывал, узнавал. И если это поначалу было страшно и дико, то теперь Мерах ждал ночи, прикосновений и удовольствия, что расцветает осенними цветами степей, все еще не желая в этом признаваться даже самому себе. Спустя две Луны шторма сменились снегом, а живот у Мерах округлился. Парень не мог поверить, что это правда, но круглый животик, пусть и на маленьком сроке, на худощавом парне был хорошо виден. Альфа стал еще более озабоченным, чем раньше, буквально не слезая с Мерах и прилипая каждую свободную минуту. Кахе запретил брать Ману на руки, взяв в привычку присутствовать, когда Рурк с мальцом приходят. Он просто сидел в стороне и недовольно сопел, наблюдая за парнем. Ману первое время боялся, все пытаясь залезть на руки к Мерах или Рурку, спрятаться, понаблюдать исподтишка за большим и грозным альфой, но со временем привык и даже однажды сам забрался на колени вождю, усевшись поудобнее, как на вершине скалы, и победно глядя на замерших омег. Карарехе от подобной наглости обалдел и не нашелся, что сделать, наблюдая за тем, как пухлый малыш с удобствами устраивается на его коленях. Альфа уставился на мальца, затем перевел недоуменный взгляд на Мерах и Рурка и увидел то, что уже давно не надеялся. Мерах улыбнулся, а потом звонко рассмеялся, до чего же глупым было лицо альфы в тот момент. Он позвал Ману к себе, поманив пальцем, но вождь, завороженный нежданным явлением, перехватил ребенка, поднял вверх, взглянул в темные глазки, принюхался — маленький альфа растет — подбросил вверх легонько, и викава залился детским хохотом, а потом он устроил его обратно на коленях. Оба альфы одарили омег взглядом победителей. И было что-то неуловимо похожее в этих двоих в ту минуту. Рурк довольно прищурился. А Мерах осторожно улыбнулся. Странным было в этой сцене все — сама основа такого поведения была чуждой Арруда. Но мир не стоял на месте после войны, и вот в воспрянувшем мире вновь зародилась жизнь — альфы и омеги. Прошлое сгинуло, сгнило, о нем ничего было неизвестно, остались лишь его мертвые мемориалы из камня и железа, уродующие и дополняющие современный мир. Почему бы тогда и племени Арруда не двигаться дальше, в будущее, к переменам. Ведь, как известно, в застойной воде жизни нет. А Рурк считал, что их «озерцо» порядком протухло.

***

Шаман толок травы в каменной ступке, и мысли его крутились все вокруг одного и того же — как избавиться от мальчишки, как сжить его со свету. — Саламандре не место с Арруда. Не место. Этот ублюдок погубит нас. Всех нас, — повторял Маори, растирая травы и периодически принюхиваясь. Он все ждал, пока вождь наиграется, заебет пацана до смерти, ведь Кахе не был ни особо сдержан, ни аккуратен, или покалечит, чтобы Маори потом просто его было не долечить. Какого же Рырги этот задохлик все еще живой? И не просто живой, а еще и беременный? — Говорил я Кахе: «Не ходи в набег, не надо. Сгинем мы в пламени Мерах, сгинем». Не послушал, глупец, притащил это чудовище сюда, совсем разум потерял. Ну ничего, ничего. Маори позаботится о том, чтобы больше ни одна Саламандра не топтала своими ногами белый свет. Шаман ждал слишком долго, возможно даже больше, чем требовалось. Больше ждать нет смысла — еще немного и пузо Саламандры полезет ему на нос. Но его даже травануть по-тихому не получалось — этот степняк готовит для них с вождем отдельно. Где же это видано?! Чтобы вождь ел что-то из рук раба, подстилки! Шаман закатил глаза, кляня все на чем свет стоит. И не придушить — Кахе тенью вокруг викава ходит. Но ничего, ничего, Маори знает, что делать. Шаман рассматривал смесь, что получилась в ступке: да, именно то, что нужно. Очень кстати Рурк сказал шаману приготовить что-то для спины степняка, тянет, видите ли, уже. Маори фыркнул, но ситуацию решил использовать. Жаль, что мучиться сучонок будет недолго. Ну да и ладно, лишь бы скорее освободить племя от ненужных дум, разговоров и идей. Больше шестидесяти зим шаман следует правилам Арруда и не какому-то выродку их менять. На закате, когда вождь в викава еще не вернулся, а Рурк уже ушел, шаман Арруда вошел в дом вождя. Мерах стоял на четвереньках, растирая одной рукой поясницу. — Кх-кх! — привлек внимание мальчишки шаман. — Я принес мазь для спины. Чтобы не болело. Натирать два раза в день, — Маори протянул Мерах плошку и, слегка дернув уголки губ вверх, намечая улыбку, вышел. Мерах удивленно уставился на сосуд в своих руках. Он знал, что шаман его недолюбливает, видит через силу, но был благодарен за возможность хоть ненадолго унять эту тупую тянущую боль. Зачерпнув немного желтоватой массы, он стал втирать ее в спину, как на пороге показался альфа, окинув его придирчивым взглядом. — Что это? — альфа присел рядом с Мерах, беря в руки плошку и принюхиваясь. Поморщившись от запаха, он взглянул на парня. — Чтоб не болеть, — медленно, старательно выговорил Мерах, указывая на спину. — Я сам, — Кахе стал аккуратно втирать мазь. Мерах заметил, что что-то не так, ночью, когда альфу стала бить мелкая дрожь, а потом изо рта пошла белая пена. Омега вскочил, развернул Карарехе на спину, голову повернул на бок, разжег огонь и стал быстро осматривать вождя. Ладони бросились в глаза сразу — красные, горячие, в сетке мелких трещин, из которых сочилась кровь. Токсин. Мальчишка знал травы немного, умел их сочетать, у него получалось лечить, наверное поэтому его с ребенком и не выгоняли из племен. Он был полезным, травником. Мерах взглянул на свои руки — никаких следов, подобных ранам альфы. Схватив плошку с однородной массой, он принюхался — ничего особенного, раскатал на плоском ноже, попробовал. Если он поймет, что за токсин, то сможет помочь вождю Арруда. А если нет, его разопнут утром, как того, кто убил вождя. Взгляд метнулся в сторону горящего пламени. Промыть, прижечь и найти черные лютики. Мерах точно знал, что не сможет даже добраться до берега, но вот до хижины шамана… Решение принято. Браслеты на ногах все еще мешали ходить, но Мерах привык к их весу, научился с ними жить, поэтому спешил медленно, понимая, что лучше опоздать, чем не прийти вообще. Он прижег пламенем ладони альфы, а тот даже не поморщился, шагая по краю сознания. Хижина шамана показалась за поворотом. У шамана не может не быть черных лютиков, это довольно распространенное растение, которое используется как во врачевании, так и в обрядах. Мерах сжимал в руке небольшой костяной нож, переступая порог жилища. Что-то подсказывало, что этот кусок кости ему еще пригодится. Он узнал токсин, предназначенный для него, вот только шаман Арруда не мог знать, что Мерах и сам немного врачеватель и много ядов уже перепробовал и даже успел выработать иммунитет. Шаман спал на лежанке, укрытый шкурами. Парень быстро определил, где искать необходимое, и осторожно стал перебирать сухоцвет в пучках и плошки. Он был предельно осторожен, но стоило развернуться со своей добычей к выходу, как он столкнулся нос к носу с разрисованным лицом шамана, что скалил зубы в темноте. Отпрыгнув в испуге, Мерах перевернул всю посуду с зельями, что была за его спиной, и упал на сухоцветы, измяв их и перепутав. — Крысеныш. Все не сдохнешь, — прошипел шаман, обнажая клыки и вытаскивая из-за пояса набедренной повязки изогнутый нож. Первый испуг сменился гневом: угрожали ему и его ребенку. Мерах поджал ноги, а затем что было силы толкнул Маори, целясь в колени. Шаман пошатнулся, взмахнул ножом, но все равно от второго удара по ногам завалился на спину. Омега понимал, что сбежать с браслетами на ногах не сможет, остается только бой до конца, потому как живым его отсюда шаман не выпустит. А на помощь никто не придет. Мерах выхватил нож и набросился на шамана, даром что старец — Арруда остается Арруда до самой смерти, и Маори все-таки превосходил мальчишку физически. Заблокировав удар локтем, шаман раскрытой ладонью снизу вверх ударил парня в нос. Белая кожа омеги окрасилась красным, сползая по губам вниз, кровь чертила свой устрашающий узор. Мерах уклонился от удара ножом, но подставил предплечье, лезвие прошло по касательной, но кровь омыла руку. Зарычав, Мерах отскочил, когда шаман попытался ударить его ногой в живот, по-животному оскалившись. Он швырнул в лицо шаману первое, что попалось под руку — перетертый порошок каких-то трав. Маори отшвырнул рукой сосуд, зажмурился от высыпавшейся в лицо травяной пыли, чихнул, попятился, чихнул и ахнул — костяной нож вошел в живот. Шаман неверяще выпучил глаза, схватился за лицо мальчишки, метя в глаза, стремясь как коршун выклевать-выдавить глазные яблоки, но Мерах, пытаясь выпутаться из цепких рук шамана, что было силы ударил того лбом в переносицу — хлынула кровь. Боль пронзила лоб, выйдя через затылок, Мерах думал, что разбил и себе голову об эту твердокаменную башку, так сильно зазвенело в голове. Его качнуло, но шаман не отпускал, продолжая цепляться за него, и даже укусил. Омега, заваливаясь под весом шамана, вновь ухватил что-то пальцами и ударил что было силы об голову противника. Порошок сухоцвета лишь осыпался, оцарапывая лицо Маори, но Мерах уже заносил деревянную плошку для следующего удара. Удар, еще удар, а старик все никак не хотел оставлять парня в покое, смыкая свои руки на белой шее и тряся парня, ударяя последнего головой об пол. Мерах ухватился за ожерелья на шее говорящего с духами, потянул, разрывая, одновременно отталкивая от себя неугомонного Арруда, пихая ему в лицо его костяные бусы. Прошло еще несколько минут. Мерах уже думал, что шаман его все-таки задушит, но говорящий с духами замер наконец, взгляд его остекленел, и омега, полуживой, еле проталкивающий в легкие воздух сквозь огнем дерущее горло, оторвал от горла старческие руки и столкнул с себя мертвое тело. Он пролежал так еще какое-то время, переводя дыхание, собираясь с силами, размазывая кровь по лицу вместе со слезами, что только сейчас потекли из глаз. Адреналин шумел в крови, закладывая уши и заставляя сердце отчаянно и натужно колотиться о клетку из ребер. Напряжение, страх, стресс выходили из мальчишки все разом. Это было необходимо — собрать себя из сотни кусков, но время альфы убывало. И вот тут сознание пронзила крамольная мысль — а что если дать Карарехе умереть? Просто подождать еще немного, ему даже делать ничего не придется, со всем справится яд. Но без Кахе ему не жить — Арруда его или забьют насмерть, или пустят в общий дом и быть ему равным другим рабам — вечно беременным и вечно под разными альфами. Мерах поежился. Перспектива пугала, но Карарехе… Сердце предательски тянуло, стоило подумать, что альфы не станет, что его будет иметь другой. Ладони накрыли круглый живот. Мерах вздохнул глубоко и наверное даже как-то обреченно — нет ему жизни без Кахе, и пути назад тоже больше нет. Парень поднялся на шатающиеся ноги — надо будет попросить в уплату долга жизни снять эти тяжелые металлические браслеты — вытер очередной раз кровь под носом и, подобрав среди кучи разбитого и разбросанного хлама черных лютиков сухоцвет, побрел к викава вождя. Время не ждало, убывая.