honeymouthed and full of wildflowers

Именно Юкхей сообщает ему новости холодным и душистым вечером ранней весны. Марк лежит во дворе на земле, пыль в его глазах, на бровях, под ногтями, и она неприятно щиплет в ноздрях и горле, поэтому он дышит тяжело с открытым ртом. Ли касается рукой своей груди, в месте, где горят его лёгкие, — и просит пощады, — а другой рукой прикрывает синяк на бедре, который оставил ему Мастер Меча во время тренировки. Он чувствует запах Юкхея, даже когда тот всё ещё в саду. Он сильный, и властные нотки перебивают весь лёгкий цветочный запах. Юкхей пахнет кожей и шутками у костра; запах лучшего друга Марка, его правой руки и помощника командира в будущем, когда Марк станет королём. Однако сегодня этот запах перчит, с оттенками неотложной остроты. — Марк! — кричит он, убавляя громкость. — Ваше Высочество! — добавляет он, когда Мастер Меча осуждающе смотрит на отсутствие его манер. — Что? — выдыхает Марк. Он моргает, но боль отдаёт даже в ресницах. Он едва ли различает каплю пота, стекающую с его носа, как Чжоуми — Мастер Меча, первый рыцарь королевства и личный учитель фехтования принца — впивается взглядом в его младшего кузена. — Принц тренируется, Юкхей, — начинает говорить Мастер Меча очень неодобрительно, но Юкхей игнорирует это. Он делает то, чего никогда бы не сделал, если бы не чрезвычайная ситуация. Он смотрит на Марка с широко открытыми глазами, задыхаясь холодным воздухом. — Вам нужно идти… Сейчас… — он едва ли дышит, глотая воздух. — Что-то… Что-то случилось… Ваш отец… — выглядит так, будто он бежал прямо из тронного зала. При упоминании отца, Марк поднимается несмотря на боль, несмотря на усталость, которая так тяготит его конечности. Его рука находит меч на земле, и он едва осознаёт, что Чжоуми тоже достаёт меч, готовясь защитить своего короля, но Юкхей поднимает руку, чтобы остановить их. — Нет, нет никакой опасности, — его слова скрипуче льются. — Это посланник. С Юга. Марк приходит в замешательство, прежде чем Юкхей продолжает говорить. — Ваша невеста, она только инициировалась. Она альфа, Марк. Глубокая тишина опускается на внутренний двор дворца, её нарушает только резкий звук меча Чжоуми, ведь тот кладёт меч обратно в ножны. В голове Марка тоже пусто, на мгновение в ней пронёсся какой-то чистый звук, прежде чем его мысли вернулись обратно с достаточной силой, чтобы сломать плотину его ступора. Альфа. Это значит, что она не сможет родить Марку наследника. Означает расторжение брака и потерю союза королевств. С Севером, который готов идти войной на свои же земли. Какая у них есть вероятность на победу без объединения с Южными островами? Будущего не будет, если наступит война. — Ты уверен? — спрашивает Марк, затаив дыхание. — Посланник прибыл со дворца. На нём печать королевской семьи, в этом нет никаких сомнений. Что теперь? Что делать теперь? Получается, война действительно настанет? И она приведет к нашему уничтожению, к нашему полному поражению. Сначала мы, а потом Острова… Всё потому, что одна девушка не смогла быть Омегой или хотя бы Бетой. — Нет, — говорит Юкхей, мотая головой. — Помолвка состоится. — Это невозможно. Я не могу жениться на Альфе, — отвечает Марк. — Кто родит моего наследника? Ли читает по глазам Юкхея, что ответ ему не понравится. Но он всё равно спрашивает. Это небольшое облегчение, которое оказали ему родители. По крайней мере он сможет узнать всё заранее от своего лучшего друга, — будто этого будет достаточно, чтобы смягчить боль внутри, — а не услышать это из уст нахального посланника с Юга, что будет с ним и его королевством. — Королевский принц, её близнец, он инициировался в тот же день. Омега. Кровь в венах Марка застывает, холод ощущается настолько явно, что ему кажется, что внутри него только лёд. Будто он разобьётся на тысячи осколков, если кто-то его коснется. Марк едва осознаёт, что Юкхей и Чжоуми отходят назад, давая ему больше пространства, чтобы собрать все свои мысли воедино, прежде чем все в его голове взорвется. — Честно говоря, — произносит Марк, когда ему наконец-то удаётся успокоиться, — проигрыш в войне был бы лучшим исходом, нежели это.

***

Дело в том — думает Марк, позволяя матери вплетать цветы в свои волосы: традиционные цветы, красные, белые, для процветания, для удачи, для нового начала; цветы, которые можно носить на себе всего один раз в жизни: в день супружеских обетов, — он даже не уверен, что он тот, кто больше всех пострадает от этой договоренности. Конечно, он ненавидит Донхёка, но Донхёк ненавидит его в ответ с такой силой, что он не уверен, что их можно сравнивать (хотя он пытается, ох, он пытается). Но, по крайней мере, у Марка всё ещё есть его королевство, его люди, его семья. Его жизнь. Донхёк был воспитан, чтобы унаследовать трон и стать королём. Никто и не думал, что он может быть омегой, никто не учил его покорности. Марк не уверен, что кто-то когда-то пробовал учить его покорности, и это действительно огорчает, учитывая, что это теперь будет на нём. Потому что, если он позволит Донхёку вести себя непозволительно, если он позволит Донхёку неуважительно обращаться к себе, из-за мелочности, из-за невежества или просто из-за отчаяния, если он не сможет даже контролировать собственного мужа, свою омегу, то как он сможет править королевством? Марк знает, он прекрасно понимает, что Донхёк не готов, что он не приручен и, возможно, неукротим, и что его нельзя контролировать сейчас. — Ты знаешь, что Донхёк согласился на это? Марк поворачивается к благородному лицу своего брата, избегая ласковых прикосновений матери в его волосах. — Не обижай его. — говорит она, вплетая последнюю ромашку в волосы Марка, прежде чем оставить своих мальчиков наедине. Сонмин падает на кресло, скрещивает ноги и смотрит на Марка так, как в детстве он смотрел на птиц в клетке. Со смесью жалости и изумления. — Я вчера разговаривал с Донсун, — говорит он, смотря на цветочную корону Марка. — Она сказала, что её брат сам предложил занять её место. Сердце Марка болезненно сжимается от мысли о том, что Донсун говорила не с ним, а с его братом. Они никогда не были близки — Марк и Донсун — но она нравилась ему. Он представлял себе будущее с ней. И не с… её братом-мудаком, который всегда твердил Марку, что он никогда не позволит ему жениться на его сестре. Он говорил это всегда, с тех пор как им было по шесть и семь лет, и Донхёк был выше его. — Он не должен был это делать, его родители не заставили бы его жениться, так как он не готов к такой жизни. Они бы подождали, пока инициировался один из молодых принцев. Тем не менее, они могли бы быть оба бетами — думает Марк. И только омега может забеременеть. И этот брак не будет действителен без ребёнка, сына или дочери, разделяющего кровь двух королевских семей. Более того, Марк подозревает, что Донхёк просто не хотел, чтобы кто-либо из его братьев или сестёр женился на Марке. Он, наверное, даже думает, что спасает их. От Марка. Что за ёбаная жертва, — думает Марк, щёлкая языком. — Веди себя порядочно, Минхён, — говорит Сонмин, используя настоящее имя Марка, имя, от которого ему пришлось отказаться, когда он инициировался и был избран наследником по праву крови. Сонмин — единственный, кто до сих пор использует это имя, единственный, кто имеет на это право. Став Альфой, Марк забрал королевство из его рук, из рук старшего сына — Беты. Между ними нет вражды, но иногда Сонмин всё ещё использует это старое имя, чтобы напомнить Марку, что, Альфа или нет, он всё ещё родился вторым. — Был ли он порядочен по отношению ко мне хоть раз в жизни? — Просто, — повторяет Сонмин, щурясь. — Не будь грубым. У него ничего не осталось. Каким-то образом мысль о том, что все люди — даже собственная семья Марка — действительно видят в Донхёке жертву, что они уже встали на его сторону, а не с Марком в воображаемой войне, которая ещё даже не началась, заставляет кровь Марка бурлить ещё сильнее. Он так яростно трясёт головой, что пара лепестков выпадает, как маленькие красно-белые снежинки, на холодную каменную землю. Он поворачивается к брату спиной, чтобы выйти из комнаты, на мгновение улавливая своё отражение в окне. Красный и белый, с примесью золота. Корона на его голове никогда не чувствовалась так легко и тяжело одновременно.

***

Марк едва осознает, что Донхёк весь в золоте, когда они стоят рядом друг с другом перед каменной аркой алтаря, чтобы произнести клятвы под солнцем и облаками, перед Богиней Неба. Они не виделись много лет. Последний раз был перед тем, как кто-то из них инициировался, и Донхёк, должно быть, изменился. Марк уверен, что он перестал быть отвязным, неуклюжим ребёнком, которым он был в подростковом возрасте. Тем не менее, Марк не хочет смотреть на Донхёка. Он не знает, может это тонкий страх от внезапности найти его привлекательным, обнаружить, что его сущность отточила его, изменила его таким образом, что люди — даже Марк — смогут найти его восхитительным, и не думать о нем, как о большой занозе в заднице, которой он всегда был. Или, может быть, он просто пытается отсрочить неизбежное. Смотреть в глаза человеку, который будет рядом всю оставшуюся жизнь и находить в них только ненависть — это тяжелое бремя, которое ему нужно нести в день свадьбы. Донхёк дергается, и Марк чувствует едва осязаемую ласку шёлка по своим лодыжкам, трепет туники Донхёка эхом перекликается с его беспокойством. Краем глаза Марк видит лишь слабое мерцание золота. Он не чувствует запах Донхёка сквозь аромат цветов, которые несёт мальчик, тех же цветов, горящих в жаровнях и лежащих, прижатых и связанных вместе в маленьких корзинках, разбросанных по всему залу. Жасмин, лимонник и фрезия, чистая и свежая жимолость. Это старая традиция — не позволять супругам чувствовать друг друга до окончания церемонии. Марк слышал, как двое слуг во дворце говорили, что это романтический способ вызвать предвкушение к новому этапу жизни, но это далеко не так. Это произошло в качестве меры предосторожности, на случай, если супруги не будут совместимы и решат разорвать помолвку при первой встрече. Теперь, в настоящее время, большинство суженых встречаются друг с другом хотя бы раз, чтобы подтвердить свою близость, но родители Донхёка и Марка решили, что в этом нет необходимости. Родство или нет, им всё равно придётся жениться — они в любом случае женятся прямо сейчас, потому что союз — это менее болезненный, самый быстрый, поистине единственный способ предотвратить войну. Что ж, по крайней мере, Марк уже заранее знает, что они с Донхёком несовместимы, хотя он не может найти утешения даже в этом конкретном знании. Марк не чувствует запах Донхёка и он упорно отказывается смотреть на него, но нет ничего, что может заглушить голос Донхёка, когда тот произносит свои клятвы. Раньше это был высокий и раздражающий голос ребёнка, который болтал слишком много и всегда о плохих вещах, слишком неправильно. Раньше это вызывало у Марка самые сильные головные боли. Теперь он мягкий, закручивается по краям, как нектар, стекающий по деревьям летом, как ленивый солнечный день, который можно провести, лёжа на траве, прислушиваясь к жужжанию цикад, как… — Я согласен. — Теперь вы можете обменяться кольцами. Донхёк оборачивается первым, и первое, что видит Марк, — это золотая пудра на его щеках, лбу, она размазана по верхней губе. Она лёгкая и неосязаемая, улавливает весь угасающий дневной свет и заставляет её сиять на его коже золотой радугой. Второе, что видит Марк, — это стойкость в глазах Донхёка, резкий контраст с мягкостью его черт, со светом, подчёркивающим его скулы. В этих глазах ярость, страх и поражение, а в поражении — вызов, сопротивление, а за всем — усталость, беспомощность, которую Марк понимает, потому что видел это и в собственных глазах ранее. Они здесь, потому что это их долг. Первый долг Марка — как будущего короля, последний долг Донхёка — как будущего короля. Они здесь из-за надежды. Но они, — ни один из них, — не хотят быть здесь, но пути назад уже нет. Третье, что видит Марк, — это золотая цепочка его матери, та, которую она носила в день своей свадьбы, слабо блестящая на изгибе ключиц Донхёка. Он не сразу понимает, почему при виде этого у него внутри возникает неприятное чувство. Что-то не так, что-то, что он не понимает. Для Омеги это традиция носить такие золотые безделушки, цепочки, медальоны и обручи, сияющие на шее и запястьях, чтобы указывать путь брачного укуса, как драгоценный компас. Потом он понимает, что дело не в цепи. Это Донхёк, который когда-то должен был стать королевским принцем, а принц короны никогда бы не носил на своем теле золотую цепь, такой мощный символ подчинения. Но это также Донхёк, и он Омега, и его шея обнажена под цепями, как предложение, и Марк никогда раньше не видел, чтобы он открывал столько кожи, и Марк не может не следить за мерцанием золота, сияющим на шее Донхёка. Затем Марк понимает, что слишком упорно и долго смотрит, что все ждут; что Донхёк перестал дышать, что его тело напряжено, как тетива, тонко растянутая и покоящаяся на месте, готовая к выстрелу. Осанка Донхёка для стрельбы из лука всегда была лучше, чем у Марка, она всегда была идеальной. Нет ни единого колебания в движениях, когда он протягивает кулак к Марку и медленно поворачивает его, обнажая в нём простое золотое кольцо. Марк держал своё собственное так сильно, что удивляется отсутствию крови на руке. Их ладони слегка касаются, когда Донхёк надевает кольцо на Марка, и Марк делает то же самое с Донхёком. Пальцы Донхёка горячие и потные, а у Марка холодные и нервные. Марк на мгновение закрывает глаза, в желании успокоиться, когда с первой попытки промахивается по пальцу Донхёка. Его не отпускает — не отпустит, пока церемония не закончится. Крик цикад заглушает аплодисменты гостей, но не слова священника. — Теперь вы можете поцеловаться. Марк делает шаг вперед, его глаза находят Донхёка. Он красив, красивее, чем Донсун когда-либо была в глазах Марка, но он рос, чтобы стать королём, а она — нет. Она будет королевой, и она будет красивой королевой, но Донхёк выглядит как та самая драгоценность, самая могущественная, самая яркая звезда на небосводе. Он был воспитан, чтобы стать королём, и теперь ему придётся провести остаток своей жизни, служа другому королю. Королю, которого он ненавидит. Он медленно поднимает руку — которая всё ещё сжимала руку Донхёка, а их парные кольца тихо целовались, когда они двигались друг к другу — и подносит запястье Донхёка к своим губам. Донхёк пахнет полевыми, свадебными цветами, мёдом, сладким вином, которое он выпил перед церемонией, и под всеми этими духами, шёлком и страхом, он пахнет разрушением, руинами. Марк теперь понимает всё. Всё, что они говорят об Омегах, о том, как они пахнут, и о том, какие они на вкус, как соблазнительны, как нечто слишком невозможно хорошее, чтобы существовать. На мгновение он забывает, где находится, на мгновение ему хочется, чтобы он мог проследовать по венам Донхёка, как по секретному пути, ведущему к центру его запаха, где он сможет вдохнуть его, а затем и дальше ко рту, чтобы попробовать его на вкус и посмотреть, действительно ли он такой сладкий, как запах — и как он может не быть таким? Он Омега, медовый и полный полевых цветов. Вместо этого Марк прижимается губами к внутренней стороне запястья Донхёка, где кожа гладкая и тонкая, как розовая бумага, туго натянутая на вены, где каждый поцелуй подобен молитве, прошёптанной только для сердцебиения Донхёка. Его запах настолько густой, что он почти твёрдо ложится на кончик языка Марка. Донхёк замирает, и его запах вспыхивает, невероятно сладкий. Он выглядит так, будто хочет убрать руку, но не имеет права. Наступает момент тишины, как будто вся вселенная стоит на краю обрыва, готовая кануть в темноту или стать достаточно лёгкой, чтобы летать. Там, где тишина сжимает мир в гладь кожи, где губы Марка целуют сердцебиение Донхёка. Затем все встают и начинают хлопать, бросая цветы и монеты к ногам молодожёнов. Только тогда Марк отпускает запястье Донхёка, тот отдёргивает свою руку и торопливо прячет её под золотым рукавом своей туники. Всё закончилось. Почти.

***

Позже, когда Юкхей спрашивает его, почему он не поцеловал своего мужа, Марк пожимает плечами и говорит, что ему совсем не хотелось этого делать. — Это же Донхёк, понимаешь? Он невыносимый ребенок, Омега или нет. Зачем мне целовать его? Юкхей моргает, и неясно, выпил ли он из чаши лжи Марка или нет, но он больше не спрашивает ничего, за что Марк безмолвно благодарит его. На все вопросы о поцелуе Марк просто отвечает, что не хотел давить на Донхёка, который даже не был готов быть Омегой. Его подданные хвалят его за то, что он был тактичным мужем перед внимательным наследным принцем. Его родители улыбаются, гордо и слегка эмоционально. Его брат кивает в одобрении. Только Донхёк хмурится, он не впечатлен и даже немного обижен, и отголоски недоверчивой насмешки прорезаются на его тщательно накрашенном лице. Вы могли попытаться – кажется, говорят его темные глаза, несмотря на такое презрение. Вам следовало попытаться, Ваше Высочество. – Марк представляет, как это говорит хриплый голос Донхёка. (От этого у него закипает кровь, и не только из-за ярости.) По правде говоря, Марку хотелось бы попробовать. По правде говоря, на мгновение Марк ничего не хотел, кроме как рискнуть. Даже просто поставить эту Омегу — эту конкретную Омегу — на своё место перед всем народом. Судя по убийственному выражению лица Донхёка, он не уверен, что его губы остались бы в целости, если бы он действительно попробовал. Марк вздыхает, оборачивается и просит Юкхея найти ему цветочного вина, густого и сладкого. Брови Юкхея удивлённо вздымаются. — Ты не должен пить, — шепчет он, но всё равно уходит, чтобы выполнить просьбу, навсегда лучший друг Марка и единственный союзник, даже когда Марк делает то, что ему не следует делать, — особенно когда Марк делает то, чего не должен. Он прав. Марку нельзя пить, не тогда когда банкет почти закончился и скоро наступит брачная ночь. Но Марк даже не уверен, что переживёт ночь, поэтому берёт кубок, который протягивает ему Юкхей и делает неуверенный глоток. Вино тёплое, только что снятое с огня, и после первого сильного привкуса спирта, обжигающего горло, оно оставляет после себя послевкусие мёда и цветов. Марк сталкивается со взглядом Донхёка с другого конца комнаты и прежде, чем кто-нибудь, хоть кто-то, сможет его остановить, он идёт к своему мужу, скользит по стулу рядом с Донхёком и слегка поворачивается, соприкасаясь бёдрами. Донхёк один. Его сестра где-то танцует с братом Марка, его родители перекидываются словечками с Лордом, который контролирует прибрежную линию перед их королевством. Даже Джено, лучшего друга Донхёка и его советника (если бы Донхёк, конечно, был бы королем), нигде не найти. Тем не менее, Донхёк не кажется лишним за столом. Марк выглядел бы неловко, сидя там, ничего не делая, почти забытый, но Донхёк просто выглядел устрашающе и слишком по-королевски, чтобы говорить. — Пьёшь перед брачной ночью? — спрашивает он, даже не смотря на Марка. — Не боишься промахнуться? Его волосы распустились, должно быть, он слишком много раз проводил по ним ладонью. Он выглядит мягким и хрупким, неопрятным, как смятый лепесток, готовый упасть на землю при первом шёпоте летнего дождя. Разве тебе это не понравится? Не хочешь, чтобы я был слишком пьян для нашей брачной ночи? – Вопрос танцует на губах Марка. Он сжимает их, чтобы слова не вылились и не расстроили Донхёка, и молча ставит кубок на стол между ними двумя. Донхёк какое-то время изучает его, его лицо нечитаемо. Запах вина почти сильнее его запаха, и они оба такие сладкие, что даже нюх Марка едва может их разобрать. — Мне? — спрашивает Донхёк, наконец, глядя Марку в глаза. Это могло быть признаком доверия, но каким-то образом Донхёк превращает это в акт неповиновения. — Думаешь, будет лучше, если я буду пьян? Этого ты хочешь? Чтобы я был послушным? — Послушным и молчаливым, если возможно, — отвечает Марк, и на этот раз он не может остановиться, слова вываливаются у него изо рта, как овраг, сорвавшийся от по меньшей мере десятью годами страданий от словесных уколов Донхёка и неспособности ответить. Это ощущается чертовски хорошо, но только на мгновение. Марк чувствует это до того, как видит, как ярость прожигает запах Донхёка. Она не остывает, а только делается сильнее, глубже, как добавление чистого пигмента в цветную воду и наблюдение, как она темнеет в ленивых, вздымающихся венках. — Значит ты женился не на том человеке, — шипит Донхёк, — Я не буду ни послушным, ни тихим, ни… — Будешь, — прерывает его Марк. Он ловит запястье Донхёка, игнорируя возмущение на лице Донхёка из-за того, что к нему прикоснулись без разрешения. Он держит крепче. — Теперь ты успокоишься. Здесь люди. Донхёк сразу успокаивается. Здесь действительно есть люди. Торговцы, дворяне, послы из других стран. Молодой принц Северной Империи, вероятно, тут, чтобы проверить, насколько сильным будет этот союз после возможного похода на Юг, хотя он, кажется, больше заинтересован во флирте с мальчиками под вином. Есть люди, и они делают вид, что не смотрят, но все смотрят, все ждут, пока не потонет или не сломается плотина. И Марк и Донхёк, они должны выглядеть несокрушимыми, они должны выглядеть непобедимыми, и Донхёк это знает. То, как он впивается ногтями в запястье Марка, не соответствует тому, как он сидит и улыбается, веселье никогда не достигнет его глаз. Они сидят вместе в тишине, и Марк должен винить только себя за неловкое напряжение. Он не жалеет о том, что сказал. В конце концов, Донхёк это заслужил, но Марк всё равно подталкивает к нему кубок. — Тебе стоит выпить, — говорит он, — так будет меньше боли. — Я бы предпочёл терпеть, чем наслаждаться, — сквозь стиснутые зубы отвечает Донхёк, и на мгновение у Марка возникает слишком сильное искушение ответить, поставить Донхёка на колени и научить его правильно разговаривать с Альфой, но он просто поднимается, смахивает воображаемую пыль и одаривает Донхёка фальшивой яркой улыбкой. — Всё будет так, как ты пожелаешь, дорогой, — говорит он, прежде чем удалиться, чтобы станцевать с матерью. Нахуй Донхёка. В самом деле, Марк должен трахнуть его когда-нибудь.

***

Но не сегодня. «Сегодня я не могу», — осознает Марк, следуя за Донхёком в комнату, в их комнату. (Не в комнату Марка, не в комнату, где он родился, где он вырос, где он инициировался. Где у него был первый гон, где он впервые поцеловал девушку, пахнущую мятой и рекой, где у него был второй поцелуй — с принцессой Южных островов, она была на вкус как мёд и цветочное вино. Девушки, на которых Марк никогда бы не женился. Комната Марка пахнет им, как и всегда. Когда он был, кем он является сейчас и кем он будет в будущем. Он бы привел туда кого-то, кого любит, чтобы сказать: «Это был мой мир, а теперь это наш мир». Но Марк не любит Донхёка, и их комната новая, так что они могут оставить в ней оба своих запаха, чтобы Донхёк не чувствовал себя как чужак. Неважно, как пахнет в комнате, Донхёк — чужак. Донхёк — чужак, и от него пахнет руинами, ослепляющим зноем, отпечатком солнца на веках в полдень. Чем сильнее прищуришься, чтобы избавиться от него, тем горячее он горит в сознании. И Марк не может сопротивляться. Не будет.) Это то, что он решает, когда видит напряжённую линию спины Донхёка. Он сжимает свои мускулы, как животное, попавшее в ловушку, готовое к побегу в поисках путей отступления. В этой комнате их много, но ни один из них не сработает, потому что в жизни нет путей отхода. И Марк не позволит Донхёку сбежать. Марк не такой любезный. Он вырос завоевателем, он вырос королём. (Как и его муж.) Донхёк даже не пытается сбежать, Марк должен ему дать свободу. Он слишком горд для игр, он сделан из золота и света, и славы, а слава не убегает. Марк чувствует запах страха, но Донхёк носит его как фату, он окутывается ею, идет к кровати и садится на неё, затем смотрит снизу вверх, в глаза Марка. Марк всё ещё чувствует запах страха, но Донхёк демонстрирует ему только решимость и вызов. Ни один из них не произносит ни слова, пока Донхёк избавляется от туники, разрывая её на части, когда она застревает в золотой цепи. Марк хочет отвести взгляд, но не может. Так много всего, на что он может взглянуть, так много, что он хочет сказать. Ключицы Донхёка, его шея, обрамлённая золотыми звеньями цепи — Донхёку не разрешается снимать её, пока ночь не закончится, но Марк хочет, чтобы она исчезла, он хочет сорвать её зубами — и изгиб его бедер, вся кожа шелковистая, загорелая. — Почему Вы стоите? — манит Донхёк. — Разве Вы не собираетесь взять то, что принадлежит Вам, Ваше Высочество? Это кажется оскорблением, но Марк рад, что муж не зовет его по имени. Ему, наверное, это понравилось бы. И это было бы ошибкой. За дверью стоят люди, шесть обученных рыцарей, горничные и жрица, они слушают, ждут, но Донхёк не дрожит и не трясётся, раздвигая ноги. Он краснеет от гнева или стыда. Донхёк закусывает нижнюю губу. — Мне лечь на живот? Тебе будет легче? — Нет, — говорит Марк слишком быстро и слишком сухо. Брови Донхёка вздымаются вверх. Он позволяет себе упасть на середину большой кровати, выгибая шею, чтобы продолжать смотреть на Марка. У него стояк и у Марка — у Марка нет, вовсе нет, его член лишь напрягается и кричит, чтобы он просто пошёл туда и позволил столетиям инстинкта взять над ним верх, но за дверью десять человек ждут, чтобы услышать, как они трахаются и Донхёк его ненавидит. — Думаешь, у тебя встанет, просто наблюдая? Я не моя сестра. Марк истерически смеётся в своей голове. Лицо Донхёка — последняя из его проблем. Он действительно хочет кончить на его лицо, на его надменную дутую губку, на эти сердечкообразные губы. Он хочет укусить их, пока они не истекут кровью, и он хочет дразнить Донхёка, пока он не заплачет, пока его голос не станет сухим, ломким и скрипучим, пока он не сможет только дрожать в приглушённых вздохах, задыхаться и отключаться. Это было бы очень просто, потому что именно этого хочет Донхёк. Он смотрел на Марка, бесил его, насмехался над ним весь вечер напролёт. Он хотел, чтобы Марк потерял контроль, он хотел, чтобы он разозлился, он хотел, чтобы их первый раз был безжалостным, грубым и жестоким, и он хотел ощущать это в своём теле в течение нескольких дней, каждый день напоминая себе о том, что Марк с ним сделал. Он хотел, чтобы Марк слетел с катушек и стал устрашающим, потому что так ему станет легче ненавидеть Марка. Марк только смотрит на него, видит нервозность и нетерпение, стекающие по дерзости Донхёка, его пальцы незаметно сильнее впиваются в кожу его бёдер, чтобы не сомкнуть ноги, прячась от взгляда Марка. — Ты собираешься сделать что-то? У нас нет всей ночи. — У нас есть вся ночь, — очень тихо говорит Марк. Он делает шаг ближе, видя, как глаза Донхёка ожесточаются, всё его тело напрягается, когда он перестаёт дышать и… — Но я не могу. Я не буду этого делать. Он лишь на мгновение наблюдает за яростью в глазах Донхёка, зная, что позже она загорится ещё ярче. — Что значит ты не будешь? — Это значит, что я не буду заниматься с тобой сексом, если ты продолжишь вести себя так, словно это худшее наказание в мире. Прикройся, я не хочу тебя видеть. Получается резче, чем он хотел, но он ни капли не жалеет об этом, потому что это разрушает самообладание Донхёка, разжигает его, как летний костер. — Ты сошел с ума? — шепчет Донхёк, его глаза горят, а лицо покрывается таким возмущением, Марку было бы смешно, если бы его муж не выглядел явно убийственно. — За этой дверью люди ждут, когда мы подтвердим этот брак! — Пусть ждут всю ночь, потому что я оставлю метку, а потом пойду спать. Донхёк спрыгивает с кровати, весь в золотом блеске… и обнажённая кожа... слишком много кожи. — Ты не можешь просто... — начинает он, пытаясь толкнуть Марка, но Марк ловит его за запястья, прежде чем что-то случится. — Нет. Чего я действительно не могу сейчас — трахнуть тебя, — очень тихо говорит он, и, если бы Донхёк не был так зол, он, возможно, понял бы, что Марк делает это для него, для его чести, потому что он не хочет, чтобы люди знали, что он отказал Донхёку. Это отказ, и это жестко, и оно того стоит, унижение на лице Донхёка после того, как он всё время унижал Марка. Оно того стоит. — Я не могу и не буду спать с тем, с кем не хочу. — Я готов выполнить свой долг, — шипит Донхёк, пытаясь вырваться из хватки Марка, но Марк сжимает сильнее, наклоняется, чтобы прошептать Донхёку на ухо, как его нос касается медных локонов. — Но я не хочу долга. В тот день, когда я буду трахать тебя, это будет не по долгу службы. — Никогда. Донхёк рывком отрывается, и на этот раз Марк не достаточно быстр, чтобы его остановить. Кулак Донхёка сталкивается с его лицом достаточно сильно, чтобы заставить его пошатнуться, возможно, даже будет синяк, но не сильный. Облегчение, потому что это было бы неудобно объяснять завтра утром. Тем не менее, ему больно. Когда Марк подносит руку к щеке, чтобы осмотреть повреждения, он морщится. — Никогда, — говорит Донхёк. О, никогда звучит хорошо, но ни один из них не может себе этого позволить. Марку нужен королевский наследник, а Донхёк… Донхёку понадобится Марк, когда у него наступит течка, и Марк не будет настолько жесток, чтобы отказать ему. Но сегодня вечером он хочет быть жестоким. — Все будет так, как ты пожелаешь, дорогой, — повторяет он те же слова, которые произнёс во время пира, и, наконец, на лице Донхёка появляется что-то вроде боли. Так что он может пострадать. Он может истекать кровью и плакать — он так близок к тому, чтобы заплакать, и Марк был тем, кто заставил его. Какое чертовски бесполезное достижение. — Мне всё ещё нужно пометить тебя, — говорит Марк, когда Донхёк хватает простыню, чтобы прикрыться. Ему может сойти с рук отсутствие секса, но сегодня вечером — люди будут болтать, а он может заставить их замолчать — им нужно выйти из этой комнаты мужьями. Будет больно, так как до укуса у них не было секса. Марк хотел бы, чтобы Донхёк выпил цветочное вино. Он сожалеет, что сам не пил больше, когда Донхёк склоняет голову набок, обнажая изящный изгиб его шеи, созвездия родинок на его коже. От сладкого летнего запаха у Марка скапливается слюна во рту. Марк закрывает глаза, вдыхает его. Ненависть, унижение, гнев. Страх. Под всем остальным Донхёк по-прежнему пахнет чем-то, к чему Марку нельзя позволять прикасаться: золотом и славой. Его кожа на вкус как гибель, сладкая, изысканная гибель. Марк кусает, и как Донхёк и хотел, ему действительно становится больно.