honeymouthed and full of wildflowers

У Донхёка все получается намного лучше, чем Марк ожидал. Он выглядит величественно и недосягаемо рядом со своим мужем перед лордами королевства. Он выглядит тёплым и таким знакомым перед толпой, мило махая детям, кланяясь старикам и улыбаясь широко и самодовольно каждый раз, когда девушки выкрикивают его имя. — Ты должен быть счастлив, — говорит королева Марку, когда видит, что он хмурится. — Наши люди любят его. У них есть для этого все основания. Донхёк каждые две недели ездит в город, чтобы посетить благотворительные приюты и школы при храмах, где самые бедные дети города учатся писать и считать. Он раздаёт хлеб и усаживает девушек с грязными коленями к себе, держит их за руки, заплетает им волосы и поёт им песни. — У него потрясающий голос, — говорит Чону с мягкой улыбкой, со шлемом в руке, и его серебристые доспехи слабо сияют при свете свечей, в то время как их владелец рассказывает Марку обо всех удивительных вещах, которые его замечательный супруг сделал сегодня. Юкхей, стоящий за спиной Марка, усмехается. — Ты выглядишь поражённым. — Все поражены, — отвечает Чону, пожимая плечами. — Принц-консорт прекрасен. «Никто тебя не спрашивал,» — думает Марк. Он смотрит на кусок пергамента перед собой, ожидая, что Чону так и вписал в отчёт дня. Взял принца-консорта в город, он был прекрасен. Конечно, Чону этого не сделал. Слова бешено бегают под усталыми глазами Марка, как маленькие суетливые муравьи. Он щурится, чтобы прогнать их. — Ты бы не подумал, что он такой милый, если бы встретил его ребёнком, — говорит Юкхей, и у Марка вскипает желание заткнуть его, заткнуть их обоих. Бога ради, они рыцари, а не сплетницы. — Он был надоедливым, — продолжает Юкхей. — Он гонялся за Марком с деревянным мечом, вызывая его на дуэль. Представь, что тебе нужно защищать принца от этого крошечного ребёнка-убийцы, зная, что ты не можешь прикоснуться к нему, потому что он тоже принц. — Принц когда-нибудь соглашался? — спрашивает Чону, и Марк закрывает глаза, желая, чтобы у него не было ушей, дабы не слышать смех Юкхея. — О, ты знаешь Марка. Слишком чертовски горд, чтобы отказаться от вызова, даже если принц-консорт каждый раз надирал ему задницу. Пора вмешаться, понимает Марк. Он знает, что Юкхей готов унизить его, и лучше остановить его, прежде чем он начнёт рассказывать о инциденте с домом на дереве. — Спасибо, Юкхей, не знаю, как бы выжил, если бы ты не рассказал самый унизительный момент моей жизни перед каждым из рыцарей, поклявшихся защищать меня. Юкхей посмеивается над этим, его глаза сияют от веселья, и Марк знает, — он уже знает — что тот собирается сказать.  — Помните случай с домом на дереве, Ваше Высочество? Это был тот еще денёк. Марк вздыхает. Конечно, он помнит. Как он мог это забыть? Из всех его прошлых встреч с маленьким Донхёком, инцидент с домом на дереве — тот, который Марк ненавидит больше всего. Не потому, что он в конечном итоге сломал ногу и его наругала вся его семья, когда Донхёк наконец нашёл способ снести дом на дереве и чуть не убил троих человек в процессе, а потому, что это была вина Марка. Каким бы раздражающим, мелочным и ребячливым ни был Донхёк, не позволять ему играть с Марком и Юкхеем, когда он был гостем, когда он был один в чужом королевстве — его сестра была прикована к постели из-за внезапной болезни, а Джено остался на Островах — было действительно подло. До этого Донхёка уже было тяжело переносить, но после того лета он стал невыносимым, ядом для существования Марка. (Он всё ещё в каком-то смысле остался ядом. Резкий, ослепительный. Донхёк не роза, он красивый и нежный, у него нет шипов, от которых у тебя всё кровоточит, когда ты пытаешься дотронуться до него. Донхёк — голый клинок без рукояти, он поранит руку, если ты овладеешь им. Кровь за кровь врагов, голодный, великий, красивый клинок, единственный с которым можно победить.) В голове Марка вспыхивает боль, последствия того, что он целый день не был рядом со своим мужем. Он отпускает Чону и кладёт голову на стол, пытаясь не обращать внимания на мигрень, стучащую по его вискам. — Перестань унижать меня перед Королевской гвардией, — бормочет он. — Хёк им уже нравится больше, чем я. Юкхей сидит рядом с ним и наполняет свой кубок острым и ароматным лимонным ликёром с Южных островов. Он задаётся вопросом, захочет ли Донхёк сделать глоток или он воспримет это как оскорбление, как и всё, что обычно делает Марк по отношению к нему. — Они говорят, понимаешь? Почему ты ещё не переспал с ним. Прошло две недели, и все задаются вопросом. Оправдание, что вы двое не знакомы друг с другом, быстро испарится. — Но мы не знакомы друг с другом. — Марк. — Юкхей качает головой, делает глоток спиртного и ничего не говорит. Марку не нужно, чтобы он что-то говорил, ведь у него нет ответов на молчаливые вопросы Юкхея. В конце концов, что он может сказать? Это он отказывается. Донхёк готов, неохотно, непокорно, но всё-таки готов. Не желая, но также и желая, что сводит Марка с ума. И Марк, ну, более чем хочет. Он молодой Альфа, и он связан с ним, и связь взывает к нему, как песня сирены липким, медовым голосом Донхёка. Марк слышит это во сне. Донхёк называет его Ваше Высочество — не Марк, только не Марк, он не знает, как звучало бы, если бы Донхёк назвал его по имени или, что ещё хуже, по полному имени, Минхён, и он боится дня, когда он узнает, потому что уверен, что больше никогда не сможет выбросить это из головы. Но Донхёк не зовет его по имени, и Марк избегает их комнаты, когда может, и даже когда не может, и у него болит голова, и теперь люди шепчутся и задаются вопросом, почему королевская пара не близка. Почему он вам не нравится, Ваше Высочество? Он такой милый. Марк не нуждается в напоминании, что Донхёк прекрасный, потому что он видит это сам. Он слышит его смех, когда он разговаривает с Сонмином и Королевой за завтраком, он видит, как он улыбается слугам во дворце и стражам у ворот и слышит, как он поёт цветам в саду, прямо у личной библиотеки Марка. Когда он это делает, вся комната освещается солнцем. Донхёк был любимым наследным принцем, живущим на Южных островах, добрым и скромным, непревзойдённым в стрельбе из лука и достаточно хорошим в рыцарских боях, чтобы выглядеть потрясающе даже после проигрыша, хотя Марк никогда не имел чести видеть его в золотых доспехах (и он никогда не будет, потому что принцу-консорту теперь запрещено участвовать в рыцарских турнирах. Навсегда.) Он будет любимым принцем-консортом здесь, в Долине Гигантов, потому что он умён и знает, как заставить людей полюбить его — а может, и нет — может любить его настолько легко и просто, что никого и заставлять не надо. И всё же Марку так трудно его полюбить. Донхёк не улыбается ему, он не смеётся, он никогда не поёт, когда думает, что Марк его слышит. Донхёк выглядит красиво, в трагической и вызывающей манере. Донхёк пахнет руинами, собственным разрушением Марка, потому что в тот день, когда Марк притронется к нему, он сделает его только своим, чтобы компенсировать всё расстояние, которое он продолжает создавать между ними. К тому времени, как Марк приходит к нему ночью, Донхёк притворяется, что спит, и Марк так же счастлив притвориться, что не слышит, как он вертится, прежде чем поддаться злой, густой летней мечте.

***

Птицы щебечут, воздух свежий и тяжёлый от проливного дождя и с запахом молодой травы и влажного семейного очага. Позднее утро. Лорд Ким из клана Ким-Мин говорил большую часть последнего часа, что-то о росте вредителей в его семейном саду и последующем ущербе для местной экономики. Марк перестал его слушать, по крайней мере, два звонка колоколов назад. Сонмин учил Марка, что ответы такого рода являются искусством, когда они начали посещать еженедельную аудиенцию с лордами, в то время как их отец предпочитал приходить только в исключительных случаях. Марк его не винит. Люди говорят и говорят часами, они будут говорить целыми днями, если им позволить, потому что это заставляет их чувствовать важность. Знать, что король, принцы и вся королевская семья должны слушать их, пока они не замолчат. Дело в том, что королевской семье нужно только слушать, они не обязаны подчиняться просьбам лордов, поэтому лорды научились скрывать свои намерения за длинными запутанными речами, вежливыми улыбками и фальшивыми комплиментами. Марк уверен, что разговоры о погибающем саду — это лишь прелюдия к требованию. Возможно, денег, под предлогом того, чтобы накормить людей предстоящей зимой. — В конце концов, если наш сад ничего не даёт, что будут есть ваши люди, Ваше Высочество? О, вот оно. Просьба. Наш сад. Но это ваши люди. Люди Марка, потому что он будущий король. — Разве это не также Ваш народ, лорд Ким? Марк не поворачивается к двери, как все в комнате, чтобы взглянуть на принца-консорта. Марк чувствовал, как он приближается. Каждый шаг, который сокращал расстояние между ними, эхом отдавался в его груди, стучал в его венах, на том шраме на плече, там, где Донхёк укусил его в начале — в конце — их глупой брачной ночи. Иногда он задаётся вопросом, чувствует ли Донхёк это тоже. Связь, то, как она тянется, когда они долго далеко друг от друга, как она затягивается вокруг их шеи, красная нить судьбы становится петлёй, всё туже и туже, пока не становится трудно дышать и единственное облегчение можно найти в неловкой тишине их общей комнаты. Агрессивно, напряжённо и некомфортно, но вместе. Марку не нужно поворачиваться, потому что он всегда знает, где находится Донхёк. Он может закрыть глаза и почувствовать его в конюшнях, в саду, в библиотеке и в своей комнате, когда он принимает душистую ванну, его кожа сияет, краснеет и становится мягкой из-за горячей воды. (Марк уходит на несколько часов, когда это происходит.) Он знает, что это Донхёк, и он знает, что Донхёк одет в зелёное, и он знает, что это выглядит на нём потрясающе, и он бы вырывал глаза у всех людей в комнате, просто потому что они тоже это знают. Лорд Ким бормочет что-то вроде приветствия принцу-консорту, но не отвечает на вопрос. А жаль, потому что это хороший вопрос. Марку хотелось бы услышать ответ. — Ваш сад знаменит, милорд, — продолжает Донхёк. Он всё ещё стоит у двери, не совсем внутри, но и не снаружи, и тогда Марк понимает, что это потому, что для него не подготовлено место в Зале Совета. В противоположном конце овальной комнаты есть несколько свободных скамеек, где сидят второстепенные лорды, ожидая своего шанса поговорить, но посадить принца-консорта с ними было бы оскорблением его положения. Место Донхёка всегда должно быть рядом с местом Марка, но когда речь заходит о королевских супругах, участвующих в Совете, этого не сказано во всеизвестном этикете, поэтому никому и в голову не пришла идея организовать ему место там, рядом. Марк пытается встать, чтобы предоставить ему место, но Донхёк подходит к нему и кладёт свои руки с короткими, аккуратно подстриженными ногтями ему на плечи, снова опуская его вниз. — Вы ведь выращиваете яблоки, не так ли? — говорит он, всё ещё разговаривая с лордом Кимом. — Я слышал, лучшие яблоки Долины. Тон спокойный, почти любопытный. Точно вежливый. Краем глаза Марк замечает, как блестят глаза Донхёка. Так он выглядел, когда был ребёнком и вызывал Марка на дуэль, когда он всё ещё был намного лучше, чем Марк с мечом. Так он выглядел, когда играл с ним, как кошка с мышкой. — Вы когда-нибудь пробовали их, Ваша Светлость? — спрашивает лорд Ким, и Донхёк награждает его любезной улыбкой, оставаясь верным своему титулу. — Иногда они у нас были за отцовским столом. Редко, потому что они были довольно дорогими. — Так и есть. Они золотого цвета, самые красивые яблоки во всей Долине, поэтому мы продаём их по довольно высокой цене, Ваша Светлость. Лорд кланяется, и Донхёк кланяется в ответ, и Марк видит, как Сонмин прячет ухмылку за рукавом, прежде чем начать отвечать на просьбу лорда Кима. — Если ваши золотые яблоки такие дорогие, лорд Ким, я сомневаюсь, что их отсутствие повлияют на ваш народ, поскольку они всё равно не смогут их себе позволить. Улыбка лорда Кима застывает на его лице, гордость превращается в нечто приторное и испорченное. Он открывает рот, чтобы возразить, но Сонмин опережает его. — Тем не менее, я пришлю человека, чтобы подтвердить статус заражения вашего сада и проверить, распространяется ли оно и на другие поля. Заседание окончено. Комната взрывается невнятным звуком перетаскиваемых стульев, светскими разговорами и жалобами от тех, у кого так и не появилось возможности заговорить, и у тех, у кого она была, но оказалась зря потрачена. Марк ничего не слышит, весь мир закончился на давлении рук Донхёка на его плечах, его тепло просачивалось сквозь ткань, кожу и кости, достигая его костного мозга, поджигая его. Запах Донхёка приторный, сладкий, с глубокими нотками лаванды, любимой ароматной соли Донхёка. Он улыбается Сонмину, кланяется лордам всякий раз, когда они сталкиваются взглядами, и Марк задается вопросом, сколько из них поняли, что только что произошло. Сонмин мог быть тем, кто отклонил просьбу лорда Кима, но Донхёк заложил основу для этого. Действительно, он умный принц. — Ты мог бы предупредить меня, что собираешься прийти, я бы предоставил тебе место в Совете, — тихо говорит Марк, чтобы только Донхёк услышал. Комната сейчас пуста, и Марк задаётся вопросом, когда это успело произойти, ему интересно, учуяли ли все остальные воздух и решили оставить королевскую пару в покое — бросить Марка на произвол судьбы. Даже Юкхей, кажется, ускользнул, и когда Донхёк отвечает, его голос такой же низкий, как у Марка, но совершенно отчетливый в тишине комнаты. — Место рядом с тобой? «Место, где ты, блять, хочешь сидеть» — думает Марк, но не говорит этого. Он пытается вести себя порядочно. По крайней мере, одному из них нужно. — Ну, это место, где ты должен сидеть. Он не имел в виду унижение, но когда Донхёк находится в комнате, где единственные люди с более высоким статусом, чем он — это Марк, Королева-консорт и Король, то для него будет иметь смысл сидеть только рядом с мужем, а не с его родственниками. Донхёк, будучи Донхёком, воспринимает это на свой счёт, и Марк чувствует, как давление на его спину усиливается, ногти Донхёка вонзаются в его плечи сквозь ткань. — Предпочту постоять, спасибо. Глупый, глупый мальчик. Донхёк хорош во многих вещах, слишком во многих, но он так и не научился тому, когда нужно промолчать. Марк тоже этим грешит. Они одинаковы, их никогда не учили отступлению как стратегии, и когда идёт атака в лоб, победить может только сильнейший. В такие моменты Марк не хочет ничего, кроме как увидеть падшего Донхёка. — Вежливый, скромный, симпатичный, прекрасный лучник, более чем приличный фехтовальщик, а теперь и политик. Чего ты не умеешь? Умеешь всё, кроме человеческого отношения ко мне. — О, это Вы мне говорите, Ваше Высочество? И Донхёк наклоняется, его губы касаются подбородка Марка таким образом, что искры пляшут под его кожей, плывут вниз по груди, отдают рикошетом от живота к паху, и Марк думает, что внутри он сделан из бумаги, потому что этого достаточно. Кожа Донхёка прижимается к нему, касание должно быть мягким, но оно создаёт ещё больше искр. — Однажды я услышал, как мой двоюродный брат сказал, что Альфы хороши только в одном. Жаль, что это единственное, что ты не умеешь.

***

Принцу нужно быть терпеливым, говорила ему мать, когда он был вспыльчивым, избалованным ребёнком, склонным к истерии и топтанию ногами по земле, когда дела шли не так, как хотелось. Когда злость поедает тебя, прежде чем делать что-нибудь ещё, нужно сосчитать до десяти. Считай до десяти и думай о последствиях своих действий. Если ты слишком в гневе, чтобы мыслить рационально, считай до десяти, затем до ста, до одной тысячи, пока не успокоишься достаточно, чтобы принять осознанное решение, и только тогда начинай действовать. Ты понял, Минхён? Но что если, Марк хочет спросить свою мать, что, если ты слишком зол, настолько, что не можешь услышать собственный голос в голове? Что, если ты слышишь голос Донхёка, который насмехается и ухмыляется, и если бы он не был твоим мужем, ты бы бросил ему вызов, чтобы защитить свою честь, не деревянными мечами, как он делал, когда был ребёнком, а сталью и кровью? (Держа руки на его бёдрах, чтобы удержать, ушибить, заклеймить его, как если бы он сделал со сбежавшей лошадью. Прижав к его горлу свой рот, который острее клинка и способен также сильно поранить.) Марк пытается сосчитать до десяти. Он успевает до шести, прежде чем встает и бросается к двери, откуда только что вышел Донхёк — его мысли бушуют, руки сжимаются в кулаки так же, как они сжимаются вокруг рукояти его меча в бою. Свет ослепляет Марка, как только он открывает дверь, белый и очень яркий свет, такой, который заставляет пылинки сиять как золотой порошок в воздухе, плавающий вне времени. Занавески открыты, перевязаны бархатными лентами по бокам бесчисленных окон, украшающих левую стену коридора, и солнечный свет каскадом струится через стекло, скользит по противоположной стене, как отливка раскалённой, неосязаемой лавы, стекая по воде как море ослепляющего света. Марк прищуривается, сосредотачиваясь на зелёной блузке Донхёка, и начинает идти быстрее, надеясь поймать своего мужа, прежде чем он дойдёт до двери и войдёт в холл, где слишком много людей будут слушать их разговор. (И никому больше не нужно слышать то, что Марк хочет сказать Донхёку прямо сейчас.) Окна отбрасывали слишком длинные, резкие линии тени на его лицо, обрамляя весь свет, заливающий коридор, большими строгими квадратами, которые преследуют его лицо, когда он движется. Только Донхёк из них двоих выглядит так, как будто он стоит в водовороте белого цвета, не тронутый тенями, и Марк хочет вытащить его из всей этой красоты, так что именно это он и делает, когда, наконец, достигает его. Он тянет Донхёка за блузку, рывком прижимает его, прежде чем он успевает убежать. В глазах Донхёка гром, но он всё ещё слишком удивлён, чтобы даже взвизгнуть, когда Марк прижимает его к цветочным обоям между портретом принцессы, родившейся два столетия назад, и мозаики с голубями, летящими против восходящего неба. — В чём твоя проблема? — спрашивает Марк, почти рычит, одновременно придвигаясь ближе, удерживая Донхёка всем телом, чтобы он не сопротивлялся. И Донхёк сопротивляется. Они почти одинакового роста, но у Марка есть преимущество, ведь Донхёк находится там, где Марк хочет, уже обездвижен, одна его нога между бёдрами Донхёка, чтобы удержать его на носочках, нарушить равновесие, руки Донхёка оказываются прижаты к стене, прежде чем он успеет ударить Марка, как это случилось во время их брачной ночи. (Марк думал, что в тот день он смог начать его контролировать и получил удар в лицо. Он больше не собирается повторять ту же ошибку.) — В чём твоя проблема? — выплевывает Донхёк после двух бесполезных попыток вырвать руки из хватки Марка. — Отпусти меня! Немедленно! Его взгляд устремлён на закрытую дверь, находящуюся всего в нескольких шагах от него, и Марк не знает: он надеется, что кто-то подойдёт и прервёт их, или боится, что кто-то найдёт их вот так, если он закричит. — Я отпущу, когда ты скажешь мне, почему ты такой непостижимый. Что я тебе сделал? Донхёк на время прекращает борьбу, чтобы горько рассмеяться в лицо Марку. Половина его лица сейчас находится в тени, но солнечный свет льётся на изгиб его губ, привлекая внимание Марка, когда тот открывает их, чтобы начать говорить. — Ты думаешь, у нас есть время обсуждать это? Тогда подумай ещё раз. Мерзавец. Марк женат на маленьком ребёнке. И Марк даже больший мерзавец, потому что всем своим весом прижимает Донхёка к стене. Он почувствовал бы себя мудаком, если бы поступил так буквально с кем угодно, но Донхёк так яростно сопротивляется, так злобно и дико, снова бьётся в хватке Марка и пытается ударить его по яйцам, что Марк не чувствует ни малейшей капли сожаления о том, что делает это. — Люди начинают болтать, — вместо этого шепчет он, крепче сжимая запястья Донхёка. — И чья это вина? Это не я отказываюсь выполнять свой долг. Я начинаю думать, что у Вас снизу что-то не так работает, Ваше Высочество. Это их самое близкое нахождение друг к другу после первой брачной ночи. К чёрту, это было самое близкое, что они имели за всю жизнь, и у Марка стоит. У него встал с тех пор, как Донхёк прошептал свои ядовито-сладкие слова на ухо, несколько минут назад, и на мгновение он подумывает о том, чтобы позволить Донхёку проверить, как у него всё работает. Заставить его заткнуть рот за то, что Марк не хочет его трахать. Если он и дальше будет оставаться таким мудаком, пусть он получит немного трения и этого будет достаточно для дрочки, чтобы продержаться, по крайней мере, до тех пор, пока у Донхёка не начнётся течка. Но также единственное, о чем они говорили — секс, и Юкхей прав, ему нужно поговорить со своим мужем. Им нужно попробовать. — И что ты хотел, чтобы я сделал? — он говорит. — Ты выглядел так, будто упадешь в обморок в любую минуту! Мне нужно было взять тебя так? Чтобы ты возненавидел всё это? — А что если я уже возненавидел? Это по-прежнему мой долг, наш долг, и я всё ещё собираюсь его выполнить, потому что я знаю, что на кону, в отличие от тебя! Глаза Донхёка сияют, его грудь вздымается, когда он изо всех сил пытается говорить, даже несмотря на то, что он задыхается, его губы покусанные, нежно-розовые, и они недостаточно быстры для всех гадостей, которые он хочет сказать Марку. Он выглядит красиво, блять, он действительно очень красивый. Настолько, что Марк чувствует, что он должен быть где-то там, улыбаться кому-то, кто ему нравится, а не быть здесь с Марком. Он выглядел бы намного красивее, если бы улыбнулся. Он был бы прекрасен. — Но я не хочу, чтобы ты ненавидел, — говорит Марк раздражённо и сердито. Он сразу же сожалеет об этом — это очень близко к осознанию, к слабости, которую Донхёк мог бы использовать против него, и он не должен был этого говорить — но слова уже падают вниз, в овраг ошибок, как ливень из камней. И они ранят, но Марк ничего не может сделать дабы остановить. — Тебе так трудно поверить, что я не хочу, чтобы ты меня ненавидел? Донхёк замирает, и Марк надеется, очень надеется, что на этот раз он его понял. Немногое, что он может дать ему. Каким бы маленьким оно ни было, это предложение мира. Но затем Донхёк улыбается, и это та же самая улыбка, которую он дарил лорду Киму немного раньше, улыбка, которой он улыбался в детстве, и он решает, что пора переставать играть с Марком и окунуть его в грязь. Это та улыбка, только немного остекленевшая, уязвимая и обиженная. — О, это не сложно. В конце концов, ты уже сказал мне, каким я должен быть. Как ты сказал? Послушный и молчаливый? Ошибки, падающие вниз как камни. На этот раз Донхёку удаётся дать ему в яйца, и он уходит. И Марк сожалеет, что сказал эти самые глупые слова во время свадьбы или ещё глупее было сказать их во время их брачной ночи. Теперь он уверен, что Донхёк не позволит ему подойти близко. Нахуй его. Марк определённо должен его трахнуть.