honeymouthed and full of wildflowers

Крепость распирает от нервной энергии, ожившей сбивчивым и незнакомым образом. Марк привык к мягким шагам, скользящим по камням и снегу, к шёпоту огня, доносящемуся из висящих на стене факелов, к старым гобеленам, едва удерживающим сквозняки и заставляющим дрожать свет при каждом порыве ветра снаружи. Его отец привел в Робин не только половину своего двора, но и весь организованный хаос, который с ним связан. Марк ясно видит его на пути в свои комнаты. Люди его отца бродят по пустым коридорам, захватывая крепость, его дом, в то время как люди из Робина нервно наблюдают за ними, не зная, где стоять и что делать. Он уже может предсказать бесчисленные споры между его собственными солдатами и солдатами, которых его отец привёл из Давида. И на мгновение он благодарен за свою предыдущую вспышку эмоций, потому что, по крайней мере, он даёт ему вескую причину избегать разговоров с отцом до конца дня. Чего Марк не может избежать, так это церемониймейстера своего отца, поджидающего, подобно ястребу, его у входа в покои. Марк выпрямляется и встречает его таким пылким взглядом, что старик не осмеливается ничего сказать. — Я ранен, — просто говорит Марк. — И я только что вернулся из боя. Что бы вам ни понадобилось, я уверен, это подождет до завтра. До тех пор вы можете поговорить с Соджон. — Со слугой? Мне нельзя разговаривать со служанкой. На протяжении двух поколений я служу вашей семье… — Как и её семья, если вы помните. Вы будете разговаривать с ней. Уважительно. Она здесь решает все дела, и я полностью ей доверяю. А теперь, если позволите, я хотел бы отойти. Он поворачивается к маленькой девочке, стоящей у входа в его комнату, одной из девочек Робина, которая обычно крутится вокруг Донхёка, пока он тренируется. Соджон, должно быть, заставила детей работать, когда поняла, что король приехал, вероятно, чтобы оправдать их присутствие в крепости. Если бы Марк был в лучшем настроении, он бы улыбнулся её быстрой мысли. — Я собираюсь принять ванну. Не могли бы вы найти Соджон и сказать ей, что нет необходимости посылать кого-то, чтобы помочь мне? — спрашивает он, заставляя себя улыбнуться маленькой девочке. Последнее, что ему нужно, это заставить ребёнка плакать своим хмурым взглядом. К счастью, она лишь широко распахнула глаза и одарила его неуклюжим реверансом, прежде чем убежала прочь. Марк холодно прощается с церемониймейстером и захлопывает дверь перед его носом, прежде чем тот успевает возразить. По пути в ванную он стягивает одежду, в кои-то веки не заботясь о том, куда он её скинет. Его мускулы всё ещё напряжены после боя. На его раны Хонвон нанёс немного травяной мази, чтобы остановить кровотечение. Они не только зудели, но и пахли так, что вонь не давала бы ему уснуть, если бы он не привёл себя в нормальное состояние. В остальном у него дела не лучше. Когда он открывает дверь, ванная встречает его горячими клубами пара, белыми струями обвивающими его плечи. Маленькая медная ванна уже наполнена горячей водой, от жаровень в прихожей исходит слабый аромат специй и цветов — Соджон может быть и молода, но она действительно знает, как поддерживать порядок в этом месте. Всё тело Марка вздрагивает, когда его ноги касаются воды. Его ванна слишком мала, чтобы в ней можно было понежиться. Однако, несмотря на то, что Марку больше нравится широкая фарфоровая ванна в комнате Донхёка, чем этот медный тазик в его собственной, он скорее прикусит язык, а не попросит о чём-нибудь Донхёка прямо сейчас. Он садится на корточки, набирает воду в маленькую миску и выливает её себе на голову, позволяя ей ручьями стекать по плечам и груди. Дверь открывается со щелчком, но он не поворачивается, только наклоняет голову. — Можешь идти, — бормочет он. — Мне не нужна никакая помощь. — Правильный ответ, — говорит Донхёк, и Марк, вероятно, поскользнулся бы в спешке, чтобы повернуться, если бы Донхёк не стоял позади него, готовый его поймать. — Я не почувствовал твой запах, — говорит Марк, и только теперь, когда он напрягается, он может уловить запах Донхёка над маслом, горящим в жаровнях. И Донхёк слишком сильно пахнет его лошадью. Марк почти оборачивается, прежде чем вспоминает, что всё ещё расстроен. — Ты тоже можешь идти. Мне не нужна твоя помощь. Донхёк игнорирует его и крадет миску из его рук только для того, чтобы вылить её содержимое на голову Марка. — Кто-то сказал что-то о помощи? Ты вёл себя отвратительно. — Тогда возвращайся в свою комнату! Я не хочу с тобой разговаривать! — Тогда не говори! Марк хочет открыть рот и сказать, что может делать в своей комнате всё, что захочет, но руки Донхёка на его плечах останавливают его. Они тёплые и сильные, когда растирают узлы в его мышцах. Больше, чем руки своего партнера, Марк любит эти же руки на своём теле. — Ты такой упрямый, — говорит Донхёк, намыливая его тело. Даже если это не первый раз, и Донхёк не первый раз видит его голым, но это всегда похоже на удар под дых — этот мальчик, который пинал Марка в пыль, встаёт на колени рядом с ним и смывает грязь дороги и кровь поля боя с кожи Марка. Ещё более удивительно, что грязь и кровь были чем-то, что Марк получил, пытаясь вернуть этого мальчика к себе. — Я всё ещё зол, — бормочет он. — Так не будет всегда, Донхёк. — Как так? Я не буду всегда тебя намывать? Я надеюсь, что когда-нибудь ты научишься у меня и сделаешь это сам. — Донхёк, я не в настроении шутить. — Ты мой муж, — говорит Донхёк, его руки останавливаются. — Я поклялся перед Богиней и правителями двух королевств. Никто не может отнять у меня право заботиться о тебе. Даже ты. Можешь злиться, если хочешь, но я твой омега, а ты мой альфа, которому я хочу помочь. Слишком много пара, думает Марк, и, должно быть, поэтому вдруг стало так трудно дышать. Он сглатывает, и руки Донхёка подкрадываются к груди. Донхёк подходит ближе, пока его одежда не прилипает к мокрой спине Марка. — Ты меня испачкаешь, — шепчет Марк, и Донхёк в ответ утыкается носом в его затылок. Марк вздыхает. — Прекрати, Донхёк. Всякий раз после каждой нашей ссоры ты ведёшь себя со мной послушно, как будто этого достаточно, чтобы забыть всё дерьмо, через которое ты заставил меня пройти. — Разве это не так? Марк пытается повернуться, но Донхёк сплетает руки перед собой, и Марку очень хочется сдаться — это действительно смешно, как он изголодался по прикосновениям Донхёка, по его нежности, его медовой коже, мягкой и тёплой, на тяжёлой груди Марка. Но Донхёк назвал его упрямым, и если Марк что-то и признает, то только это. Он зол. Он чувствует облегчение, усталость, отчаянную влюблённость и определённо злость. — Это не так, — говорит он и разводит руки Донхёка, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него. Донхёк смотрит в ответ, потому что это то, что он делает. Он никогда не сжимается перед Марком, никогда не отводит взгляда. — Тогда чего требует ваша честь, Ваше Высочество? — Честь? Дело не в чести, Донхёк. — Если не честь, то любовь. Я бы спросил тебя, чего требует твоя любовь, но разве не я твоя любовь, Марк? — Любовь. Никто другой, кроме тебя. Не пора ли тебе это признать? Не пора ли тебе показать, что ты любишь меня в ответ? Это причиняет Донхёку боль — он морщится, внутренне сжимаясь от того, сколько времени ему требуется, чтобы вспомнить, что он принц, а принцы высоко держат голову. Марк просто наблюдает за ним, так боясь той боли, которую Донхёк обрушит на него — обычно он боится боли Донхёка больше, чем своей собственной, потому что они связаны грязным узлом, который ни один из них не может развязать. Только на этот раз Донхёк не ругается. Он тянет застёжки рубашки и кивает в сторону двери. — Если ты закончил, то выходи. Я тоже хочу принять ванну. — Ты не пойдёшь принимать ванну в своих покоях? — спрашивает Марк, выходя из ванны и принимая полотенце, которое предлагает ему Донхёк. Донхёк многозначительно смотрит, а потом отворачивается. — О, я уверен, ты бы хотел этого сейчас. Я бы тоже этого хотел, но мои комнаты лучшие в крепости, поэтому их занял твой отец. Похоже, сегодня нам придётся разделить одну ванну. Марк стоит безмолвно, когда муж выводит его из ванной, а другой слуга входит, чтобы наполнить ванну чистой водой. Он и Донхёк оказываются в спальне, ходят на цыпочках вокруг друг друга в ожидании, Донхёк притворяется, что больше не смотрит, а Марк не хочет одеваться и отводить взгляд от него. — Невероятно, — говорит Марк в конце. — Даже когда я отказываюсь с ним разговаривать, он находит способ разозлить меня. — У него действительно талант. Не стоило тебе повышать на него голос. Только Богиня знает, как долго он будет держать это против тебя. Но, — добавляет он, прежде чем Марк успевает послать его далеко и надолго. — Смотреть было очень приятно. — Уверяю тебя, было ещё приятнее это делать. Атмосфера тяжёлая, несмотря на их попытки. — Донхёк, — произносит Марк. — Нам нужно поговорить. Донхёк устало улыбается. Его руки тянут ночную рубаху, пальцы играют с тканью так, что ясно видно, как он нервничает. Не то чтобы Марк не узнал это по связи несколько мгновений назад. — Неужели это так срочно, что я не могу принять ванну? — почти застенчиво спрашивает Донхёк. Это, а также тот факт, что Донхёк уставший и был в пути столько же, сколько и сам Марк — он ещё был и пленником, вынужденным идти пешком весь путь за своим похитителем — это убеждает Марка сдаться. Они ни к чему не придут, если продолжат ссориться. Он даже не уверен, не заснут ли они оба до разговора. — Разговор подождёт. На самом деле, я думаю, что мы можем поговорить обо всём после крепкого сна. Спи со мной, — он колеблется. — Тебе больше негде спать. Донхёк слабо улыбается. — Я больше и не хочу нигде спать. — Я рад. Иди прими ванну, Донхёк. Приходи в постель, когда закончишь. После всего, что я сделал для твоего спасения, думаю я заслуживаю твоей компании. Донхёк кивает. Наконец его одежда падает на пол. Марк видит синяки на его коже, которых раньше не было. Истории боли, которые он потребует от Донхёка, но не сегодня. Сегодня ночью он будет спать со своим партнёром в руках, зная, что он в безопасности. Зная, что Марк вернул его назад. Когда Донхёк приходит в покои, Марк уже спит. Марк обхватывает его руками, прижимает голову к шее Донхёка, чувствует его довольный вздох, дрожь всего тела, когда их тела соприкасаются. Он даже не просыпается, но его сны мерцают золотым светом.

***

Марк просыпается с Донхёком, прижатым к его боку, его волосы до сих пор слегка влажные, они пахнут чистыми простынями и глубокими мечтами, — пахнут как любовник Марка. На мгновение он позволяет себе утонуть в тепле, в безопасности исходящей от тела Донхёка, но затем он шевелится, и Донхёк шевелится, и он всхлипывает и извивается на утреннем стояке Марка. — Доброе утро, — говорит Марк, хотя, наверное, ещё слишком рано, чтобы это можно было назвать утром. Он заставляет себя не тереться о бедра Донхёка, а когда понимает, что это будет проигрышная битва, он отодвигает Донхёка. Донхёк тихонько скулит, пытаясь вернуться назад в тепло Марка, но Марк потягивается и встаёт с кровати, соприкасаясь тёплыми ступнями с холодным камнем, избегая попыток Донхёка удержать его. — Вставай. Я хочу тебе кое-что показать. Он игнорирует ворчание Донхёка, выбирает одежду и убеждается, что взял накидку, достаточно толстую, чтобы спасти Донхёка от морозного утреннего воздуха. Он бросает её в сонное лицо своего партнёра, даже подходит, чтобы обернуть Донхёка в накидку, когда до него доходит, что он даже и не собирается одеваться. В комнатах Марка тихо и холодно, огонь в камине угас до тлеющих углей. Пройдёт ещё несколько часов, прежде чем одна из служанок придёт, чтобы снова разжечь его, прогрев комнату достаточно для завтрака. Это те короткие часы перед рассветом, когда тьма неба расцветает глубокими оттенками синего, придавая миру сказочный вид, когда всё кажется возможным. — Надеюсь, оно того стоит, — бормочет Донхёк, когда Марк вытаскивает его наружу, мимо сонного патруля, стоящего возле их комнат. Они кивают Марку и делают вид, что не видят принца-консорта, который бродит вокруг в своей простой ночной рубашке и меховой накидке, наскоро накинутой поверх неё из соображений скромности. Марк, по крайней мере, полностью одет. Он ведёт Донхёка вниз по лестнице от постройки, которую они переделали под основную часть крепости, к зданию, считавшееся раньше главным. Когда Марк и Донхёк впервые прибыли, большая часть первоначальной постройки была на грани обрушения на их головы, поэтому они решили переночевать в одном из самых больших зданий, изначально использовавшихся для хранения и солдатских казарм. С помощью людей Робина Марк смог расширить его и укрепить достаточно, чтобы лавина не разрушила всё, когда достигла Долины. Однако некоторые из крыльев первоначального главного здания были настолько разрушены, что их сразу же сочли невозможным для спасения. Среди них был тот старый зал, который Донхёк назвал своим любимым местом для утренней тренировки с мечом. Большая часть крыши была разрушена, и даже стены были почти готовы рухнуть, пробитые сначала старой войной, а затем двадцатилетним трудом и плохой погодой. Когда Марк пошел туда, чтобы посмотреть, как тренируется Донхёк, он видел, как снег падал на быстрые и точные фигуры его меча, вторгаясь в зал и придавая его шагам пыльный, приглушённый звук. Он делал его похожим на духа леса, пытающегося вторгнуться в замок со своей армией снежинок. Красивый и холодный, как Донхёк был с Марком в те первые дни в Робине. Именно туда Марк ведёт Донхёка, хватая его за руку, когда они спускаются по лестнице. Он чувствует себя ребёнком, проснувшимся слишком рано, чтобы улизнуть до рассвета. Не то чтобы Марк когда-либо делал что-то подобное, но если бы он это сделал, он, вероятно, чувствовал бы себя так. (Донхёк так и делал, он уверен. Донсун иногда рассказывала ему, как она и Донхёк на цыпочках обходили охрану, чтобы поиграть на пляже под крепостью. Как однажды Донхёк сел на лодку из-за глупого пари, три дня спустя оказавшись на побережье Долины, земли Джэхёна). Донхёк ничего не говорит, но улыбается, как ребёнок, его глаза полны удивления, когда Марк притягивает его к стене, зажав рот рукой, чтобы их не поймали двое охранников, медленно идущих по коридору. Они принцы, никто не может их остановить. Однако волнение от того, что они делают что-то запретное и делают это вместе, заставляет его сердце биться чаще, а губы под ладонью Марка растягиваться в улыбке. Когда он отпускает его, Донхёк снова ловит его за руку. — Куда мы идём? — спрашивает он, нетерпеливо дёргая Марка за руку. Марк до сих пор немного зол, но хороший сон смягчил край его нетерпения. Проснувшись этим утром, он понял, что его отец вполне может — и, вероятно, сможет, учитывая вчерашнюю вспышку Марка — заставить их вернуться в Давид, и ему нужно кое-что показать Донхёку до этого. — Я так и не подарил тебе ничего на помолвку, — шепчет он. — Времени не было, а потом все думали, что это не так уж и важно. Я ведь подарил столько всего твоей сестре. — Тебе не нужно дарить мне подарок, Марк… — Может быть тебе так кажется. Но мне нужно. Я же говорил, что хочу сделать всё правильно. Для меня это уже не просто политический брак. Может так для всех остальных, может быть, даже для тебя, но не для меня. А в Долине, когда люди любят друг друга и хотят быть вместе, подарок на помолвку — это обыденность. Поэтому я приготовил кое-что для тебя. Они останавливаются перед дверью в холл, Марк отпускает руку Донхёка, чтобы поднять тяжёлую деревянную перекладину, удерживающую дверь закрытой. По пути домой Вубин сказал ему, что ремонт окончен, всё ещё грязноват, но окончен. Его руки немного задерживаются на двери, и он поворачивается, чтобы посмотреть на Донхёка. На его широко раскрытые глаза и немного опухшее от сна лицо. Марк снова берёт его за руку, толкает дверь. Солнце поднимается из-за горизонта, и оно ещё достаточно низко, чтобы его свет мог проникать сквозь отверстия в камне, красными и розовыми омывая противоположные стены, пока вся комната не погружается в рассвет. Донхёк тихо следует за Марком, его голова запрокинута вверх, чтобы всё видеть. Крыша снесена и заменена стеклянным куполом над железным каркасом, стекло закрывает и дыры в стенах, превращая зал в странную клетку из камня, железа и стекла, сквозь которую светит утреннее солнце. — Что это? — спрашивает Донхёк, не в силах отвести взгляд от стеклянных стен. Марк улыбается, ведёт его в центр зала, где ещё лежит мусор от стройки. — Тебе нравится? Я не был уверен, что они смогу закончить, ведь ещё так много нужно сделать, но я очень хотел показать тебе это место, прежде чем мы уедем. Донхёк смотрит на него с немым вопросом. — Это теплица. Зимний сад для тебя. Сейчас ещё слишком рано, но когда станет достаточно тепло, служанки посадят семена, которые я привез из Санне. Следующей зимой, когда мы вернёмся, они будут цвести. Донхёк смотрит на него. — Следующей зимой? Сможем ли мы вернуться следующей зимой? Марк пожимает плечами. — Это мой дом, земля наследного принца. А ты мой муж. Мне нравится, когда ты здесь, и людям ты тоже нравишься. Если мой отец будет жаловаться, я его уговорю, но я хочу привезти тебя сюда следующей зимой. Я знаю, тебе нравится быть вдали от двора. Мне тоже это нравится. Вот только знаешь, зима здесь слишком холодная, и цветов не хватает. Итак, мой подарок для тебя — это оранжерея, наш маленький зимний сад, где мы сможем выращивать свои собственные цветы. Я знаю, что ты любишь цветы, так что… Голос Марка прерывается тем, что Донхёк бросается на него. Марку едва удаётся поймать его, и он заставляет повернуться его прежде, чем медленно и нежно коснуться ногами земли. — Цветов пока нет, но… — Тут красиво. Это… это значит всё для меня. Марк смотрит на него. Он хочет поцеловать Донхёка. Он мог бы. Донхёк примет это в качестве перемирия. «Потом», — думает Марк. «Потом ты поцелуешь его здесь, среди цветов, которые ещё даже не посажены. Как обещание». — Донхёк, — говорит он, ведя его к небольшой каменной ступеньке. — Теперь мы можем поговорить? 



***

Донхёк сбрасывает накидку, расстилает её на каменной ступеньке, как одеяло, и садится, скрестив лодыжки. Его ночная рубашка натянута на колени, одна его босая ступня свисает чуть ниже. Марк отдёргивает угол накидки и садится: его плечи расправлены, как у человека, отправляющегося на виселицу. — Я думал о том, что ты сказал, — говорит Донхёк. — О том, что ты скажешь, и что скажу я. — Я рад. — Я понимаю, почему ты зол. Правда. Во-первых, я не должен был подвергать себя опасности. Во-вторых, если бы я хотел подвергнуть себя опасности, я должен был предупредить тебя заранее. В-третьих, мне не следовало отталкивать тебя, чтобы спасти твою жизнь. Верно? Марк кивает. — Верно. Ты знаешь о своих недостатках. — Конечно, знаю. Это не были решения, которые я принял легкомысленно или под влиянием момента. Я знал, что ты рассердишься на меня. Я также знал, что с моей стороны неправильно требовать доверия, а потом не доверять тебе в ответ. Мне жаль, если я задел твои чувства или заставил тебя чувствовать, будто я не доверяю тебя. Это не было моим намерением. Донхёк говорит осторожно и чётко. Должно быть, он действительно думал об этом. Нога, свисающая с края, время от времени нервно дёргается, и ему приходится положить руку на колено. — Каковы были твои намерения, Донхёк? — Я хотел спасти твою жизнь. — Тогда почему я не мог тебе помочь? Это то, что беспокоит меня больше всего. Ты солдат, и ты действительно сумасшедший. Я знаю это. И как бы мне ни хотелось, не знаю, запереть тебя в золотую клетку и самому проглотить ключ, я знаю, что с тобой это не пройдёт. В тот момент, когда я заставлю тебя, ты покинешь меня навсегда. Я принял это, Донхёк, я принял это давным-давно. На самом деле, я думаю, было бы напрасно держать тебя дома, когда ты такой… такой… — Такой красивый? — Такой хороший в том, что ты делаешь. Ты силён. Ты партнёр, достойный короля. Тот, кто пойдёт со мной в бой, а я именно этого и хочу. Я хочу, чтобы мы отправились в бой вместе, хотя я надеюсь, что ни одно сражение никогда не подвергнет тебя опасности. Но если этот день… когда этот день наступит, я не буду обманывать себя, думая, что могу пойти на поле боя один и оставить тебя позади. Это не то, кто ты есть. Это не тот человек, в которого я влюбился. Красный цвет сидит высоко на щеках Донхёка, а также на его ушах. Он сглатывает, и его пальцы дёргаются, когда они касаются пальцев Марка. Он не отводит руки. — Тогда почему ты зол? Марк поворачивается, чтобы посмотреть на него. Ему приятно, когда Донхёк не отводит взгляд. Сейчас он не справился бы с уклончивостью. — Почему ты тогда не рассказал мне о своем плане? Почему соврал? Донхёк редко выглядит пристыженным. Он редко выглядит виноватым. В основном это связано с тем, что он никогда не ошибается, но он слишком золотой принц, чтобы признать ошибки. — Не то чтобы я тебе не доверял, — говорит он, нервно покачивая ногами взад-вперёд. — Но я твоя пара, и ты меня любишь. Я уверен, что ты любишь. Как я могу ожидать, что ты просто подыграешь моему глупому и рискованному плану? Если бы не подыграл, ты бы умер. — Ты не мог знать. — Ты прав, я не знал. Но на кону была твоя жизнь, и я не мог поставить её ни на что, даже на твоё доверие. Особенно на твоё доверие. — И что ты хочешь этим сказать? — Что я доверяю твоей любви ко мне больше, чем твоему здравому смыслу. Так же, как я знал, что ты вернёшься за мной. Ты очень предсказуем. Ты сказал, что я должен сначала доверять тебе, и я доверяю. Я доверяю тебе принимать определенные решения, а я принимаю другие. Иногда так неприятно слышать, как Донхёк говорит загадками и игрой слов. Он очень хорош в этом, а Марк нет. Он разочарованно вздыхает. — Я имею в виду, Марк, не то чтобы я не доверял твоей любви ко мне. Я не верю, что ты всегда знаешь, как меня спасти или что делать. — А ты знаешь? — Думаю, да. Не всегда, но достаточно часто. Мне кажется, я знаю некоторые вещи лучше, чем ты. Высокомерный, самодовольный, такой гордый. На него так легко злиться, и так легко соблазниться им. — Ты не можешь решить это сам. По крайней мере, ты должен доверять мне достаточно, чтобы рассказать мне о своих планах. Я думаю, что заслужил это. Донхёк вздыхает. — Ты заслужил. Конечно, заслужил. И ты можешь злиться на меня сейчас за то, что я не сказал тебе, но между твоим гневом и твоей смертью я с радостью приму гнев. Это имеет смысл. Марк знает, что он поступил бы также. Если бы он не был уверен, что Донхёк последует его плану, если бы ставкой была жизнь его пары, он тоже… — Ты бы сделал это снова? — спрашивает он, хотя уже знает ответ. — Таким же образом? Донхёк поворачивается к нему, чтобы улыбнуться. Оно розовое, как пальцы рассвета, танцующие за окном. — Я бы сделал это не думая, потому что теперь я знаю, что если я поступлю таким образом, мы оба выживем. Нет ничего другого, что имело бы для меня значение. Я принял решение, я спас тебя, и, как я и ожидал, ты спас меня. Он встает, идет к стеклянным панелям, закрывающим гигантскую трещину в стене. Его тень тянется за ним, такая длинная, как свадебная фата. — У тебя есть свое представление о любви, Марк, и оно поэтично и прекрасно, как любовь в песнях: двое влюбленных, которые разделяют всё, настолько близки, словно один человек. Это… романтично, наверное. Я ценю это, но моя идея отличается. Марк встаёт и приближается к Донхёку, прижимая его к стеклянной стене. Чёрный силуэт, залитый ярким светом. — Какое у тебя представление о любви? Донхёк закрывает глаза. — Когда я влюбился в тебя, я решил, что стану для тебя лучшим партнёром. Самым сильным, самым умным, самым могущественным, чтобы я мог защитить тебя от всех опасностей. Печальная усмешка срывается с уголков его губ. Марк хочет поцеловать его целиком. Донхёк наклоняет голову, принц в ночной рубахе, соблазнительно теплый даже в утренний холод, увенчанный розовым золотом в свете рассвета. — Я надеялся, что ты инициируешься как Омега, тогда я молил Богиню об этом. Я тот, кто стал омегой, но именно так я научился любить. Глубоко, абсолютно, не заботясь о последствиях. Как бы я ни пытался похоронить это под годами ненависти, я любил тебя именно так, Минхён из Долины Гигантов. Возможно, это не лучший способ, это может быть не тот способ, который сделает тебя самым счастливым, и я сожалею об этом. Правда. Но мой партнёр был в опасности, и единственное, о чём я мог думать, это как спасти жизнь нам обоим. Это такое преступление для тебя? — Ты действительно спас меня. Но я бы хотел, чтобы ты сказал мне. Хотел бы я знать, что ты можешь доверять мне. Хотел бы я иметь шанс показать, что ты можешь доверять мне. — Тогда сначала ты доверься мне. Когда я делаю что-то глупое, даже если ты не понимаешь, поверь мне. Поверь, я думаю о тебе, о нас, о том, как сделать всё идеально. Поверь, что у меня есть план, Марк, потому что он у меня есть. Марк думал, что он был чувствительным в этих отношениях. Иногда он говорит сумасшедшие вещи о Донхёке и своей любви к нему, и он удивляется, почему Донхёк не был потрясён, почему он не дрожал перед искренностью любви Марка. Это потому, что Донхёк может быть даже хуже, чем он. Марк никогда раньше не слышал, чтобы Донхёк говорил о любви, с глазами, которые могли свернуть горы, с покрасневшими скулами и непоколебимым, кристально чистым голосом. Он прислоняется лбом к Донхёку, закрывая глаза, потому что не уверен, что сможет выдержать этот вид — иногда он слишком красив, чтобы на него смотрели. — Ты сделаешь это снова, не так ли? Был бы шанс. Глаза Донхёка тоже закрыты, его ресницы касаются ресниц Марка. Он медленно дышит. — Я постараюсь быть лучше для тебя, мой Альфа. Я постараюсь рассказать тебе о всех своих безумных планах. Но если бы такая ситуация возникла, да, я бы сделал это снова. Я сделаю всё, что потребуется, чтобы спасти тебя. — И я сделаю все, что потребуется, чтобы спасти тебя, — говорит Марк, прежде чем поцеловать Донхёка в бровь, в челюсть, целясь в уголок рта, прежде чем Донхёк повернёт голову и приоткроет губы для настоящего поцелуя. Чем больше восходит солнце, тем больше красный цвет неба переливается в бледно-сиреневый с золотым оттенком, переходящий в бледно-голубой, почти застенчивый. Марк держит лицо Донхёка и целует его в их саду, в их зимнем саду, в его подарке Донхёку. Он ещё пуст, но, может быть, этим летом они снова соберутся вместе, посадят семена. Когда они вернутся следующей зимой, они будут цвести. — Зимний жасмин, — говорит Донхёк. Он как будто мог читать мысли Марка, уже думая о цветах, которые они здесь посадят. — Ты знаешь, я люблю жасмин. Он так хорошо пахнет. Цикламены и виолы для цвета. Примулы. Любой вид падуба и зимних ягод. Белоцветник. Слава снега. Я пытался вырастить их ещё в Коралине, но для них было слишком жарко. Я могу попросить маму прислать мне её семена камелии. Есть так много цветов, которые я мог бы посадить. У меня никогда раньше не было зимнего сада. — Ну, теперь у тебя есть, — бормочет Марк, улыбаясь волнению Донхёка. Донхёк обнимает Марка за шею и снова целует его — самое счастливое спасибо, которое Марк когда-либо мог получить. Их прерывает осторожный стук в дверь. Это Соджон, а позади неё усталый Хендери, выражение его лица обещает только плохие новости. — Что такое? — спрашивает Марк. — Мальчик из Кондора вернулся. Он не один. Принц Джемин из Империи На прибыл с ним. Они просят аудиенции. — Король всё ещё спит, не так ли? — Да, Ваше Высочество. Но он попросил поговорить с вами.

***

На этот раз Джемин не улыбается той самодовольной улыбкой, которую он превратил в свое фирменное выражение лица. Как и его заместитель, Хван Ренджун, который, по-видимому, довольно известен, судя по возмущённому выражению лица Донхёка, когда Марк признался, что понятия не имеет, кто его таинственный всадник. В то время как Ренджун только что спустился с горы с одним из рыцарей Джонни из Гира, Джемин, должно быть, прибыл издалека. Его красивый плащ весь был заляпан пылью и грязью многих дорог, и он выглядел так, будто ехал несколько дней без остановки, чтобы добраться сюда. Марк собирался вежливо поприветствовать его, сказать, что король ещё спит и ещё слишком рано просить о встрече, и в любом случае, согласно протоколу, о его прибытии должен был объявить посланник. Только Джемин чуть не падает с лошади, и Марк должен сделать шаг вперед, чтобы удержать его в вертикальном положении. — Что, чёрт возьми, с тобой случилось? — спрашивает он, полностью нарушая этикет. — Ты имеешь в виду, что, чёрт возьми, с тобой случилось? Ренджун рассказал мне всё. Тебе повезло, что ты жив. Маленький золотой принц точно работает как талисман. Не всем повезло, но я рад снова видеть тебя в целости и сохранности. — Что значит, не всем повезло так же, как мне? Джемин просит принести немного воды и большими глотками выпивает предложенную ему фляжку. Когда он допивает, он вздыхает, опускает фляжку и держится за забор. — Нападение на вашу границу было не единственным. Три знамени Эоса одновременно атаковали западную границу с Эремосом. За исключением того, что им удалось убить лидера нашей обороны, и это превратилось в полноценную атаку, не похожую на ту маленькую стычку, которая была у вас здесь. Императору пришлось привести с собой армию и трёх моих братьев, чтобы выиграть. Двое из них не вернулись, а сам мой отец был ранен в бою. — Он в порядке? — спрашивает Марк, и Джемин отмахивается от его беспокойства. — Он уже вернулся в столицу, его состояние не критическое. Меня больше беспокоят условия на границах. Мы потеряли город Гоб. Джемин делает паузу, вспоминая, что ему нужно дышать. Он выпивает ещё немного воды, остаток выливает себе на голову и встряхивается, чтобы проснуться. Хендери смотрит на двух принцев, а потом на Марка. — Мне разбудить короля? Марк кивает. — Немедленно. Он захочет это услышать. Только когда Хендери исчезает, он снова поворачивается к Джемину, и это разговор только между ними двумя. — Зачем ты пришел сюда, Джемин? — Почему ты спрашиваешь? Ситуация ужасная. Эти западные собаки должны знать своё место. Я пришел от имени Императора На, чтобы предложить союз, разумеется, как с Долиной, так и с Островами. Что бы вы двое ни делали, мы хотим союз. Нам всем понадобится союз, если это перерастет в полноценную войну. Кстати, а где Джено с Южных Островов? Мне нужно с ним поговорить. Марк слышит вздох Донхёка с балкона. Он сам вздыхает. Солнце уже достаточно высоко, чтобы это можно было назвать утром. Король, должно быть, проснулся. Это будет долгий день.