noir;

      Шёпот океанского ветра проносится по земле, от небес до склона холмов, миллионы листьев беспорядочно шелестят, ветви гнутся, кора скрипит, словно старая лестница.       Бледно-голубой, встречаясь с закатом, становится нежно-лавандовым, в стеклянных глазах отражаются догорающие красные блики.       Это максимально странно…       Потому что Чуя никогда бы не подумал, что сможет снова смотреть увидеть подобное.       Живой.       И в такой спокойной обстановке…       Хотя это может продержаться только до поры ханаки.       – Мы считаем, что нашли всех, Чуя-сан.       Он коротко кивает на новости Мичизу, сказанные в спину, ведь его глаза всё ещё прикованы к красочным картинам в небе.       – Хорошо, – затем вздыхает Чуя, плавно поворачиваясь, чтобы встретить эти проницательные глаза цвета виски на вечно суровом лице.       – Как там Кью?       Мичизу на мгновение задумывается над его вопросом, слегка надув губы и немного расслабившись.       – Он ведёт себя очень тихо... хотя и не доставляет нам никаких проблем.       Чуя снова кивает, стальные голубые глаза падают на маленькое, но очаровательное шале неподалёку, прежде чем он собирается туда направиться.       – Чуя-сан... – начинает Мичизу, тон его голоса звучит вопросительно, и Чуя останавливается.       – А что нам делать с куклами?       На секунду воцаряется тишина, вечерний ветерок колышет траву под ногами.       – Сожги их.       В тот момент, когда эти краткие, но взвешенные слова слетают с его губ, Чуя разворачивается и уходит ко входу в убежище.       Возможно, это жестоко – отнимать у ребёнка его любимые игрушки…       Хоть он и далёк от понятия «невинный».       А завтра Кью найдёт очередной способ сделать ещё одну…       Таково проклятие, которым он обладает…       Деревянные половицы мягко поскрипывают при каждом шаге, и когда Чуя проходит мимо укреплённой двери, он замечает маленькую фигурку, съёжившуюся у окна на старом деревянном стуле.       – Поздравляю, Кью... – начинает он с сарказмом в голосе, засовывая руки в карманы и подходя к ребёнку, который никак не реагирует на его присутствие.       – В этот раз тебе удалось прожить целых четыре недели без скандала... хотя, боюсь, босс совсем не доволен…       Между бровями у него пролегает складка, и усталое выражение лица Кью, наконец, трансформируется в нечто более понятное…       Враждебность.       – Я просто... устал быть здесь… – бормочет он довольно тихо, и от его слов разит такой печалью, будто он тонет в собственных страданиях.       Это раздражает Чую.       Причём, очень сильно, при таком совершенно неблагодарном поведении. Подумать только, что Мори даже поместил его сюда, в деревню, подальше от «общества», которое Кью так презирает…       Даже если весь мир постигнет та же участь.       – Я хочу…       Возмущение разгорается ещё сильнее, когда Чуя вспоминает весь непредсказуемый хаос и бесполезные жертвы, причиной которых являлся Кью…       Все эти жизни под его командованием, задутые, как свечи, ради мелкого развлечения.       – Я просто хочу выйти отсюда и… Просто…       Но несмотря на то пробудившееся в крови мерцание негодования, призывающее к мести, Чуя знает…       Он всего лишь ребёнок, застрявший здесь в одиночестве…       – Кью... – начинает Чуя, удивляясь мягкости собственного голоса.       – Я устал жить в клетке!       Чуя хмурится от внезапного, недисциплинированного порыва, глядя в горящие, пронизанные некоторым отчаянием, глаза.       «Будто бы мы нет…»       Это всё, что проносится мыслью у него в голове, однако, когда он приближается к ребёнку и присаживается перед ним, то замечает, как фигуры в его глазах слегка дрожат от страха.       А затем Чуя просто щёлкает его по носу, кончик его среднего пальца почти режет кожу, как нож, и Кью вскрикивает от удивления, глаза закрываются, а рука рефлекторно закрывает лицо.       – Если ты хочешь выбраться отсюда, если хочешь больше свободы… – начинает он, его голос спокоен и суров одновременно.       – Тебе придётся заслужить это, Юмено.       Тяжесть этих слов, кажется, давит на него, и когда тот убирает дрожащую руку от слегка запятнанного кончика носа его разномастные глаза расширяются.       И тогда Кью смотрит на Чую в нескрываемом шоке…       Словно он сошёл с ума.       – Т-ты сделал мне больно… – недоверчиво заикается он, его глаза снова дрожат от того, что могло бы стать самым прекрасным хаосом.       – Ч-что, если я прокляну тебя? А что, если я-       – Ты не сделаешь этого.       Эти простые слова – всё, что нужно, чтобы остановить паническую болтовню Кью. Неумолимый взгляд Чуи излучает уверенность, сияющую из голубых глаз.       Он смущается, и его лицо омывается той наивностью, которую он всё ещё не перерос. Кью вопросительно смотрит на Чую, прежде чем озвучить предсказуемую мысль.       – Почему нет?       Чуя позволяет печальной улыбке скользнуть по губам, и такой образ стоит больше тысячи слов; он поднимается на ноги и бледно-голубой отворачивается, возвращаясь к выжженным солнцем полям снаружи.       – Когда-нибудь ты поймёшь…       Я уже помирился со всеми своими демонами…       Кью смотрит ему вслед, когда Чуя уходит, и, кажется, глубоко задумывается над произошедшим, поскольку на лице остаётся едва заметная хмурость.       И Чуя может лишь надеяться, что хоть раз в жизни Кью прислушается к его словам…       В конце концов, верность и упорство – это то, что привело его самого так далеко.       Вновь ступив на землю, он тотчас замечает робкие языки пламени, ярко пылающие на фоне быстро угасающего дня.       Приближаясь к ним, он вдыхает золу дерева и проклятую ткань.       – Статус?       – Всё уничтожено, Чуя-сан! – отвечает Мичизу почти сразу, как всегда в боевой готовности несмотря на долгий, утомительный день.       Чуя улыбается и кивает в ответ, переводя взгляд на огонь, под жаром которого яростно трещит дерево.       – Чуя-сан…       – М? – немного лениво поворачивает голову он, замечая морщинку беспокойства, сминающую пластырь на носу Мичизу.       – Вы… в порядке?       От настолько тщательно поставленного вопроса его глаза на мгновение расширяются в искреннем удивлении. Мягкий голубой исчезает так же быстро, однако, как Чуя позволяет себе довольно хмыкнуть.       И из-за этого он напрочь пропускает румянец на лице Мичизу, когда мысли тянут его назад.       Чуя помнит об этом до сих пор…       Его пробуждение в детективном агентстве, словно он заново родился…       Всё ещё помнит слова Дазая, запечатлевшиеся в сознании навсегда,       помнит, как он медленно переодевался в свою же одежду, чувствуя себя чужим в собственном теле,       помнит, как все глаза обернулись к нему, когда он вошёл в офис агентства,       помнит, что белокурый мальчишка гордо расхаживал в шляпе Чуи, прежде чем отдать её обратно, вежливо извинившись,       помнит, как Ацуши робко и с невинной улыбкой предложил ему ещё чаю,       помнит, как пришёл никто иной, как директор Агентства, сам Фукузава Юкичи, удивляя всех в комнате, включая самого Чую, и склонился перед ним, выражая свою благодарность…       – Я искренне надеюсь, что в будущем нам больше не придётся скрещивать наши мечи.       И в этот момент у Чуи не нашлось слов, у него не было ответа.       Хотя в глубине души он надеется на то же самое…       Это всего лишь маленький огонёк.       Он помнит, как ещё раз встретился взглядом с Дазаем, прежде чем почтительно приподнять шляпу в знак прощания и поблагодарить за беспокойство…       С тех пор он не видел никого из сотрудников Агентства.       Затем Чуя осознает, что Мичизу до сих пор странно на него смотрит, очевидно, пытаясь подавить замешательство и задаваясь вопросом, что означает самоуверенный смешок Чуи, а также его внезапное молчание…       – Давай выпьем позже, – это всё, что говорит Чуя, разворачиваясь к уже удивлённому лицу другого.       – Я угощаю…       Огонь испускает свой последний вздох прямо перед тем, как солнце исчезает за горизонтом.       И пока Мичизу приказывает всем приготовиться к отъезду с такой улыбкой на лице, будто его только что повысили, Чуя не может не задержаться ещё на мгновение. Его голубые глаза смотрят на одинокие облака наверху.       И как будто он застрял в очередной сигаретном сне, и его разум опять сбивается с пути.…       Хотя в этот раз он не сопротивляется.       Понимаете…       Когда он отнял свою первую жизнь, Чуя думал, что знает смерть.       Он думал, что понимает, что значит наблюдать, как жизнь вытекает вместе с кровью целомудренных и грешных людей…       Он думал, что понял, что это значит после того, как раз за разом чувствовал её сам, когда он позволил мерзким корням разрастаться до самого сердца и распространить тьму по венам, словно болезнь…       Он думал, что понял... теперь, после того, как он смотрел ей в глаза, на расстоянии дыхания от того, чтобы быть схваченным ею на вечность…       Но это не так.       Ибо он знал смерть гораздо дольше, задолго до того, как все это произошло…       Ибо он сражался с ней бок о бок.       Ибо он был ранен, обижен, предан и спасён ею…       Ибо он разделил с ним неописуемые и вечные мгновения, хорошие и плохие…       Ибо это песня, которую он напевает снова и снова.       Да, Чуя познал смерть с того самого момента, как встретил её в облике мальчика с пляшущей в глазах тьмой.       Мальчик, который на его глазах превратился в мужчину, с кровью, бегущей по его венам, такой же чёрной, как у Чуи.       – Мы всегда будем напарниками, ты и я…       Просыпается полумесяц,       ветер воет в глубинах ночи, а светлячки, как угольки, летают по небу…       И Чуя возвращается в место, которое он называет домом…       И он будет продолжать идти по этому пути, вымощенному тысячью безымянных могил, унося с собой свои чувства…       Позволяет им оставаться в глубине почерневшего сердца, одержавшего верх над головой, словно ключ к клетке, от скважины которой он всё отдаляется…       – Разве не так…       И Чуя улыбается.       Потому что знает, что бы ни случилось дальше…       Смерть всегда будет рядом, поджидая его..

– Дазай?

The more I get used to it, the more I endure This painful solitude Without my realizing it, they fall, sudden and strange Tears, which are no longer tears of love… Noir; 黒 Конец.