noir;

      Чернота.       Это всё, что есть, всё, что он когда-либо знал…       Бесконечная, бессмысленная, вечно горькая чернота.       «Кто мы?»       Возможно, это и есть смерть.       Возможно, это и есть холодное ничто, приходящее и забирающее их всех в самом конце…       «Где мы?»       Нет, это…       Этого не может быть...       «Когда?»       Мёртвые вообще не должны ни думать, ни чувствовать.       – Никогда не забывай, кто ты.       Чуя не забывает, хотя он никогда не может сопоставить этот голос с лицом, нашёптывающий как во сне, так и в кошмарах раз за разом...       Чуя знает, кто он такой.       Или не знает вовсе...       И поэтому он пытается вспомнить... пытается вспомнить, что произошло до того, как он оказался в этом месте.       В этой пустоте.       Словно по сигналу, слишком знакомая песнь разносится эхом в глубинах тьмы, арктический ветер проносится мимо лица, отчего кровь густеет, как масло, а проклятые слова вторгаются в его разум.       Порча.       Он помнит…       Помнит, как жажда крови поднимается в каждой клеточке его существа, когда заявляет свои права на земную гравитацию.       Вспоминает ту энергию, ту чистую, безграничную силу, что струилась из кончиков пальцев.       Раздражающую. Перекручивающую. Бесконечно выворачивающую наизнанку.       Он помнит, как уничтожал своих врагов одного за другим, как ягнят на заклании, раскрашивая стены в сплошной красный.       Беспомощные и запутавшиеся, кровь, кости, внутренности и конечности – всё раздавлено на мелкие кусочки…       Волнующе.       Помнит, как существо внутри него наслаждалось этим, постепенно запирая его за Вратами Ада, в которые он так охотно вошёл…       Пленник в собственной шкуре.       Помнит, как все его чувства были захвачены одно за другим…       Пока не осталось ничего…       Глухой, немой...       Пока он не танцует в темноте, в мире пустых улиц.       и слепой.       И всё же из той же кромешной тьмы       раздаётся голос, прорезающий разрушающиеся врата чистилища.       – Отдохни, Чуя…       Как будто на него только что наложили заклятие, пригвоздив словами к полу. И всё, что он может сделать – это закричать.       Во всю мощь лёгких, вместе с тысячами других голосов, кричащих внутри него.       Чуя не знает зачем, не знает как, когда белый свет вспыхивает перед глазами, когда молния сжигает кожу до черноты и превращает всё вокруг в мусор…       Но вскоре он понимает, что происходит, когда демон внутри него продолжает тонуть в океане собственного пламени.       И на этом всё заканчивается.       Действительно заканчивается.       Внезапно, будто он только что достиг эпицентра бури…       Тепло распространяется по запястьям, просачивается сквозь кожу, превращая мышцы в расплавленный воск.       А потом приходит грубая, опустошающая боль,       Кожа кровоточит, горит, а рот широко открыт в беззвучных вздохах…       Хотя воздух отказывается проникать в лёгкие.       Его голова – это собор, наполненный перьями, каждый звук, входящий в его двери, эхом отдаётся в вечности…       – Успокойся, Чуя…       Каждый звук, кроме этих слов, произнесённых этим голосом, призывал его сражаться, жить.       – Просто дыши…       Единственный голос, который может до него достучаться.       – Пожалуйста…       «Дазай…»       Чистое отчаяние наполняет голос Дазая в последующем крике, пронзая самую душу Чуи, заставляя его втягивать воздух на пути мимо баррикад из крови.       Это другой вид боли.       Невыразимые эмоции захлёстывают его, когда он, наконец, снова способен чувствовать. Чувствовать руку, обвившуюся вокруг его собственной, чувствовать шёпот тёплого дыхания у самого уха, чувствовать влажное тепло, стекающее по затылку.       И тогда Чуя понимает, что даже сейчас, после всех этих лет…       Он всё ещё совсем не понимает Дазая…       Но несмотря на жгучие уколы агонии, проходящих сквозь синапсы, сквозь нервы, размытые некрозом, Чуе всё ещё удаётся собрать остатки сил, направляя в холодные, неподвижные пальцы…       Чтобы сжать его руку в ответ, так сильно, как только сможет…       И Чуя просто дышит…       Дышит, когда Дазай крепче сжимает свои пальцы вокруг собственных, дышит, когда его мягкие губы прижимаются к ушибленной коже, вся его боль смывается всего на секунду, когда, кажется, сам свет обнимает его…       – Я здесь, Чуя.       Жалюзи снова начинают закрываться, полосы неземного света медленно сужаются, и тьма занимает своё законное место…       – А теперь положись на меня…       С потолка падают перья, невесомые, как снег...       Их блеск прорезает темноту подобно фосфоресцирующему свету, когда они рассеиваются, трепещут на коже, покрывая чистым белым.       – Напарник… ... .. .       Безоблачное летнее небо широко распахнуто,       бирюза просачивается внутрь, постепенно наращивая свою яркость…       И когда он рефлекторно закрывает глаза от такого внезапного напряжения, Чуя издаёт слабое шипение сквозь губы. Почти сразу же он подрывается на месте; желание вырваться из невидимых цепей, сковывавших его во сне, слишком велико.       – Ч-Чуя-сан!       Он понимает, что ему тепло, когда руки скользят по мягким одеялам, накинутым на него и теперь спадающим до тонкой талии.       Он медленно позволяет ресницам снова раскрыться, смахивая танцующие перед глазами белые вспышки, но первое, что они встречают, – это смесь беспокойства и облегчения, кружащаяся в столкновении фиолетового и золотого.       – Ацуши-кун… – бормочет Чуя, зная, что в его голосе слышится замешательство, когда тот вскакивает со стула рядом с кроватью Чуи, на мгновение замирая, будто сомневаясь в ситуации.       – Где я?       Ацуши отвечает ему с улыбкой, наполненной добротой, и немного нервно потирает рукой шею.       – А, Вы в нашем офисе…       – Агентства? Почему... что... – его разум в шоке, сузившийся голубой подозрительно осматривает помещение, которое выглядит как какой-то импровизированный лазарет…       – Мы привезли Вас сюда после того, как Йосано-сан исцелила Вас… – добавляет Ацуши, вероятно, заметив вопросительный взгляд Чуи.       – Вы… не помните, Чуя-сан?       Голубой замирает при этих словах, привычка сканировать неизвестное окружение отходит на задний план, раскрывая сознание Чуи, как цветы вишни весной.       «Та врач… Йосано Акико...»       Не отдавай, любимый, жизнь свою…       Чуя единожды кивает, когда его взгляд опускается вниз, как и уголки губ, понимая, что всё, что он видел во сне…       Всё это было реально.       – Я… – начинает он, чувствуя, как внутри нарастает страх, когда он снова поднимает глаза на Ацуши.       –... ранил кого-то?       Ацуши, кажется, застигнут врасплох его вопросом, моргая в чистом удивлении.       – А, н-нет, конечно! – резко восклицает он. И поскольку Ацуши с серьёзным видом качает головой на эти слова, Чуя может только подозрительно приподнять бровь.       – Я... мы просто рады, что с Вами всё в порядке, – добавляет Ацуши, что улыбка кровоточащей невинности снова украшает его лицо.       «А не следовало бы...» – мгновенно думает Чуя про себя, опуская взгляд вниз на чистые ладони, лежащие на коленях.       «Даже после всего этого мы можем снова стать врагами».       Минута проходит в молчании, пока Чуя смотрит вниз... хотя он слышит, как Ацуши ёрзает где-то на заднем плане.       – А, Вы всё ещё чувствуете себя немного странно, верно, Чуя-сан? Не хотите ли воды? И-или, может быть, чаю?       Однако вежливое предложение Ацуши остаётся незамеченным, когда взгляд Чуи останавливается на белых рукавах…       И когда знакомый запах проникает глубоко в лёгкие, Чуя почти уверен, что он знает, чья это рубашка…       Уж точно не его.       – Ацуши-кун… – начинает Чуя, не скрывая страха в голосе и наблюдая, как Ацуши напрягается, подыскивая подходящий ответ.       – Ты случайно не в курсе… что случилось с моей одеждой?       Но прежде чем Ацуши успел открыть рот, сам Дьявол решил наконец-то почтить их своим присутствием.       – Конечно же, я её сжёг! Что за глупый вопрос, Чуя.       Дазай подходит к ним с типичной небрежностью, самодовольная улыбка растянулась от уха до уха, а глаза блестят от озорства, которое Чуя слишком хорошо знает…       – Ты сделал что?!       – С-спокойно, Чуя-сан! – поднимает руки Ацуши от нарастающей паники, будто Чуя собирается вылететь ракетой из постели, в то время как Дазай продолжает сиять, будто тот только что не был на пороге смерти.       – С Вашей одеждой всё в порядке! Ну, её нужно было немного зашить, но я думаю, что с этим справились!       «Ой», – вот и всё, что промелькнуло у него в голове, запущенная ярость исчезла, хотя резкий взгляд был всё ещё направлен на Дазая.       – Ах, Ацуши-кун, ну так же не смешно!       – О, я покажу тебе, что смешно, придурок, – горячо реагирует Чуя на детское нытьё Дазая, заставляя Ацуши вздохнуть с таким видом, будто он устал от всей этой ситуации.       – Ацуши-кун… – говорит Дазай, хотя его глаза не отрываются от глаз Чуи…       Темнота продолжает засасывать его в себя…       – Не оставишь нас на минутку?       Несмотря на то, как мягко Дазай задаёт вопрос, настроение меняется, как будто вместо лета внезапно наступила зима.       И хотя он не может отвести от него взгляда, Чуя уверен, что Ацуши уловил этот странный, тревожный блеск, случайно проскользнувший в этих тёмных карих глазах…       Ацуши кивает и спокойно выходит из комнаты, только один раз оглянувшись с выражением озадаченности на лице.       Дазай закрывает глаза вместе со щелчком двери, прежде чем выпустить весь сдерживаемый лёгкими воздух в типично драматическом вздохе, чуть больше расслабляясь и засовывая руки глубже в карманы.       Хотя, когда эти тёмные глубины раскрываются снова, они смотрят на Чую таким... необычным взглядом, с выражением, которое Чуя никак не может точно определить…       Будто Дазай пытается прочитать его мысли сквозь отражение в глазах.       – Что?! – резко разрывает тишину Чуя, которая и так задержалась, нарастая в венах сплошным разочарованием.       Что ты хочешь от меня?       Он ждёт, что Дазай сделает то, что и всегда: вернёт маску улыбки на лицо, начнёт выдавать какие-то умные, нервные комментарии о том, как нелепо выглядит Чуя в этой огромной рубашке, которая, конечно же, принадлежит ему самому…       И всё же, Дазай продолжает смотреть на него, его губы сведены в тонкую линию, а глаза пусты, безэмоциональны, когда он произносит свои следующие слова.       – Мне вот интересно... Раз уж ты нарушил своё обещание, я должен нарушить и твоё?       Бледно-голубые глаза расширяются в безграничном недоумении, прежде чем тьма внутри них сужается лесным пожаром, замораживая океаны до чистого льда.       Истинное противоречие жару гнева, поднимающемуся в четвертой камере сердца.       Безразличие слов Дазая заставило Чую вылезти из-под одеяла прежде, чем он вообще понял, что делает, его мышцы немного дрожали от давления, отстающего от его действий.       – Нарушил своё обещание? – возражает Чуя, издавая фальшивый смешок и снова вспоминая тот момент во времени, погребённый под сожжёнными мостами.       Здесь не осталось места для обещаний…       – Ты бы предпочёл, чтобы я лежал, как послушная собака? Может я должен был позволить им отнять собственную способность, мою жизнь или чью-либо ещё, если уж на то пошло, даже пальцем не пошевелив?!       Слова резко срываются с его губ по мере приближения к Дазаю, он знает, что это говорит его сердце, а не голова, но даже в этом случае Чуя не останавливается, уверенный, что эмоции, едва различимые в темноте перед ним, – просто иллюзия.       – Чуя…       И он просто так, блять, устал от того, как Дазай всё ещё каждый раз возникает в его жизни, будто никогда не делал ничего плохого,       всё ещё ведёт себя так, будто Чуя совсем не изменился за это время,       всё ещё продолжает издеваться над его вкусом и привычкой выпить, будто это было ещё вчера, будто они всё ещё напарники…       Как Дазай может стоять и делать вид, что всё в порядке…       Чуя просто не может больше это терпеть.       – Что ты там, блять, нарушать-то собираешься, а?! Почему бы тебе просто не перестать играть со мной в эти ёбанные игры и-       – Хватит!       Словно выстрел в упор, это слово поражает его больше, чем Чуя хотел бы показать. Но он слишком потрясён внезапным срывом Дазая, чтобы нормально отреагировать на то, как тот приближается к нему, обвивая холодными пальцами его запястье с такой силой, что даже больно.       Мир вокруг него снова становится тяжёлым.       – Ты думаешь, я играю с тобой, Чуя? – мягкость в голосе Дазая только усиливает присутствующие в нём тревожные нотки.       Что-то внутри него дрожит, подавленные инстинкты выходят за пределы контроля.       – Что держать на руках тебя умирающего – это ёбанная игра?       Он потерял дар речи, когда неподдельный гнев просачивается в слова Дазая, парализуя его от голосовых связок до неподвижного воздуха в лёгких.       И когда Дазай приближается, Чуя невольно делает шаг назад снова, и снова, и снова.       – Ты думаешь, я хотел тебя оставить? Заставлять других, чтобы они присмотрели за тобой?       В любое другое время он бы разозлился, яростно отрицая подобное предположение,       потому что нет, Чуе не нужно, чтобы кто-то присматривал за ним, ему больше не нужен партнёр, прикрывающий спину.       Но теперь, когда голос Дазая был таким хрупким, таким чертовски разбитым…       Он не более чем призрак, застрявший во сне…       Его спина ударяется о стену, безжалостно возвращая его в реальность, и всё же…       Дазай не останавливается.       Трещины расходятся по льду, яростно дрожащему от разгорающегося конфликта, когда Дазай медленно поднимает руку к лицу Чуи, касаясь пальцами диких прядей затвердевшего огня.       Прикосновение Дазая по острым контурам челюсти невероятно мягкое.       Как будто он сделан из стекла…       И когда Чуя, наконец, делает судорожный вдох, он уже не может бороться с запахом Дазая, заполняющим всё его онемевшее внутри существо.       – Все эти годы я был рядом с тобой, наблюдал за тобой, но никогда не мог по-настоящему дотянуться до тебя…       Инстинкты обостряются, он чувствует, как его сердце пытается раздробить, сломать ребра, дыхание становится прерывистым и дрожащим в объятиях адреналина.       – Д-Дазай…       И всё же Дазай наклоняется ещё ближе, прижимаясь лбом ко лбу Чуи, словно ночь, требующая день, согревая дрожащие губы своим дыханием.       Это пытка.       Чуя не знает, кто двинулся первым.       Он не понимает, насколько крепко его собственные пальцы хватают чужой воротник, пока они почти не начинают кровоточить.       Не может справиться с болью от острых зубов, впивающихся в него клыками, пытающиеся разорвать его изнутри.       Потому что губы Дазая двигаются по его собственным, глубоким, тёмным и пожирающим…       Он падает, поддаётся когтям, окутывающим его душу блаженством.       Оно как нежное, так и свирепое,       как страстное, так и апатичное,       как тёплое, так и холодное...       Это всего лишь утверждение, требование.       – Даже если мы по разные стороны баррикад, разделённые временем, расстоянием, чем угодно, что твердит тебе голос в твоей голове, Чуя…       Дазай шепчет, вдыхая слова в чувствительную кожу на губах Чуи, постоянно их касаясь.       – Мы всегда будем напарниками, ты и я.       Мы всегда будем Двойным Чёрным.       А затем Дазай отстраняется от него, руки Чуи беспомощно соскальзывают с кремовой ткани, когда удушающий поток тепла рассеивается над пропастью между ними, становясь всё больше и больше с каждым шагом Дазая…       Остановившись напоследок и повернувшись спиной к Чуе, следующие слова Дазая снова сплетаются воедино без единого намёка на странность...       – Твои вещи в шкафу справа от тебя. Ты можешь уйти в любое время, когда пожелаешь…       Он не оглядывается, уходя, и пока Чуя смотрит ему вслед, желание позвать, дотянуться до него омывает обезоруженный разум, как поток крови к сердцу.       Но он этого не делает.       – Так долго, Чуя…       И, возможно, ему и не нужно…       Может, вот так…       … Так будет лучше.       – Мы всегда будем напарниками, ты и я…       И пока слова Дазая, – теперь лишь воспоминание – как вода, продолжают течь сквозь его голову, Чуя кладёт руку на своё чёрное сердце, истекающее кровью, бьющееся внутри него…       Так прекрасно…       Бледно-голубое мягко ускользает и долго-долго не сдвигается с места…       Быть человеком.