baby good night

На работе Югёма обнимает каждый, кому он попадается на глаза, включая недовольного Чжинёна. Он даже интересуется самочувствием младшего, и заботливый менеджер не может не вызывать улыбку. Только Бэм в раздевалке обеспокоенно спрашивает, где три дня жил друг. Ким не успевает ответить, как слышит удивлённое «эй» за спиной. — Что у тебя на плечах? — блондин давно видел все тату младшего, поэтому тот, примерно понимая, краснеет. — Это что, засосы? А, Югём-а? — Бэм улыбается, подходя ближе. — Много? — смущённо спрашивает Гём, пытаясь сдержать улыбку, и, подойдя к зеркалу, пытается их рассмотреть. На лопатках и правда красуются несколько свежих отменит, а ниже — небольших синяков. — Твою мать. — Не расскажешь, кто поставил? — Бэм знает, что, если Ким не скажет, то услышит за сегодня много бредовых, но смешных предположений, поэтому только качает головой. — Потом расскажу. Югём, если честно, немного сонный, ведь поспать ему толком не удалось. Ему пришлось встать в половину пятого, в итоге проспав всего 4 часа. А утром первым делом выползти из объятий старшего и плестись в душ. Убраться, перекусить тем, что нашёл в холодильнике, и бежать на работу. Так что днём Ким упросил менеджера уйти пораньше, и тот, обрадованный хорошим состоянием баристы, разрешил уйти на три часа раньше. День прошёл так же, как обычно, и Ким даже расслабился, каждой клеткой тела ощущая прилив сил. Жизнь налаживается. Около двух часов дня пришло сообщение от Джексона, который предупредил, что уехал с Хосоком и Чжухоном к своим друзьям, а к трём в кофейню зашёл Чангюн. Выяснил, что у него с Ваном происходит, почему Югём не мучается от похмелья, и купил две чашки кофе. Он хотел купить больше, ведь тоже выглядел невыспавшимся, но Югём понял, что тот собирается учиться ближайшие часы, и больше двух ему не продал. Попрощавшись со старшими, Ким свернул в сторону своего дома, решив проветриться и убедиться в том, что всё на самом деле в порядке. Сразу мчаться к Джексону желания особого не было — там всё равно никого нет, а в одиночестве он насиделся ещё позавчера, когда Ван был на работе. Ким сам не знал, что ожидает обнаружить там. Но ещё поднимаясь по лестнице, он почувствовал, что его что-то ждёт. А ещё заметил, что почти не устал после целого дня на ногах. Вероятно, полноценный сон давал свои результаты, хотя и вчера Гём пожертвовал своей пятой точкой, которая сегодня немного болела весь рабочий день. Поднявшись на свой этаж, бариста побледнел На полу у его квартиры лежала аккуратно свернутая записка с сегодняшней датой и временем. На часах было почти 6, и то же время указано на записке. Дверь была заперта, но это всё равно не внушало доверия. Югём подумал, что это назначенная встреча, и сердце подсказывало ему прямо сейчас развернуться и уйти отсюда, не оглядываясь, но Ким только сминает записку в руке, открывая дверь. Внутри всё так же пусто и холодно, и, вроде, ничего не изменилось, но оставаться ему здесь не хотелось. Обходя квартиру, он попытался понять, почему выбрал именно её. Но, похоже, ему было абсолютно всё равно, где жить, а хозяин оказался таким милым. Раздался звонок. Ким оглянулся на часы и, увидев там ровно 6 вечера, пошёл открывать дверь. Его отец всегда был пунктуальным, хоть и мерзким, человеком. Сюрприза никакого не случилось — там действительно стоял его отец. Один, мрачный как смерть, и, кажется, ставший ещё более глупым, чем всегда был. Он стал немного ниже Югёма, с подёрнувшимися сединой тёмными волосами и совершенно пустым взглядом. Раньше ни он, ни его брат не замечали, насколько же пуст этот человек. Но поняли позже, когда после смерти матери он вдруг потребовал детей остаться с ними. Югём не знает, любил ли он их, но вместе было удобнее. Возможно, этот человек просто псих, не испытывающий и не разбирающий человеческих эмоций, растивший детей более от практичности, нежели желания. Иначе зачем он стоит сейчас в потрёпанном жизнью пальто перед квартирой младшего сына? Почему не пошёл к старшему? Потому что от старшего пользы нет. Ким волнуется так очевидно, хотя с возрастом и понял, что бояться ему нечего. — Что тебе нужно? — голос у него подрагивает, самому за этим наблюдать противно. Но отца он ненавидит до ночных кошмаров и шрамов от разодранных ран. Осознание реального положения дел не перекрывает копившийся долгие годы страх, лишь хоть как-то удерживает почву под ногами. — Отца в дом не пригласишь? — старик улыбается; так же он улыбался ему, когда Югём обвинял его на суде. Кима от этого тошнит. — Какого чёрта тебе от меня нужно? — повторяет брюнет, уже чуть более уверенно, хотя голос и продолжает подрагивать. Ким заглядывает в глаза старшего, пытаясь разобрать, что творится у него в голове, но тут же тушуется — по спине пробегают мурашки от властного взгляда напротив. — Югём-а… — Не называй меня так, — бариста нервничает. Он оглядывает мужчину, примечая, что тот толком не изменился, всё так же раздражённо держит руки в карманах и лицемерно улыбается в ответ. — Может, поговорим внутри? Югём желанием извиняться перед соседями не горит и пропускает отца внутрь. Тот ориентируется быстро, ведёт себя по-старому нагло, проходит внутрь квартиры и даже садится за стол на кухне, ничего не спросив. — Как ты нашёл меня? — бариста шагает за ним, вставая у тумбы и складывая руки на груди. — Отцовское сердце подсказало, — брюнет не удивляется, опуская взгляд и замечая темные капли на рукаве старшего, и Ким видит злость сына почти насквозь. Но напрочь не понимает своей вины. — Ты нормально разговаривать будешь или нет? — Югём, у меня к тебе есть дело. — Ну? — на языке вертится только «пошёл нахрен», но Югём терпеливо ждёт, размышляя о том, какие травы отец мешал, чтобы достать его. Он не гордится своими, пусть и поверхностными, знаниями. — А это твоя квартира? — бариста напрягается, но отец продолжает. — Понимаешь, квартиру, где мы с твоей матерью жили, стоило бы продать. А ты же хороший парень, знаешь, что принадлежать она должна мне. — Какого хрена ты припёрся ко мне? Ты думал, что я буду тебе помогать? — Югём, я всё же твой отец, и к тому же, я изменился, — старший Ким пытается убедить брюнета, но тот даже не дёргается, и он решает давить на больное. — Я ведь помню, Югём, как ты первым вызвался всё рассказать полиции. Я любил твою мать больше жизни, зачем ты себе что-то напридумывал? Думаю, что ты мне задолжал свои двадцать лет жизни, — и наклоняется вперёд, складывая руки на столе. — Не смей говорить о моей матери. Только ты виноват в её смерти, — Ким, кажется, уже наслушался достаточно, и понемногу ярость накрывала его. Он поверить не мог, что человек, которого он когда-то любил, который извинялся и почти ползал на коленях после каждой драки, хотел от него только денег. Его отец оказался на редкость жалким человеком, настолько жалким, чтоб запугивать собственных детей. А когда дети выросли, чего-то от них требовать. — Да что ты знаешь о своей матери и обо мне? Ты сбежал сразу, как только твой брат собрался уезжать. Ты, бесстыжий, знаешь, как ему досталось от меня тогда? — мужчина начинает злиться, настолько быстро и глупо, что Ким поражается. Он вскакивает на ноги в порыве схватить младшего за грудки, но не успевает — бариста перехватывает его руку, сжимая. Он сильнее. — Ты никакого, блять, права, не имел и не имеешь нас трогать, — в груди будто натянутые струны, которые дёргает каждое слово старшего. Совсем как в детстве, когда мальчик в своей комнате желал отцу смерти и плакал от страха. От этих вибраций дрожит голос и текут слёзы, но сейчас Югём держится. Он подскакивает на месте, когда отец пытается ответить ударом, и рефлекторно отталкивает. У того стекает струйка крови по лицу, и брюнет на секунду сам пугается, не понимая причины. — Не переживай, мы её продали. Так что проваливай отсюда! — с Гёма с каждым словом будто сваливался груз, который он нёс эти годы. На руках его выступили вены, и Ким сам удивляется собственной сдержанности, потому что ударить отца хочется сильно-сильно. — Идиот! Ты мне должен! И перестань на меня орать, ты мне никто! — старший встаёт, направляясь к сыну, но тот легко разворачивает его, одним толчком. Настолько легко, что Югём понимает: он не трезвый. — Иди нахуй отсюда, — Ким выдыхает и отворачивается, пока в глазах собираются слёзы отвращения и ненависти. И детской, укрепившейся и прочно засевшей внутри обидой. — Только на тебя, урода, зря время потратил. Давись дальше своими кошмарами, надеюсь, сдохнешь от них же, — отец вдруг действительно встаёт и уходит, пошатываясь и хлопнув дверью. Ещё не стихают шаги в коридоре, когда брюнет слышит ещё один посторонний звук. Он почти подскакивает, понимая, где слышал эту мелодию. Она кончается рывком, вместе с хлопком двери. Любимая песня отца. Югём остаётся один. Струна в груди рвётся, и Ким начинает, задыхаясь, стонать. По щекам текут слёзы то ли страха, то ли горького разочарования, но он даже не пытается успокоиться. Последние месяцы бессонницы, страха и непрекращающейся тревоги почти сломили его, но ссора с отцом будто дала глоток воздуха. Чистого воздуха, воздуха без сожалений о прошлом и страхах. Он бы хотел ещё долго кричать старшему вслед, какой тот ублюдок и насколько он испортил жизнь детям, но сил не хватает ни на что, кроме как сесть за стол и опустить голову на руки. Парень замолкает и ещё какое-то время только громко всхлипывает каждые несколько секунд, мелко подрагивая. В квартире всё так же холодно и тихо. Ким ненавидит это место. Когда он, ощутив невыносимо тягучую головную боль в затылке, встаёт и направляется в спальню, в голове появляется мысль сообщить о своем местонахождении Джексону, но его так оглушает стук собственного сердца, что он даже вспомнить, где его телефон, не может. Уже переступая порог комнаты, Ким замечает выроненную отцом фигурку и даже не думает поднять её, зная, что это значит. А ещё думает, что ту квартиру и правда лучше быстрее продать. Этим вечером ему ничего не снится.

***

— Я дома, — Ван прикрывает за собой дверь, смотрит на экран телефона и, увидев на нём почти 11 вечера, убирает в задний карман джинс. Но свет нигде не горит и в ответ он ничего не слышит. — Гём-а? Джексон обходит квартиру, но младшего нигде не оказывается. На секунду Кайе думает, что Ким сбежал. Мысль, что тот сбежал после первого же секса, сразу гасится уверенностью в младшем, воспоминаниях о его ногтях на своей шеи, из-за которых, между прочим, пришлось целый день носить капюшон, чтобы избежать бесконечных шуток от друзей, и присутствием вещей парня в спальне. Тогда он звонит Югёму, но тот так и не берёт трубку. Вана это начинает беспокоить, ведь младший только сегодня вышел на работу. Он не знает, куда себя деть и кому звонить. А ещё боится пропустить, если тот сейчас заявится в квартиру с «прости, не слышал, как ты звонил». Но этого не происходит ни сейчас, ни через полчаса, ни через час. Цзяэр спать так и не ложится, перезванивая каждые несколько минут.