You and me - suicide

В этом мире имя Минако тоже начинается на «М». В память. Обо всем хорошем и плохом, о том, кто она такая, и для чего она пришла в этот мир. Мир делится на «до» и «после». На милую девочку из клуба Микки Мауса и на шлюховатую женщину с выбритыми висками и испачканными красным губами. На Ятена и Кунсайта. Память не сбивает с ног, не выворачивает на изнанку, не рождает слез. Просто загорается свет, радужка покрывается золотом. Без иллюзий, без прикрас. И Минако становится собой. Нормальной. Ненормальной. Красивой. Некрасивой. Минако становится Минако. Ей не нужно больше прядь к пряди идеально укладывать кудри, словно они в беспорядке, не нужно улыбаться и пытаться доказать им, что она сладкая, что она хорошая, что она правильная. Минако состригает свои кудри, проводит лезвием по вискам. Вместо улыбки — кривая ухмылка и слезы, столько слез, словно ничего уже не собрать, словно вот оно — начало, и вот же он — конец. Словно она склеена по кускам, не может собраться. Словно прошлое и настоящее соединились в одной точке прямой линии. Она патетична. Она похожа на Шинед О'Коннор. Но ведь ничто, никто не сравнится с ним, не заменит, не заставит забыть. И эта правда и делает память столь ценной, это знание и делает из девочки женщину. Не кровь, запекшаяся под ногтями, не улыбчивая маска, намертво приставшая к лицу, не даже чертов красный бантик в длинных волосах. Все это не делает Минако той, кто она есть. Только Кунсайт наполняет её жизнь смыслом, без части сердца так тяжело. И Минако делает единственное, что умеет хорошо — поет. Убивать ещё рано. Этим она займется чуть позже. Минако наговаривает в микрофон все, что чувствует, все, что знает. Обо всем на свете, о своих эмоциях, которые как картечь, как пули прошили её субтильное тело насквозь. Словно обухом по голове, словно камнем в висок, словно её дом, все её существо было разрушено шар-бабой до основания. Минако поет, срывается на визг, стонет, воет, плачет. И снова поет. Она соврала. Память переломала ей все кости, вытряхнула весь дух, смешала её с грязью, заставила вновь встать. На колени, а затем на мысочки. Чтобы можно было дотянуться до звезд. Камера снимает Минако. Идеальное тело, неидеальная улыбка. И столько слез, что тушь потекла, а губы дрожат. Пусть думают, что ненастоящие, пусть думают — глицерин. Она раскачивается на шар-бабе, рушит все вокруг и себя в том числе. Пусть думают, что для шоу, пусть думают, что она — шлюха. Минако смотрит в камеру и произносит: «Я всегда буду желать лишь тебя». Слова обращены к Кунсайту, чтобы он услышал, чтобы он увидел, чтобы он пришел за ней, чтобы спас её, девочку, имя которой снова и снова начинается с буквы «М». Минако не знает, как ещё достучаться до небес. Как рассказать, что с ней случилось, что произошло. Поэтому она поет. Потому что память вынула из неё сердце. И она препарирует его перед всеми, по национальному телевидению, лишь бы только он заметил. Не упустил.