Засохшие маки

      Двадцать девятого февраля восемьсот тридцатого года в небольшом городке Карпент, в округе района Утопия, что за стеной Роза, родился ребёнок.       Утопия, самый северный район Розы, первым ощущал на себе колючие морозы зимой и первым оттаивал по весне, пуская меж деревьями и тропами блестящие на солнце ручьи.       Появившись на свет в последний день февраля, ребёнок априори проиграл лотерею под названием «Удачно расположенный день рождения» и заимел возможность праздновать этот, несомненно, важный праздник лишь раз в четыре года. Здесь не слишком позавидуешь.       Ребёнок родился, к огромному разочарованию родителей, со всеми признаками принадлежности к женскому полу. В местах, в которых они жили, воспитать благопристойную деву, собрать ей достойное приданое и успешно отдать замуж — дело непростое. На плотничестве особо не разбогатеешь, а в Карпенте так уж повелось, что большая часть населения городка трудоустроена именно в этой немудреной сфере.       Ребёнку дважды не повезло за тот короткий срок, который он жил на этом свете: девочку не могли обозвать почти полгода после рождения. Она шесть долгих месяцев была просто Девочкой или, как то принято было у соседей, Плотниковой Дочкой. Безусловно, каждая собака в округе знала, что у плотника Иова на свет появился первенец.       Если не могли, значит таки обозвали, подумается? Да, имя девочка получила. Хотя, как рассуждали злые языки, любящие копаться в чужом грязном белье, лучше бы и вовсе никак не называли.       Плотникову дочку назвали Мириам. Соседи не знали, какие корни имеет имя и самой девочки, и отца, и матери её, а потому для них они звучали чужеродно. Да и выглядела семья Иова отлично ото всех: они был смуглы, русы и густобровы. Мириам взяла больше от матери, нежели от отца, но всё так же походила на чужестранку. За стенами жило множество народов и внешность у всех пестрила разнообразием. Семья Иова была далеко не единственной с подобной внешностью за стенами, но в районе Утопии они оставались одни такие.       Мать девочки звали Авигаиль, но ровно никто во всём городе не знал её полного имени, потому что с самого детства её имя коверкали на лад местных диалектов, и красивое, действительно редкое имя девушки, а теперь уже женщины, приобрело форму Эви. Лишь в кругу семьи она слышала от брата своего, и от мужа имя своё полное, что звучало для всех сродне музыке. Авигаиль была любима что мужем, что братом, и любовь в её сердце приумножилась, будучи обращённой на единственную её дочь — Мириам.       Первые десять лет жизни девочка не знала горя утраты, не знала порока бедности и нищеты. Оба родителя старались дать ей всё, что могли дать в их положении, и никогда не показывали ни усталости от тяжёлого трудового дня, ни раздражения из-за сыпящихся тонной в их сторону вопросов от любознательного ребёнка, познающего окружающий мир.       Мириам много читала — в основном книги из сундучка её отца, написанные на странном, но вполне понятном ей языке. Девочка находила его странным лишь потому, что другие его не знали — дети во дворе искренне недоумевали, когда она называла вещи домашнего обихода на втором родном языке. Кому-то было любопытно, но те не подавали виду, а те, кто не чурался открыто заявлять о странности такого «балаканья», могли и на весь двор обозвать девочку немкой или сквернословицей. — מרים, לכי לארוחת ערב! (Мириам, иди обедать!) — голос Эви раздался со стороны калитки у маленького, чуть обветшалого, но добротно сделанного дома. Женщина суетилась на кухне, окна которой выходили на задний двор, а потому увидеть её за стеклом было невозможно. — Иду, мам, — чуть повысив голос, но не настолько, чтобы он перешёл на крик, ответила девочка. Кряхтя и отряхиваясь от песка и травинок, Мириам встала с насиженного места, где она обычно читала. В такие дни, как этот, девочка предпочитала гулять с единственным другом, который не поддался предрассудкам и стереотипам взрослых о немцах. Но, к её разочарованию и печальным вздохам, этот друг сегодня отсутствовал в городке по причине того, что уехал с родителями на Большой рынок в Каранес, где можно было найти и купить всё что угодно.       Мириам с неохотой отворила калитку, после себя прикрыв её, и прошла в дом, пересекая всего лишь сени и одну-единственную комнату, являющуюся и гостевой, и рабочим местом отца. Дом их был пусть и маленький, но уютный: Эви позаботилась об их очаге и постаралась придать ему как можно более благоприятный вид. Девочка зашла на тесную кухню, где стоял маленький стол на три персоны, ещё один столик для готовки и умывальник с лейкой для посуды. Шкафчик, в котором хранилась кухонная утварь, имел чуть скрипящую деревянную дверцу, до починки которой у главы семьи всё никак не доходили руки. — הראשון לשטוף ידיים. אתה נכנסת לבית מהרחוב. (Сначала руки вымой, ты с улицы зашла в дом) — Эви боковым зрением заметила то, как её дочь закатила глаза и беззвучно передразнила мать, не желая уже который раз мылить ладони и смывать мыло под ледяной водой. Женщина была крайне чистоплотной и в своём доме антисанитарии не терпела. За свои кривляния Мириам удостоилась щелбана по лбу, когда закончила процедуру, и с шиканьем села за стол, насупившись.       Перед ней вскоре оказалась тарелка с дымящейся похлёбкой и крупный ломоть белого хлеба, оставленный на светло-серой тряпке, предназначенной специально для того, чтобы не класть еду на грязный стол. Девочка неохотно взяла ложку в левую руку и начала ковырять ею в миске с варевом, лишь изредка потягивая из него бульон. Овощи девочка никогда не любила.       Закончив мыть посуду, Эви села за стол напротив дочери, вытирая мокрые руки сухим полотенцем. Женщина скептически осмотрела тарелку девочки, отметив, что еды за это время почти не убавилось, и с укором кивнула на неё. Мириам такой взгляд матери хорошо знала и с неохотой ускорила темп, начиная таки заглатывать и куски овощей вперемешку с жилистыми кусками птицы. — תהנה מהארוחה. (Приятного аппетита) — женщина кивнула, будучи довольной ситуацией, и принялась обтирать от воды небольшую стопку посуды, всё ещё сидя напротив дочери. Так шло время ровно до тех пор, пока миска с обедом не опустела, оставив после себя только небольшую лужицу жижи на днище. Мириам поблагодарила мать за еду и выудила из бокового кармана её сарафана, подвязанного неким подобием фартука, недочитанную книгу в мягком переплёте, словно бы выполненном из кожи какого-то животного. — סיימת לקרוא את התנ"ך? (Ты закончила читать Танах?) — Эви посмотрела на безымянную книгу, что покоилась в руках Мириам. Безусловно, она знала об её содержании и предназначении, ведь сама читала её не один раз. — אני קורא כתובים. (Я читаю Кетувим) — девочка нахмурилась, понимая, что из-за обращения к ней матери она потеряла суть строки, на которой остановилась, и ей пришлось перечитывать её заново. — Мам, обращайся ко мне на всеобщем, ладно? Мне тяжело переключаться, когда я читаю. — Ты читаешь на нашем языке, тебе незачем думать на всеобщем. Тем более, когда читаешь תנך (Танах) — Эви принципиально не именовала религиозные писания общепринятыми терминами, смешивая в своей речи общее наречие и их язык.       Мириам насупилась, выслушав мать, и принялась намеренно увлечённо вчитываться в строки писания, что выходило у неё плохо. Глаза смотрели куда-то сквозь пожелтевшие листы бумаги и напечатанные на них блеклые, некогда чернильно-чёрные буквы.       Под гнётом цепкого взгляда матери она просидела недолго: Мириам не прочла и десяти страниц, когда решительно захлопнула книгу и ускакала в коридор, ведущий к спальне. Здесь, в небольшом и плохо освещённом помещении, находились три спальных места. Двуспальная кровать, которая выглядела так, словно бы пережила предыдущих владельцев дома и переживёт нынешних, и массивная белая печь, у которой имелось плоское ложе под потолком, зашторенное занавеской.       Именно там и спала Мириам — слишком сильно родители пеклись о ней, чтобы позволить ребёнку спать холодными ночами у окна, рядом с продуваемыми стенами. Печь была добротной и старой, грела хорошо — зимой в доме клубился воздух, будучи раскаленным догоряча. Оттого довольно часто случалось, что случайному гостю становилось дурно от столь резких перепадов температуры. Их же маленькая семья свыклась с этим и неудобств не испытывала. — Жарко — не холодно, — твердил отец Мириам, строго наказывая ей не открывать нараспашку окна морозными зимними вечерами, когда печь топили особенно яро. Девочка возмущённо ловила ртом воздух, не находя смысла в сказанных родителем словах, но оспаривать старших в их семье считалось невежественным явлением.       В двенадцать лет плотникова дочка, к удивлению соседей, внезапно стала плотниковым сыном. Этот феномен можно было объяснить простыми словами: бунтарская натура не обошла стороной, казалось бы, тихую Мириам. Девочка увязалась за компанией мальчишек, в числе которых был её всё ещё единственный друг. Ребята грезили мечтой пойти в кадеты, чтобы пополнить ряды армии и бороться с общей для всех угрозой — с ночными кошмарами каждого жителя стен, бродящими днями вокруг в попытках отыскать что-нибудь съестное.       Мириам выпороли, когда она однажды пришла домой после заката. Во второй раз порка её ждала за плохо состриженные короткие волосы. Девочка кромсала, не щадя: её некогда волнистые густые волосы вились колечками, еле-еле достигая кончиков ушей. Отец смотрел на неё сурово весь вечер, не говоря ни слова. По окончанию воспитательного процесса остатки некогда длинных вихров попали в руки матери, которая также молчала. Мириам видела в её глазах печаль и не понимала, чем она так расстроена. А от чего же гневится отец? Волосы подровняли, окончательно придав им вид мальчишеской стрижки, а тема больше не поднималась. Надзор за несносной девчонкой стал серьезнее.       На тринадцатилетие Мириам приняла важное, как ей тогда казалось, решение — сбежать из дома вслед за друзьями. Уехать в окрестности Троста, прокравшись в торговую повозку, предстало им хорошей идеей. — Я остановлюсь здесь, — один из мальчишек вылез из повозки на полпути к точке назначения. Они все должны были выскочить из неё где-то в двадцати километрах от Троста, где, по их представлениям, находится дорога к учебному комплексу кадетского училища. Ребята удивлённо загалдели, но не повышали голоса чересчур сильно, так как опасались, что их услышат торговцы. Те, в свою очередь, пополняли дорожные припасы и кормили лошадей на какой-то ферме. Повозка была огромной, и товар представлял собой большую груду ящиков, накрытую полотном и повязанную верёвками вдоль и поперёк. Ребята чуть раздвинули ящики в стороны, некоторые открыли и выпотрошили содержимое (это оказались куриные и баклажановые консервы), располагаясь так, чтобы их не заметили при осмотре. Всю дорогу они уничтожали открытые ящики, а на остановках просили самого смелого из них (и мелкого, дабы его не заметили) бегать к ближайшей речке за водой. Жаловаться было не на что — ради своей цели они готовы были зайти достаточно далеко. — Я тоже, — вслед за покинувшим их подростком выскочил ещё один. Это был очередной привал, до заветного места оставалось меньше тридцати минут дороги. — Тут по близости живёт родня моей бабушки. Я не уверен, что хочу идти в солдаты так скоро. Может, решусь через пару лет. — Но Питер! Мы хотели пойти в кадеты впятером, все вместе, — Мириам поражённо смотрела на друга, слишком громко отзываясь на уход подростка. Первый выскочивший, Фарли, тянул за собой Питера, который виновато чесал кончик носа, пожимая плечами. Мириам была такой же, как они — молодой и безрассудной, но она до конца верила в их задумку, не предполагая, что они могут сдаться почти у финиша. Наверное, Мириам тогда впервые на своей памяти разочаровалась в ком-то. — Извини, Мир. Я пока не слишком уверен в своих силах. Удачи вам, ребята! — Питер и Фарли ускакали на распутье дороги, в ту самую сторону, где находилась небольшая деревня рыбаков. Рядом, соответственно, разливалась река. Мириам злостно насупилась, чуть ли не пыхтя от возмущения. Не таким она представляла себе их с ребятами приключение на пути к большим мечтам. Кромах, всё это время тихо сидящий рядом с лучшей подругой, положил руку ей на плечо, пытаясь заставить девочку сесть в повозку и не высовывать голову раньше времени. Третий мальчик, Алеш, самый рослый из них, во время их расставания крепко спал, привалившись всем своим телом к деревянным доскам одного из ящиков.        Кромах всё ещё придерживал подругу за плечо, но стоило ему осознать, что они давно уже сидят рядом друг с другом, как он поймал настороженный взгляд девочки. Парень насупился, отпуская Мириам, и скрестил руки на груди, разглядывая ужасно интересное деревянное дно повозки. Мириам не стала акцентировать своё внимание на мелькнувшими за длинной чёлкой пунцовыми пятнами на щеках друга.       На месте они были уже после полудня. Дети восхищённо шептались, выглядывая сквозь щель, и толкали друг друга локтями, когда слишком громко начинали разговаривать. Первой из повозки выпрыгнула Мириам, попутно разминая ноги. С собой они не взяли ровным счётом ничего, кроме чуть более тёплых плащей на случай непогоды. Стояла середина мая, и ночные морозы их всё равно бы не настигли. Мириам завернула в плащ совсем маленькую книжку, которую не выпускала из рук, кажется, ещё с младенчества. Этот потрёпанный Танах, который спокойно можно было бы уместить в карман широких штанов, был единственной вещью, которую она не могла отпустить и оставить за спиной, в прошлом. В тот момент девочке казалось, что во всём мире нет ничего важнее её целей, ради которых она покинула отчий дом.

***

       Январь восемьсот сорок пятого года. Еле-еле перебирая ногами, девушка мешала снег с грязью, пачкая в этом морозном месеве казённые сапоги. Она вновь провинилась, сцепившись в стычке с каким-то рослым кадетом, переведённым из академии, которая, как известно, находилась за стеной Шина. Его «буржуйская рожа», которую она мечтала разукрасить поярче, мотивировала девушку продолжать перебирать ногами, уже теперь имитируя бег. Шёл восьмой круг и мышцы противились дальнейшей нагрузке, всеми силами опрокидывая на неё вселенскую усталость. Кадет знала, что организм стремится к статике и преодоление своего предела — важный элемент подготовки солдата к службе. Необходимо было выйти из своей зоны комфорта и выложиться на полную, даже несмотря на то, что это была просто отработка за нарушение порядка в казармах.       Но как же она, чёрт возьми, устала! Отрабатывать за свои проступки ей было не впервой, и бег в данном случае был самой неприятной версией наказания, так как ему не препятствовали ни погодные условия, ни время суток. Девушка бегала в студень, в грозу, в непреодолимые ветрища. Бегала днём и ночью, до рассвета и после заката. Бегала на обеденных перерывах, когда остальные кадеты собирались в столовых, а она наматывала круги под окнами на потеху товарищам.       У неё подкашивались ноги, когда последний, пятнадцатый круг был позади, а впереди ждала жёсткая койка с противными посеревшими от бесконечной стирки простынями. Девушку окликнул друг, который, как всегда, беспокоился о ней пуще отца с матерью, но она в очередной раз проигнорировала кадета, отмахнувшись от его расспросов о своём самочувствии. Она понимала, что он искренен в своих чувствах, но противный вкус желчи, возникающий на языке, не позволял ей и краем уха выслушать его причитания. Ей его жалость была ни к чему. — Прости, Мир, — в очередной раз извинялся друг. Выглядел он понуро, совсем как пасмурная тучка, и это было его обычным состоянием, когда он испытывал чувство стыда за свою невозможность помочь лучшей подруге. Действительно, он-то никогда не косячил, безупречно следовал всем указаниям и инструктажам. — Заткнись, Кромах, — в очередной раз затыкала Мириам парня, попутно шипя от боли, когда он прижигал спиртовой ваткой ссадины на её лице.       Как всё к этому пришло? Где они свернули не туда на той длинной дороге, по которой шли когда-то впятером, а после втроём? Где сейчас их товарищи, решившие сбежать из родной деревни в поисках своего места в этом мире, в поисках свободы?       Мириам и Кромах — всё, что осталось от их компании. Даже тихий и рассудительный Алеш, прибывший два года назад в училище вместе с ними, вскоре покинул их, не выдержав тяжёлой и утомительной подготовки кадетов к службе. Он вылетел спустя четыре месяца учёбы. В последний день, вечером, перед отбоем, юноша подошёл к друзьям и честно, ничего не утаив, объяснился. Мириам, поражённая его словами, вскоре рассердилась, обозвав Алеша последним трусом и тряпкой, не способной взять себя в руки. Мальчишка молчал, выслушивая её оскорбления, а после, положив ей руку на плечо, как сделал когда-то Питер перед тем, как покинуть их на распутье, ушёл. Рано утром следующего дня Алеш Дворжак сдал свою форму и освободил койку, покинув окрестности Троста. Мальчишка уехал ещё с двумя другими кадетами, не выдержавшими напора как физического, так и психологического. — Мириам, тебе не стоит так напрягаться, это всего лишь мытьё полов… — Кромах растерянно икнул, когда сгорбившаяся фигура подруги резко выросла перед ним. Мириам была выше друга как минимум на полголовы, поэтому, стоя, она всегда смотрела на него сверху вниз. Девушка была широка в плечах и чем-то отдалённо напоминала юношу. Волосы, некогда состриженные под корень по детской глупости, сейчас были неопрятно собраны в хвост на затылке так, что половина спадала на шею, и отдельными прядями волосы покрывали виски. Они всё ещё вились, но не так сильно, как в детстве — вместо кудрей её волосы теперь неаккуратно вились к концам, из-за чего их было сложно красиво уложить на одну сторону.  — Да что ты? — её ироничный тон и натянутая улыбка могли сбить с толку любого неподготовленного к такой реакции человека, но Кромах знал её не первый год. — А я смотрю, что у тебя ко всему такой подход. Ты по жизни ни в чём не напрягаешься, а потому ничего существенного из себя не представляешь, верно, Кромах, дружище? — Мир, мы уже это обсуждали, давай без ехидства… — парень сглотнул образовавшийся в горле ком. Он не был из числа смелых и предпочитал решать конфликты мирным путём — путём переговоров. Наверное, только с подругой этот метод работал не так, как ему бы того хотелось. — Нет, давай разъясним-ка этот момент. Чего ж его заминать? — Мириам с глухим стуком бросила швабру на пол, не обращая внимания на то, куда она прилетела. — Ты зачем вообще сюда пришёл? Сопли жевать или работать над собой, а, Кромах? — Мириам, нам поручено вымыть весь этаж. Давай разберёмся с этим сейчас, пока не прибыл Шадис и не застал нас за отлыниванием, — Кромах поднял отброшенную швабру и поставил её к стене, поближе к девушке, как бы намекая на продолжение порученной им работы. — Да уж вряд ли он здесь появится в ближайшие полдня, дружище, — она фыркнула, беря в руки древко и окуная тряпку в ведро с водой. — И всё же — чего ты под мамкиной юбкой до сих пор не вертишься, Кромах?       Парень опешил, переводя затравленный взгляд на девушку. И ведь действительно — чего он потащился вслед за ребятами тогда, два года назад? Ещё мальчишкой он восхищался самоуверенностью его подруги, её мировоззрением и мечтами. Имел ли он свои? Возможно, но мечты Мириам были так ярки, что затмевали его собственные, а после и вовсе выжигали их. Он хотел идти за ней и пошёл. Пошёл бы, кажется, до самого конца — на край света, преследуемый ярким светом, исходящим от Мириам. Так ему казалось раньше.       Мириам менялась. С каждым днём что-то в ней неуловимо деформировалось: теряло прежнюю форму, местами приобретало новую. Он спрашивал её хоть раз о причине, из-за которой она сбежала от любящей семьи? Кромах винил себя за то, что мало интересовался жизнью подруги и стыдил себя за то, что не выполнял единственный возложенный на него, как на друга, долг. Проблему можно было бы устранить, но и тут он прогадал — парень опоздал с метаниями. Мириам отдалилась от него, к третьему году обучения и вовсе перестав делиться наболевшим. — Я пошёл с тобой, — после затянувшегося между ними молчания юноша таки нашёл, что ответить. — Я пошёл за тобой из-за того, что ты разделяла мою мечту. Мы хотели увидеть мир за стенами, Мириам, а не огрубеть и зарыться в свои раковины под натиском… Натиском чего вообще? Что случилось, Мир? — Пока ничего, — он, кажется, не услышал её, но на это девушка и не рассчитывала. Она не собиралась отвечать на встречный вопрос и пуще прежнего начала натирать доски мокрой шваброй. — Забудь.       Её что-то беспокоило. Он никогда не был идиотом, но и блистательным умом не отличался — среднячок. Впрочем, Кромах знал её слишком долго, чтобы не попытаться проявить смекалку и раскопать разгадку самостоятельно. Он точно знал, что Мириам писала родителям письма раз в месяц. В последние полгода он перестал наблюдать процесс отправки лично, так как она начала ходить на почту одна ещё до рассвета в единственный их выходной день. Он также знал про её каждодневный распорядок: с утра, перед завтраком и утренней пробежкой, Мириам совершала шахарит. В обед, после первой половины тренировок, она возвращалась в казармы, где совершала минху. К вечеру, перед отбоем, девушка уединялась на крытой веранде, где в полумраке и одиночестве совершала маарив.       Парень точно не знал, что за религию она и её семья исповедуют, но прекрасно понимал, что вера для Мириам — один из столпов её понимания мира и исключительно важная часть жизни девушки. Нет, она не была похожа на тех полоумных фанатиков из Культа, которые проповедовали, или скорее навязывали, своё представление мира и жизни за стенами. Именно так — одними лишь стенами он, то есть мир их, и был ограничен — большего они не видели и не хотели видеть. Мириам была молчалива, когда дело касалось обсуждений её выбора веры, и вытянуть из неё информацию становилось крайне тяжело. На вопросы о том, почему они придерживаются таких взглядов, а не других, она смотрела искоса, с недоверием. Затем, подбирая нужные слова, девушка с неохотой отвечала: — Я ничего не выбирала. Я родилась с верой в Яхве, с рождения знала имя его и то, что любит он человека, — Мириам пожала плечами. — Мы не выбираем, верить нам или нет, Кромах. Мы просто делаем это, когда нам тяжело.       Ему тогда не нашлось, что ответить. К его удивлению, импульсивная и часто язвительная Мириам была совершенно серьезна и искренна в своих словах. Её спокойный взгляд, несколько уставший голос — она тогда мало походила на себя обычную, какой была на лекциях или спаррингах. Кромах хотел видеть подругу такой искренней чаще, но она постоянно себя сдерживала. Временами играла дурочку, откровенно издеваясь над товарищами, временами надолго пропадала из виду, словно бы специально прячась от его глаз по углам корпуса. Он мог стопроцентно знать о её нахождении только во время молитв, но даже их Мириам делала слишком быстро и за закрытыми дверьми. Её соседки не успевали вернуться в казармы, когда девушка уже заканчивала и уходила в противоположном направлении по своим очень важным делам. О которых она, опять же, с единственным другом делиться не считала необходимым.

***

      Летом сорок пятого года, почти перед самым окончанием обучения, Мириам впервые за долгое время игры в молчанку поделилась с другом волнующей её мыслью. Они встретились вечером, уже после отбоя, на крыльце, где девушка ждала его, сидя на ступеньках. Она склонила голову вбок, опираясь ею о деревянную подпорку. За пределами корпуса была кромешная темнота — в этих местах темнело рано, но не так рано, как в Карпенте, у неё на родине. Особенно зимой. — אני אחזור הביתה, (Я вернусь домой) — на чужом языке заговорила Мириам, чем несколько испугала парня. Она никогда за всё время их знакомства не говорила на своём языке, словно бы хранила и оберегала, скрывая от чужих. Если его догадка была верной, то из неё следовало, что девушка признавала в юноше близкого человека и могла позволить себе рассказать ему. Щёки парня чуть порозовели — он, кажется, был рад, как ребёнок, хоть и ни черта не понял. — Что, прости? Извини, я не говорю… — Я вернусь домой после роспуска. Возьму военный отпуск или свободный год на выбор или что-то вроде того, — Кромах ловил ртом воздух, не зная, что ей на это ответить. Разве она не хотела пойти в Военную полицию, чтобы помочь родным, как планировала когда-то?.. — Мириам, когда ты передумала? Почему не посоветовалась со мной? Не пойми меня не правильно, моё мнение не то, чтобы решающее в твоём выборе, — парень сжал ладонью шею, как он делал всякий раз, когда нервничал или был в чём-то не до конца уверен. — Ты прав, Кромах, — девушка усмехнулась, отлипая от столба, — меня не интересует твоё мнение. Я давно об этом думала и сейчас определилась окончательно. — Тогда зачем ты сбежала в армию, не предупредив родных? Удивительно, что они тебя простили после этого. — О, забыла тебя спросить. Откуси себе язык и не пытайся больше давать оценку моим действиям, — парень прикусил губу, отводя взгляд. Он не мог так просто смириться с решением Мириам, но спорить с ней было дело гиблое. Кажется, в конечном итоге, если бы у них таки развязался бы спор, его бы быстро заткнули за пояс одним сильным ударом под дых. Рукоприкладства в конфликтах девушка никогда не чуралась, даже в отношении друга. — В любом случае, тебя это не касается. Куда ты там намылился? В Гарнизон? Чеши на все четыре стороны. — Тогда почему… Почему ты мне об этом говоришь, если тебя не интересует моё мнение? — По факту говорю. Может, где-то в глубине души я выстроила теорию о том, что ты можешь увязаться за мной следом, как три года назад, а после будешь жалеть об этом. Я не навязываю тебе свой выбор, идиот, потому предостерегаю — отвяжись. Иди своей дорогой, Кромах. — Мириам, — парень резко выпрямился, из-за чего под ним заскрипели подгнившие ступени. Он возвысился над девушкой, которая снизу сверлила его глазами, и также резко, как и встал, сел перед ней на корточки, сминая ткань её рубашки на плечах в своих грубых ладонях. Мириам поёжилась, попытавшись скинуть руки с её плеч, но юноша крепко вцепился в неё, собираясь с мыслями. Возможно, ему за это дадут по морде, но страх быть избитым блек перед страхом потерять связь с подругой детства окончательно. Он совсем перестал понимать её. — М? Чего расселся? — Скажи, что не так. Поделись со мной тем, что тебя гложет, в конце концов! Ты уже давно ходишь такой, словно… Словно у тебя случилось что-то действительно ужасное. — Ещё чего. Брось придурка строить, Кромах. Я знаю, ты толковый парень, не первый год собачимся. Ты прекрасно понимаешь, что я ни слова тебе не скажу, так чего разводишь чёрт пойми что? — Пожалуйста! — парень впился в неё взглядом, упрямо настигая. Расстояние между ними сократилось вдвое, когда Кромах принялся сверлить девушку глазами. Мириам, цыкнув, всё-таки сбросила его руки со своих плеч и пробурчала себе под нос какие-то известные только ей ругательства. Парень отчаянно выдохнул, освободив лёгкие, и неуклюже опустился рядом, на ту же ступеньку, где сидела подруга. Они молчали с минуту. — …сестра, — Кромах подумал на секунду, что ему послышалось. Но рядом в это время тихо заговорила Мириам, произнося слова куда-то в сгиб руки. — У меня полтора года назад родилась сестра. Лишний рот, сам понимаешь. — Ох, Мир… — честно говоря, он ожидал несколько иную причину её побега. Получается, девушка узнала о планах родителей на второго ребёнка и, с горяча подумав, что она станет для них обременяющим лицом, сбежала из дома в армию, где какое-то время сможет жить на казённом имуществе. Из-за такой глупости, чтоб её! Он напридумывал себе страшилок, чуть ли не похоронив её отца с матерью, а в итоге всё так просто! — Это ведь не повод сбегать, ничего им не рассказав. Я думаю, что твои мама с папой вполне… — Нет, они бы не поняли. И не поддержали. В отличие от меня, эта девочка… — Мириам запнулась, сжав губы. Она не была уверена, что столь личное можно было доверить даже Кромаху. — В общем, они её ждали, кажется, ещё с того момента, как кутали меня в пелёнки. Мама очень давно хотела второго ребёнка, это был лишь вопрос времени. — Но это ведь замечательно. У тебя есть младшая сестра, чистый лист, по сути. Из неё может вырасти кто угодно и ты, как старшая, можешь помочь родителям в этом непростом бремени. Тем более, что ты отучилась и являешься почти солдатом. — Именно поэтому я думала о том, чтобы поскорее сбежать на фронт, — девушка опустила голову в ладони, массируя большими пальцами переносицу. — Я пишу им письма уже год, Кромах. Ничего радостного из того, что есть, я не вижу. Они назвали её… Назвали её Мазаль. Знаешь, что это значит?       Юноша завертел головой в отрицании. — Созвездие. Если прочесть несколько иначе — счастье. Они буквально роздали мне и этому ребёнку роли, не спросив, чего мы хотим. Чего я хочу. — Мне кажется, что ты рубишь с плеча, Мириам. Имя — это просто имя и оно ничего не значит. Каждый человек сам определяет свою судьбу и… — он не успел договорить, испуганно оглянувшись на девушку, которая вскочила со своего места и со всей дури ударила по ступени, на которой мгновением ранее сидела, ногой. Старое подгнившее дерево жалостно скрипнуло, и от выступающего края отлетела щепка, укатившись куда-то во мрак двора. — Да чёрта с два! Ты такой безмозглый, ты совершенный идиот, Кромах! — девушка рыкнула, дополнив свою гневную тираду несколькими ругательствами на родном языке, и так же внезапно, как и завелась — остыла. — …Или я. Я безмозглый кусок.       Девушка осела на землю, оставшись на корточках, и спрятала лицо, опустив его к земле. Она о чём-то думала, изредка тяжело вздыхая, пока её друг совершенно ничего не понимал рядом.       Как ему сказать о том, что её отец — вовсе и не отец ей? Признаться в том, что её строгая и педантичная мать согрешила, во браке предавшись любви с другим мужчиной, из-за чего Мириам своим рождением опорочила честное имя Иова. Кажется, эта грязная правда умрёт с ней и членами её семьи, так и не удостоившись возможности быть озвученной. Конечно, они радовались рождению Мазаль, ведь, по сути, именно младшая сестра была их прямой наследницей, рождённая в союзе законных супругов. Опостылевший им, вечно бунтующий бастард — Мириам слышала эту нелестную характеристику всего единожды, но она запала глубоко в сердце, разрывая его. Что может быть хуже, чем услышать от своего родителя, что ты ему — не родной ребёнок?       Ещё страшнее было признаться в иной истине, куда более близкой к государственной измене, чем супружеской. Как, скажите на милость, как ей заставить себя не ужасаться знанию, контрастирующему со всем её видением мира, сформированным за шестнадцать лет жизни? Насколько страшно было это знание, что сама Мириам боялась даже в мыслях сформулировать и обдумать его для себя? И ведь в чём было дело, в какой мелочи!       Они не отсюда.       Нет, она и раньше догадывалась, что неординарная внешность, странная религия, книги и язык, на котором они были написаны — это всё несколько выделяло её семью на фоне остальных соседей. Её мать предпочитала несколько другой пошив одежды, который за стенами был не очень распространен, часто жаловалась отцу на отсутствие тех или иных элементов быта, которые тот с неохотой стругал ей из дерева и лил из металла, если выдавалась такая возможность. Их кухонные салфетки имели странный орнамент, а на дне сундука у кровати матери, в котором хранилось её «девичье приданное», ставшее имуществом семьи, находилась странная картина в тёмно-коричневой раме. Маленькая, совсем миниатюрная. На ней была изображена другая семья — несколько детей, из которых двое были девочки, два взрослых человека и два пожилых. Три поколения незнакомых ей людей, объединённых одной кровью, были до странного точно нарисованы на картине, почти как живые. Она не стала рассказывать маме, что нашла эту раму с её содержимым, потому что боялась, что за излишне большим любопытством последует наказание.       Проблема была в том, что ни один из выпрошенных у Иова кухонных инструментов в быту у их соседей не водился. Да что там — про формы для «тарталеток» никто и в помине никогда не слышал. Ребята с улицы впервые слышали слово противень, а лейка для мытья посуды была только в их доме — у соседских мальчишек её мыли в обычных железных тазах и вёдрах, не используя никакие другие новшества. Дети не знали значения слова пиала или розетка, не понимали, что такое скрепки и впервые видели цветные мелки. Для Мириам их незнание было дикостью, для ребят дикостью были слова и выражения, которые употребляла Мириам. Этот замкнутый круг недопониманий преследовал её вплоть до побега из дома и не отпускал даже в кадетских казармах — здешние прачки совершенно не умели нормально крахмалить и чистить бельё, дабы оно не превращалось в засаленный кусок льна после десятой стирки. Её мама делала это по-другому.       Мириам, скрипя зубами, писала матери сухие письма о том, чем можно заменить порошковую смесь, которой она стирала вещи дома. Ответ девушка получила с запозданием — местный почтальон, доставляющий письма до ближайшего к училищу почтового отделения, ушёл в запой, что стало для девушки неприятным открытием. В итоге замена нашлась и вся одежда, собственная и казённая, подверглась ручной стирке вне прачечной, а затем была развешала на натянутом шнурке от старых сапогов на столбиках её с соседкой двухъярусной кровати. Её соседки по койкам быстро прознали про отличный от привычного способ стирки и втихаря начали таскать самодельный (созданный из купленных в деревне неподалёку смесей) порошок, из-за чего обрушили на себя гнев довольно импульсивной Мириам, которой под горячую руку попадаться не стоило.       И всё же: как так вышло, что всё, о чём знают окружающие её люди — ложь? Девушка только спустя пару лет догадалась, что ни за одной из стен таких точных картин не делают — мастера не настолько далеко шагнули в своём ремесле, чтобы писать копийные картины. В одном из последних писем девушка напрямую спросила мать о том, что за чертовщина хранится у них дома, и прождала ответ на своё гневное письмо два месяца. Его словно бы игнорировали или специально обходили стороной, даже получив последующих два. Это ровно на два письма больше, чем она писала обычно. Был повод.       Ответом ей пришёл не исписанный аккуратным, но немного специфичным почерком пожелтевший лист бумаги в конверте, а свёрток. Она получила свёрток плотной крафтовой бумаги, обмотанный трижды бечевкой, внутри которого лежала рама с картиной. Маленькая, очень точная картина. К ней, приложенное сзади, шло долгожданное письмо: «Это не картина, дочка. Это фотография. Таких за стенами не делают и вряд ли когда-либо научатся. Последний фотоаппарат, который имелся у нашей семьи, находился в старом доме за стеной Мария. Он сгинул при обвале из-за вымывания грунта под фундаментом ещё до твоего рождения. Мой отец и мать уже в старости купили нашу нынешнюю избу за Розой, чтобы оставить мне хоть какое-то наследие. Эта фотография, некоторые другие мелкие вещи и моя подростковая одежда — всё, что осталось от прежней жизни. Открепи подклейку на обратной стороне рамы и прочти подпись на фотографии, ты поймёшь, о чём я говорю.»       Внизу, в самом углу письма, расположилась маленькая приписка от отца, который писал мелко, но строго: «Никому не показывай ни нашу с тобой переписку, ни эту фотографию. Держи всё в тайне, потому что так надо. Мы любим тебя.»       Девушка трясущимися руками выдвинула заднюю крышку рамы и достала из-под неё фотографию. Действительно, на ней уголочком была оставлена подпись. Оставлена она была не рукой Иова и Авигаиль. Возможно, это были её бабушка с дедушкой, которых она никогда в жизни не видела. Подпись гласила:

«Илма и Гершом Габбе, а также их дети: Эзра Габбе, Залман Габбе, Калев Габбе, Авигаиль Габбе и Хая Габбе. 789 год, Марлия.»

      …И каково ей жить сейчас с этим самым знанием? Мириам не спала ночами, размышляя о том, где же находится эта удивительная Родина, из которой в Ад за стенами сбежала вся её семья. Ради чего? Ради того, чтобы еле-еле сводить концы с концами в избе где-то в глуши, которую запорошило снегом? Она не понимала и не хотела понимать причины, по которым её семья оставила родные земли. Это было не логично, глупо, странно. Она не стала расспрашивать в дальнейшей переписке о загадочной Марлии, упомянутой на фотографии, но сохранила название далёкой страны в сердце и мыслях. Безусловно, она добьётся ответов, когда вернётся домой, а затем, получив их, отправиться туда, куда её тянуло на самом деле — в Разведкорпус.       Возможно, это был единственный выход сбежать за пределы стен ради того, чтобы найти свои истоки — она не могла знать наверняка, куда ей нужно идти и что искать. Но Разведка была неплохим стартом. Или могла бы им стать, если не брать в расчёт факт того, что перво-наперво нужно выжить.