Засохшие маки

— М-м? Маки?       Как же разморило… В этом году лето выдалось чертовски тёплым, солнце не щадило жителей Стен. Фермерам приходилось спасать урожай от пагубных лучей, прикрывая их навесами и регулярно орошая пересушенную почву. Мириам, кажется, было невыносимее других — она изнывала от духоты, прожигая дни в снятой ею комнате какого-то постоялого двора.       Сто второй кадетский корпус был расформирован и весь их выпуск уже прошёл церемонию распределения в войска. Кромах долго колебался, не зная, куда податься, но и выбор у него был не большой: либо записаться в отряд самоубийц и уйти в Разведкорпус, либо коротать дни за стенами, как солдат Гарнизона. Он упорно звал подругу за собой, но та наотрез отказывалась отступать от своей идеи повременить со службой и в последний день перед его отъездом даже не пришла попрощаться. В небольшом вазоне, стоящем на подоконнике в номере, рос пучок маков. Мириам этот выбор цветов показался странным — редко дикорастущие маки приживались в комнатных условиях. В прочем, она не далеко отошла от истины — маки выглядели поникшими, еле-еле живыми и медленно увядали, хоть условия для них поддерживались комфортные.       Им не хватало дикой почвы, солнца и утренней росы. Возможно, им нужна была свобода. Девушка подушечками пальцев коснулась увядающих алых лепестков и впервые ощутила зарождающуюся в душе жалость к цветам. Да, их было жаль.       Домой она поехать не решилась. Как бы не была серьёзна в свои намерениях, как бы не желала посмотреть в глаза семье после того, как сбежала — она просто не находила в себе сил вернуться. Но и здесь, в Тросте, она не ощущала себя в своей тарелке. Вечно гнетущее чувство чего-то неизбежного её напрягало. Неужели лишь она одна ощущала его?       К обеду девушка решила выйти из дома. За стойкой регистрации на первом этаже похрапывала пожилая дама не самой приятной наружности. В прочем, её не интересовало, каким человеком хозяйка двора являлась. Главное, что она сдала Мириам комнату — и всё на этом. За пределами четырёх стен её комнаты бушевала жизнь, которую девушка неосознанно обтекала стороной. Погружённая в свои мысли, она не обратила внимание на то, что вышла к небольшому пустырю, где суетилась толпа детей и подростков. На секунду промелькнуло осознание того, что пропасть возраста между ними колоссально маленькая, но Мириам — курсант, окончивший училище, сформировавший своё видение мира, а они — просто… дети. Просто играющие и ничего не знающие о мире за пределами их города дети.       На мгновение её окутала дремота. Она хорошо спала в последнее время, но здесь и сейчас, стоя посреди улицы напротив детского игрища, она ощутила, что словно провалилась в очень мягкий сон и звуки внешнего мира пропали. Была лишь картинка.       Картинка, которая сродне тягучей патоке, размывалась перед ней и тянулась, откладывая что-то, из-за чего она вот уже вторую неделю не находила себе места.       Она в замедленной съёмке наблюдала за тем, как розовеет, а затем темнеют небеса. Как яркой жёлтой вспышкой они низвергаются на землю, далеко-далеко от неё, и как всё на свете застывает. В этот знойный и совершенно отвратительный день на исходе лета произошла история, ставшая трагедией.

***

      Людей настиг полнейший хаос. Солдаты старались сохранять спокойствие и в срочном порядке, буквально на ходу создали план действий, нацеленный на эвакуацию мирного населения и устранения возникшей угрозы. Всего за пару часов почти вся армия в пределах Стен оказалась сосредоточена в эпицентре бедствия.       Сначала они потеряли Шиганшину. Титан, возвышающийся над стеной ковчега, отпечатался в памяти каждого выжившего в тот день человека. Почти сразу же его стали называть Колоссальным из-за роста и разрушительной силы, способной одним ударом образовать в стене огромных размеров дыру. Затем на горизонте объявился странный пятнадцатиметровый гигант, закованный в броню, которую невозможно было пробить пушечными ядрами. Паника нарастала и среди солдатов, вскоре превращаясь в безысходность и жажду скорой кончины — дальнейшие действия разворачивались слишком быстро, чтобы кто-то успел подумать о спасении.       Они потеряли стену Мария. Не смогли сохранить сотни километров принадлежащих им земель. Менее чем за двое суток все пространствовал стены Мария было заполнено титанами и горами трупов. То были несчастные, которым не так сильно повезло. Эвакуировать всё население Марии за Розу предстало невозможным, и со стороны короля довольно быстро был издан указ о прекращении военных действий и отзыве Гарнизона из-за Марии.       Мириам узнала о случившимся в подробностях только спустя сутки, находясь на пол пути из Троста в родной город Карпент. Она встретила на дороге несколько обозов с беженцами из Марии, лица которых тяжело было отличить от лиц трупов. У них выбили почву из-под ног, разрушили их дома. Возможно, кто-то потерял друзей и семью и теперь не представлял, как найти в себе силы жить дальше. По спине девушки прошёлся табун мурашек, когда она встретилась глазами с женщиной, которая сидела у самого края повозки и смотрела на Габбе в упор. Мириам испытывала смешанные чувства, не зная, как отреагировать. Она стыдливо отвела взгляд в землю и крепче вцепилась в поводья. Мириам, как солдат, могла позволить себе взять за полцены потрёпанную кобылу, на которой в данный момент спешила в отчий дом.       Девушка прибыла в окрестности Карпента к полудню следующего дня. Она порядком устала и под её глазами залегли неглубокие тени от отсутствия сна — даже ночь она провела в дороге, позволяя лошади передохнуть только на перекусах, когда сходила с дороги. Её неумолимо тянуло в родной дом, но в то же время мучило неприятное чувство тревоги. С чего бы ей волноваться — она не знала, но это чувство не утихало при приближении к знакомой улице, а только нарастало. Трагедия, затронувшая треть населения стен, настигла только Марию и прилежащую к ней районы. Мириам была дома, за Розой. Чего же её так мучило?       Мириам привязала поводьями лошадь к столбу, являющемуся подпоркой на крыльце, и стянула их в тугой узел, как их учили в училище. Она сняла с кобылы сумки и флягу с водой, а затем достала из мешка одну морковь и обтёрла её от дорожной пыли о свой плащ, протягивая животине. Та с удовольствием приняла угощение и лизнула руку хозяйки, попутно хрустя овощем. — אמא, חזרתי! (Мама, я вернулась!) — Мириам уже очень давно не говорила на родном языке вслух. Чаще всего она шептала на нём молитвы или отчитывала Кромаха отдельными ругательствами. Щёки девушки покраснели от накативших чувств, а глаза заблестели. Она скучала по дому, как бы сильно не противилась этому. Эти три года были тяжёлыми. — אמא, את בבית? (Мам, ты дома?) — Мириам… Дочка… — из-за двери показался силуэт родной сердцу девушки женщины. Она окинула мать быстрым взглядом и её плечи в отчаянии опустились. Тот человек, который стоял перед ней в этот момент, казался лишь тенью той Авигаиль, которую она помнила. Лицо Габбе осунулось, на правом виске зияла откуда-то взявшаяся седина, которая словно бы пачкала картину небрежным мазком. Авигаиль словно бы стала меньше и бледнее, растеряв всю былую зрелую красоту и жизнь, которая теплилась в ней. Мириам заторможенно опустила голову, всё ещё не веря глазам, и увидела прижатого к груди ребёнка. Маленькой Мазаль было уже почти два года, но она казалась намного меньше двухлетнего ребёнка. Младшая сестра спала, сжимая в маленьких кулачках ткань маминого платья, и её грудь с каждым вдохом еле заметно вздымалась. — Мам, что не так? Ты чего так плохо выглядишь, чего похудела? У вас проблемы с деньгами? — Мириам поднялась на крыльцо и смазано поцеловала женщину в щёку. Краем глаза она посматривала на сестру, так как боялась разбудить ребёнка. — Пойдём в дом, Мириам. Пойдём, — Авигаиль вздохнула и, развернувшись, скрылась за дверьми. Мириам последовала за ней, но стоило ей оказаться в сенях, как Мириам пробрал леденящий душу холод. В доме было темно и сыро — совсем не так, как она привыкла. Печку давно не топили, из-за чего брусчатка просырела от летних дождей. Лампы не горели, а окна были зашторены. Единственным источником света были две свечи, стоящие в сенях и в жилой комнате. Кровать родителей была расправлена, а простыни скомканы. Рядом с кроватью расположилась люлька, в которую мать положила своё дитя. Мазаль крепко спала и даже не думала просыпаться.       Женщина заламывала пальцы. Кажется, она совершенно потерялась и не знала, как начать разговор. Образовавшийся в горле ком не позволял ей выдавить из себя ни слова. Габбе присела на край кровати, похлопывая простыни рядом с собой для того, чтобы старшая дочь села рядом. Какое-то время Авигаиль рассматривала девушку, в мыслях ужасаясь тем изменениям, что произошли с её ребёнком за прошедшие годы. Женщина невольно сравнивала дочь то ли с собой, то ли со своей матерью, её бабушкой: такая же высокая, острая и неказистая, как миссис Габбе, оставившая этот мир многие годы назад. Сама Авигаиль в молодости была чуть крупнее, а её черты лица были сглажены генами отца — деда Мириам. Может, над телом дочери так потрудились инструктора в училище, гонявшие подростков по полигонам день и ночь, а может она просто перерастала свою детскую угловатость, не до конца обретая свойственные её возрасту женские формы. — Мириам, я… Ты выросла, дорогая. Кто бы мог подумать, что моя дочь станет солдатом? — её плечи и руки вяло опустились, из-за чего фигура женщины приняла ещё более болезненный вид чем тот, который Мириам удостоилась лицезреть на крыльце их дома. — Ты выбрала войска, дочка? — Нет, мам, не выбрала. По правде говоря, я сбежала, — девушка закусила губу изнутри, стыдливо отводя глаза. — Но не спеши осуждать меня за моё решение! Что у вас происходит, где папа? Я зажгу свечу, негоже в темноте сидеть!       Мириам подошла к столу, беря в руки маленькую деревянную палочку из имеющегося у них в скудных запасах хвороста. Девушка приоткрыла затворку печи, поднося хворостинку к тлеющим поленьям, и подержала палочку у раскалённых угольков для того, чтобы она зажглась. Когда это произошло, девушка вытащила палочку и поднесла её к восковой свече на столе, которая растаяла ровно наполовину, заливая воском блюдце. Комнату озарил слабый тёплый свет пляшущего огонька, а дрожащие тени укрыли люльку со спящей малышкой. — Я хотела… Мне нужно было… Присядь, я всё тебе расскажу, Мириам, — грудь Авигаиль тяжело вздымалась от каждого вдоха, а её распущенные волнистые волосы непривычно взлохматились. Девушка почти никогда не видела мать с неубранными под платок или гребень волосами. — Иди сюда.       Мириам сняла дорожный плащ и повесила его на ножку кровати. Девушка осторожно опустилась рядом с матерью, и кровать под ними прогнулась ещё сильнее, жалобно заскрипев досками. Её волосы за время пути знатно растрепались, и выглядела она не лучше Авигаиль, но пальцами нервно попыталась зачесать непослушные волны за уши. Сцепившая густую копну у шеи резинка потерялась где-то по дороге.  — Твой отец… Иов несколько дней назад отправился по делам в другой город. Кажется, он хотел решить вопросы с продажей нашего старого дома. Помнишь, я писала тебе о том месте, где сама выросла? Там сейчас находятся лишь руины, поэтому мы хотели продать участок и достроить за вырученные деньги наш домишко. Давно мы его не ремонтировали, совсем он хлипкий стал…  — Мам, — Мириам с упрёком посмотрела на мать. Женщина изо всех сил старалась поддерживать непринуждённость в лице и голосе, но её подводили глаза и дрожащие, словно бы осиновый лист на ветру, плечи. — Да-да, дочка, извини меня. С возрастом дури в голове только прибавляется, а не убывает… Сейчас-сейчас, — женщина начала путаться в пространстве, водя руками по несуществующей сумке на боку и неловко метнулась взглядом в другую сторону, к карману своего сарафана. Она достала сложенный втрое лист бумаги, изрядно потрёпанный и чуть сырой от непонятно откуда взявшейся влаги. Мокрые разводы меж строчек свидетельствовали, возможно, о пролитых на бумагу слезах. Мириам напряглась.  — Вот. Это квиток, нам его прислали почтальоном, наш папа таки продал участок и выручил какие-никакие, но деньги, — трясущимися руками она передала клочок просыревшей бумаги Мириам. Девушка вчитывалась в поплывшие чернильные строки и, завидев четырёхзначное число в строфе выручки, облегчённо выдохнула. Чего же она тогда нервничает, если отец совершил выгодную сделку? — Разве это плохо? Чего же ты волнуешься? Он скоро приедет с выручкой, мы сможем достроить дом и купить новые вещи… Мам, а когда папа должен вернуться? К его приезду мы… — Вчера, — Мириам опешила, резко замолчав и оборвав тем самым себя на полуслове. К горлу Авигаиль подкрадывалась истерика, её губы дрожали. — Иов должен был вернуться вчера днём, к двум часам после полудня. — И ч-чего ты сразу надумываешь всякого? Может, у него появились какие-нибудь дела и он запоздал… Приедет сегодня или завтра, мам.       Авигаиль медленно подняла голову и посмотрела в глаза дочери. Мириам захотелось кричать: такой всеобъемлющей боли и отчаяния она не видела никогда в жизни ни у одного живого человека. Скачущие огоньки от свечи в глазах женщины делали её похожей на задыхающуюся рыбу, выброшенную на берег. — Он должен был по дороге домой заехать в Шиганшину. Он был за Марией, Мириам. «…заехать в Шиганшину… по дороге домой» «…За Марией…в Шиганшину…» «Шиганшину…» В Шиганшину. Вчера. Он не вернулся вчера.       Иов не вернулся домой вчера, находясь в пределах стены Мария, неподалёку от самого крайнего оплота человечества.

***

      Последующие три дня семья Габбе, состоящая теперь уже из матери и двух дочерей, держала траур по погибшему главе и кормильцу. Авигаиль почти постоянно плакала, лишь изредка успокаиваясь, когда сил на слёзы уже не оставалось. Мириам замолчала, перестав реагировать на любые события вне их дома, и совсем не разговаривала с матерью. Девушка молча носила воду, колола дрова и выметала сор за порог. Со стороны всё выглядело так, словно бы девушка старалась забыться в рутине, но правда была в том, что других занятий Габбе для себя не находила. Без работы и места в регулярных войсках армии она не представляла собой ничего полезного, из-за чего ощущала себя обузой. Смерть отца стала ударом для них обеих, но каждая переживала утрату по-своему.       Мириам молча помогала матери с Мазаль, которая то и дело будила их по ночам, не желая засыпать и требуя к себе внимания. Девочка плохо говорила и в основном выражала свои естественные потребности жестами или отдельными, мало членораздельными словами. Мириам не могла осуждать мать за то, что та перестала уделять время развитию младшей сестры, но и ничего правильного или естественного тут не видела. Мазаль нуждалась в детских книжках, незамысловато объясняющих обычные вещи, окружающие их в мире, будь то пение петухов у соседей или летящие на землю листья с деревьев. Мириам пришлось взять на себя роль воспитателя, и девушка вечерами усаживала сестру на колени, показывая ей самодельную азбуку. Она нарисовала её на нескольких пустых листах, которые привезла с собой из Троста, и эта азбука основывалась на той, по которой девушка училась сама в детстве. К сожалению, старого букваря не осталось по неизвестным ей причинам, и Мириам выходила из положения своими силами.       Они жили на деньги, заработанные отцом с продажи руин их старого дома. Из-за апатичного и «неживого» состояния матери девушка сама распоряжалась расходами и ходила на базар за продуктами. Она попыталась рассчитать сроки, на которые им хватит имеющейся суммы, но не располагала сильно большими обширными знаниями в области финансов. По итогу, денег хватило бы примерно на пять месяцев жизни, если не учитывать переменные расходы, которые предвидеть она была не в силах. Столь быстрое растрачивание вырученных денег омрачало их ближайшее будущее, из-за чего в голове Мириам зародилась нежеланная, но совершенно логичная мысль.       Нужно было возвращаться в ряды солдат.       Мириам числилась двенадцатой в рейтинге успеваемости в училище. Двенадцатое место не далеко стояло от лучшей десятки, потому её вполне могли бы принять как и в специальные отряды Гарнизона, так и в ряды Разведкорпуса. Первый вариант был более привлекателен, потому что за место в отряде специального назначения под руководством кого-то из вышестоящих командиров Гарнизона стоило побороться. Более того, там платили неплохое жалование, которого бы хватило на содержание матери и младшей сестры. По крайней мере, они были бы сыты и одеты, пусть и не располагали бы всеми благами.       Второй вариант выглядел, как план отступления. Стать солдатом Разведкорпуса означало попытку бросить вызов судьбе, рискнув жизнью. Бесспорно, её, как кадета из лучшей двадцатки, заставляли бы выезжать за пределы стен на вылазки. В свете последних событий, приходилось бы и зачищать районы Марии от нашествия титанов после её прорыва. Какова вероятность, что она не погибнет во время первой же вылазки? Правильно, она стремилась к нулю. Девушка считала себя достойным солдатом, но сам факт того, что она им являлась, незамедлительно приближал её к смерти.       В какой-то момент Мириам вспомнила про Кромаха, который сейчас должен был находиться в числе солдат Гарнизона, оказывающих помощь беженцам из Марии. Перспектива встречи с другом её не радовала, тем более, она поклялась во что бы то ни стало не пересекаться с ним во время службы. Если Мириам вернётся сейчас в Гарнизон и попадёт в один с Кромахом отряд — это станет крахом её гордости и убеждений, которые она диктовала ему в последние месяцы учёбы.       Через неделю всё окончательно улеглось. Мириам почтой подала прошение о повторном подписании документов о выборе войск и с «пометкой на полях» указала об уже принятом решении. Она, скрепя сердце, отдала предпочтение Разведкорпусу, не сказав об этом матери. Возможно, эта новость станет новым ударом для Авигаиль, которая, кажется, окончательно надломилась морально. Женщина ходила сама не своя, редко говорила и редко ела. Кажется, со смертью мужа она потеряла часть себя, часть своей жизни. Женщина никогда не любила детей настолько сильно, чтобы уместить в дочерях всю свою любовь и всю себя, что позволило бы ей двигаться ради них дальше. Иов с самого момента их знакомства представлял собой весь её мир, она была отдана ему душой и телом, до самой последней крохи.       В течение следующей недели Мириам пришло письмо с ответом из Троста. Кис Шадис, как бывший главнокомандующий и нынешний инструктор училища, ответственный за выпуск кадетов, отказал Габбе в возможности пройти повторное распределение и настоятельно рекомендовал запихнуть своё желание пойти к разведчикам настолько далеко, насколько она была в силах это сделать. Разумеется, выражено это было в официальной, строгой форме. В реальной жизни он бы не поскупился бранью, щедро вылив бы ведро помоев на Мириам. Уж его-то манеру она знала хорошо ещё с кадетства.       Мириам была и возмущена, и расстроена, но повторное прошение отсылать не стала. Она понимала, что, скорее всего, её второе письмо будет либо сожжено посредством броска в растопленный камин, либо более милосердно выброшено в урну. Девушка своё негодование выместила на ни в чём не повинном дереве, стоящем около их дома, когда отбивала на нём удары. Содранные до кровавых ссадин костяшки и колени неприятно зудели, но Мириам всегда относилась к ранениям серьёзно: девушка почти сразу же промыла их и плотно забинтовала.       Мать, опять же, не обратила никакого внимания. Она тенью бродила по дому, изредка кормя и умывая заметно посветлевшую Мазаль. Уроки со старшей сестрой не прошли даром: ребёнок начал активно осваивать стремительно растущий словарный запас и после своеобразных «уроков» тыкала во всех предметы, которые попадались ей под руку, называя их. То, чего Мазаль не знала, Мириам ей доходчиво разжевывала, применяя самые примитивные объяснения из возможных. В один из таких случаев она невольно засмотрелась на рьяно впитывающую в себя новые знания сестру, которая с крайне забавным лицом пыталась понять, что прочитано в её (Мириам) карманом Танахе. Девушка пообещала себе не учить сестру родному языку, так как хотела, чтобы она оставила всё, что связывало Габбе до этого момента с внешним миром, в прошлом. Мириам отчаянно хотела обезопасить девочку с померкшей матерью, возможно, даже увезти их отсюда за Сину, если такая возможность когда-нибудь появится. Но то были долгосрочные перспективы. — Ты — учитель! Ты учишь, — Мазаль как раз разучивала в один из августовских вечеров профессии посредством элементарного их объяснения от старшей сестры. Девушка выписала несколько базовых социальных ролей, которые помнила с ходу, но исключила из списка всё, что касается военного ремесла. — Да, учу. А ты — ученица. Ты учишься, — Мириам потрепала девочку по голове, поправив спавшую с её крохотного плечика лямку голубенького сарафана. Девушка не придавала большого значения их маленьким диалогам, в основном восполняя пробелы в знаниях об окружающем мире у младшей. В этот же раз, за неимением каких-либо особо важных дел по дому, Габбе уселась рядом с Мазаль, наблюдая за ней и думая о насущном. Мысли об учителе и ученике не покидали её голову ещё долго, хотя тема уже сменилась. — Мазаль, — девочка перевела свои огромные серо-зелёные глаза на сестру. Она смотрела на девушку с абсолютно искренним интересом, совершенно без утайки. — Я — хороший учитель? — Хороший? Хорошо — это когда правильно, — базовые нравственные установки Мириам вложила в голову сестры. — Ты учишь правильно. Значит, ты хороший учитель. — …Да, я думаю, ты права. Ты молодец, — Мириам улыбнулась сестре уголками губ. Она встала с тёплого пола, разогретого жаром затопленной печи, и оставила Мазаль с книжками и её записями около сундука. Мать спала на большой кровати одна. Она часто и много спала, словно бы стараясь убежать от реальности всеми доступными способами.       Мазаль была права в столь простой и доступной истине. Мириам неплохо объясняла и распределяла знания по полочкам в детском сознании. Она умела работать с врученным ей чистым полотном. Но то была почти двухлетняя сестра, а другое дело — дети куда более взрослые. Возможно, лет десяти-двенадцати…       Её рассуждения пришли к крайне логичному выводу: Мириам придумала, как ей вернуться на службу, не конфликтуя с запретом Шадиса. Истина была проста и доступна — ей требовалось всего лишь подать прошение в училище, где она могла бы обточить заложенные в ней педагогические наклонности. Возможность стать инструктором представлялась не такой уж плохой и нереализуемой. В конце концов, кто ей откажет? Персонала в училище категорически не хватало: сам Шадис часто подменял некоторых преподавателей в точных дисциплинах, когда те уходили на больничный или уезжали по делам за Сину. Мириам было всего шестнадцать, но она знала достаточно много и её знания были свежими: девушка буквально с порога училища готова была идти обратно, чтобы учить таких же, как она, неопытных и глупых детей и подростков. По её мнению, это была вполне хорошая возможность набраться опыта и выждать момент под носом у Шадиса для того, чтобы повторить свою попытку и пойти в разведчики.

***

      Двадцать седьмого августа Мириам, заручившись одобрением матери, которая, к слову, несколько ожила, собрала два рюкзака, свой и маленький, погрузив их на лошадь. Обратная дорога в Трост должна была выдаться куда боле долгой, чем в прошлый раз — её «попутчик» в лице копошащейся в седле Мазаль требовал особого ухода и частых остановок в деревнях по пути. Мириам планировала остановится на ночлег два раза — один раз вечером того же дня, когда они покинули Карпент, и один раз днём на второй день, чтобы набрать еды в дорогу и дать им (и их лошади) передохнуть перед последним рывком.       Двадцать девятого августа, успешно осуществив все свои планы на долгую дорогу, Мириам в компании младшей сестры оказалась в окрестностях Троста. Они прибыли в город к семи часам вечера, когда уже солнце намеревалось опуститься за крыши домов. Мириам знала, что персонал училища проживает на территории учебного комплекса, поэтому ей не придётся вылавливать кого-то из преподавателей по отдельности. Девушка оставила разговор с инспекторами на следующее утро и сняла на том же дворе комнату, откуда она выселилась до возвращения домой, отдав предпочтение более ухоженной и богато обставленной комнате. По сути, её «коморка» мало чем отличалась от прежней. В цену теперь лишь входил завтрак и личная ванная комната, которая выглядела так же плохо, как и вся остальная комната. Такие излишки удобств требовались в первую очередь из-за малолетней сестры. Причиной также являлась неуверенность Габбе в том, что они в скором времени займут одну из спален преподавательского корпуса. Нужно было перестраховаться.       Тридцатого августа, в девять часов утра, Мириам с Мазаль направлялись в сторону кадетского училища. Мириам специально для этого причесалась и заплела свои вьющиеся вихры. Она привела в порядок и маленькую Мазаль, у которой волосы были ни чуть не лучше её собственных. Кажется, они вились ещё сильнее, намереваясь принять вид барашковых кудрей. Кое как убранные в косы завитки забавно топорщились на её маленьком лбу.       Мириам на одной из тренировочных площадок увидела каких-то кадетов, возможно, выпускников или второгодок. У них проходила тренировка по сбору оружия, что во время обучения особенно сильно любила сама Габбе. Она собирала и разбирала винтовки с завидной скоростью. Инспектора знатно дивились её таланту в области огнестрельного оружия и также поражались совершенной нелюбви к холодному. Лезвия от приводов всегда казались ей плебейским и «грязным» способом расправы, хотя и сам механизм борьбы с гигантами она находила крайне занятным и прогрессивным.       Девушка обнаружила Киса Шадиса в компании с Томасом Файлером, их преподавателем по истории, около стоек с тренажёрами балансирования, на которых тренировалась сама когда-то. Мужчины тихо что-то обсуждали, держа в руках планшеты с неизвестными ей именами и цифрами, и подход сестёр со спины не услышали. Ситуацию изменила Мазаль, которая крайне наивно и без злобы вскрикнула: — Здравствуйте, два мистера! — инструктора резко обернулись, в первую очередь замечая неловко мнущуюся Мириам. Она крепко держала ладонь сестры в своей руке, ожидая момента, когда они заметят маленькую, рвущуюся быть замеченной, фигуру Мазаль. — Кто будете и что забыли на территории кадетского училища? — грозно пробасил Шадис, совершенно безрадостно сверля сестёр глазами. — Заблудились? — Никак нет, сэр. Кадет Габбе, сэр, ранее фамилию в документации не указавшая. Известна как Мириам Карпен из-за специфики работы моего отца. Под этим же прозвищем числилась в училище до роспуска сто второго выпуска южного подразделения, — во время своей речи девушка отпустила руку сестры, положив руку в кулаке на сердце, обозначив тем самым свою принадлежность к войскам. Она с волнением в душе наблюдала, как надбровная дуга инструктора сначала расслабилась, а затем покрылась морщинами, скрывая собой блестящие в ярости глаза Шадиса. — Кажется, моё письмо должно было заставить твою, Карпен, неугомонную задницу остаться в своём гадюшнике на севере! Ты осмелилась явиться сюда после того, как позорно сбежала с церемонии распределения, поджав свой облезлый хвост, — Мириам тяжело вздохнула, ощущая прилетевшую ей на щёку каплю слюны яростно отчитывающего её инструктора. Ей брезгливо захотелось стереть чужую слюну с щеки, но нужно было проявить стойкость и непреклонность, иначе он по-настоящему вышвырнет её за шкирку за пределы училища, а потом накажет солдатам не пускать её на территорию комплекса. — Так какую цель ты преследуешь, раз смеешь светить передо мной своей наглой рожей?! — Я хочу работать инструктором, сэр. Вы закрыли мне путь в Разведкорпус, а в Гарнизон я не хочу идти целенаправленно. Я жалею, что сбежала с распределения, но на то были свои мотивы, господин инструктор, сэр.  — Мотивы в виде сраного спиногрыза? Ты когда вообще успела, Карпен?! — Шадис скрестил руки за спиной, смотря сверху вниз за Мазаль. Девочка спряталась за спиной сестры, которая всё ещё не отняла руку от сердца. Девушка на секунду округлила глаза, осознав, что она выглядит с Мазаль под руку не так, как оно есть на самом деле, но попыталась сохранить бесстрастность в лице. — Это моя младшая сестра, сэр. Не знаю, что вы подумали, но мне просто требовалось вернуться домой за девочкой. Но это не меняет сути! — Мириам глубоко вздохнула, приготавливаясь к моральному давлению. Стоящий рядом с ними и молчавший всё время Файлер усмехнулся, кладя руку на плечо Шадиса. — Успокойся, Кис. Девочка из кожи вон лезет, стараясь сохранять перед тобой спокойствие. По глазам вижу, ты добился нужного эффекта, — мужчина подошёл к Мириам, осматривая её. Вбитая за три года обучения у Шадиса солдатская выправка никуда не делась за тот неполный месяц, пока девушка отсутствовала в Тросте. Мириам всё ещё была кадетом, готовым отдать своё сердце за службу Королю и Стенам. — Так, хочешь работать в училище, Габбе? Я правильно назвал твою фамилию? — Да, сэр. Я желаю пройти инструктаж за любые предоставленные мне сроки и готова сразу же приступить к любой работе. — Звучит заманчиво, Кис. Не находишь? — мужчина что-то прокряхтел. Кажется, он отборно выругался, не понимая, к чему клонит Файлер. — У нас всегда не хватает рабочих рук… А детишек учить-то кому-то нужно. — У Карпен ещё у самой молоко на губах не обсохло! Буду я ещё брать в учительский состав соплячек с улицы. — Если мне не изменяет память, кадет Габбе числилась в лучшей двадцатке её выпуска. Ей до десятки не хватило лишь два положения в рейтинге. Да и в моей дисциплине она отличилась, я ни разу за все три года её не отчитал за неуспеваемость, — Шадис готов был давиться своим недовольством и несогласием, но всё-таки промолчал, признав правоту молодого коллеги. — Я вполне могу составить ей рекомендательное письмо к Дювалье с просьбой в принятии на должность инструктора в наше подразделение, если ты сам не в силах. — …Пускай творит, что хочет. Пиши письмо этому буржую, я ни слова в пользу девчонки не выскажу. Чёрти что творится, берут сраных малолеток на должность учителей таких же сраных малолеток. Хрен его знает, что из кадетов в итоге вырастет, — Шадис ещё немного побухтел, но всё-таки смирился с просьбой Мириам. Девушка с облегчением выдохнула, когда он скрылся за поворотом, и с благодарностью посмотрела на Файлера. — Мне придётся изрядно похлопотать, чтобы тебя взяли к нам. Не радуйся раньше времени, Мириам, — мужчина снял очки и потёр переносицу большим и указательным пальцами. — Но будь спокойна: место мы для тебя точно найдём. Не знаю, из-за чего так взъелся Кис и почему он отказал тебе в прошении, но я с ним частично солидарен. Нечего тебе делать в рядах разведчиков. Живее будешь. — Спасибо, сэр. Я обещаю, если меня примут — я и сестра не доставим проблем. Она будет тише воды и ниже травы, да, Мазаль? — девочка радостно закивала головой, хотя и не понимала, из-за чего весь сыр-бор. — Ещё раз спасибо Вам. — Не благодари, я ещё ничего не успел сделать. Потом раскланяешься, — мужчина вновь нацепил очки, поправив цепочку на них. — Думаю, тебе придётся пройти полугодовой инструктаж вкупе с испытательным сроком. Раньше, чем после праздника Смены года, о постоянной работе в числе инструкторов не мечтай. Тебе придётся хорошенько выложиться, чтобы Шадис привык к тебе в уч.составе. — Приложу все усилия, сэр. Мне очень важна эта должность.       Первого сентября восемьсот сорок пятого года Мириам и Мазаль Габбе перебрались в инспекторский корпус южного кадетского подразделения стены Роза. Мириам появилась в списках преподавательского состава с жёлтой пометкой: «Мириам Габбе. Практикант, находится на испытательном сроке на место инструктора»