Другие

      1)«А что ты ждал? Что реальность подстроится под твоё воображение? Реальность, включающая в себя миллиарды живых существ, природных явлений, неодушевлённых предметов и хрен знает сколько возможных комбинаций событий! Под тебя. Одного. Что ты куришь?» (Илья Черненцов — «Нечто»)       2)Потолок и четыре стены.       Для чего тебе знать моё имя?       Кем бы ни был я или ты,       Завтра мы уже будем другими… (The Matrixx — «Завтра»)

***

      Сумасшедшие крики фанатов, шум аплодисментов, бесполезные и глупые букеты цветов, поклон, попытки изобразить на лицах удовлетворение от происходящего… Всё словно в тумане. Наверное, это проявлялось желание абстрагироваться, не быть сейчас здесь, отчаянно делая вид, что совершенно счастлив. «Наконец-то закончилось, » — проскочила одна мысль одновременно в двух головах, когда ноги уносили уставшие тела с проклятой сцены.       Братья предпочитали не контактировать друг с другом после окончания последнего ностальгического концерта. Причин много: объединяющее их качество под названием «гордость», взаимные и, конечно, неозвученные обиды… Можно назвать ещё что-нибудь, но в этом нет необходимости. Главное, Самойловы сохраняли холодное молчание, когда могли поговорить наедине. Когда могли хотя бы попробовать решить проблемы во взаимоотношениях!       Однако мысли о возможности урегулирования конфликтов ни у кого не возникало. Имелись лишь вопросы и многочисленные претензии друг к другу. Может, и хорошо, что им не суждено быть произнесёнными вслух.       — И зачем? — Глеб не выдержал и всё же заговорил. Правда, так тихо, будто обращался лишь сам к себе. Но Вадим услышал.       — О чём ты? — равнодушно поинтересовался он, открывая бутылку воды и выпивая больше половины залпом. Самойлов-младший последовал примеру брата.       — Зачем эти чёртовы концерты… Тебе вот самому не мерзко заниматься некрофилией: насиловать труп жалкой, бедной «Агаты Кристи»? — Попытка пробудить совесть заставила старшего только усмехнуться.       — Ты чего хочешь-то, Глеб Рудольфович? Чтобы я копаться в себе начал? Чтобы ты себя святым и невинным почувствовал? Я-то тварь знатная… Но ты ведь сам принял моё предложение, согласившись устроить эти два ностальгических концерта. Значит, тебе «некрофилия» тоже по кайфу? Хотя, думаю, больше гонорар интересует. Впрочем, я тебя понимаю: у самого такая же ситуация. — Вадим оголил торс, устав от невыносимой жары. Брат невольно засмотрелся на взмокшее от пота тело, — родное и столько лет желанное — поймав себя на мысли о том, что был бы вполне непротив отдаться прямо здесь и сейчас. В самый последний раз. Чтобы навсегда отпустить всё связанное с «Агатой».       — Пялишься? — устало съязвил Самойлов-старший. Глеб пожал плечами, холодно ответив:       — Это произошло автоматически. — Вадим не произнёс ни слова, но зато сократил расстояние, подойдя к мужчине. Он тоже желал его и думал о прощальной близости, хотя не ждал получения слишком большого удовольствия…

***

      Медленно и лениво младший из Самойловых плёлся домой. Настроение музыканта никаким красивым, поэтичным словом не опишешь, ибо ни одно из них не сможет передать его эмоциональное состояние с максимальной точностью. Зато словосочетание «полное дерьмище» с задачей справляется прекрасно.       Делая большие, жадные глотки из бутылки в четверть литра, Глеб пытался облегчить свои страдания «живой водой». Только в ней он видел спасение, когда сам себя вновь доводил до мысли, как жизнь не мила, как мало в мире справедливости и хороших людей. Мужчина даже не особенно заметил момента, в который «доигрался». Додумался, если быть точнее, и начал пропивать вместе с периодически приходящим депрессивным настроением свою собственную жизнь.       — Зачем? — опять задавался этим назойливым вопросом Самойлов, без стеснения разговаривая с самим собой довольно громко. — Вот нахуя?! Нахуя я подписался на всё это дерьмо с концертами, с возобновлением общения с братом! Нормально жил же, бля… Скромно, но гордо! — Люди смотрели на пьяного прохожего осуждающе, однако тому было абсолютно плевать. Даже на факт, что кто-то мог узнать экс-участника «Агаты Кристи» и распространить информацию, способную повлиять на его репутацию явно не лучшим образом.

***

      — Опять пьяный? — Таня встретила Глеба вопросом, который был скорее риторическим. Девушка прекрасно понимала: он не сможет сдержаться, ведь нашёл отличный повод пожалеть самого себя. — Ладно, проходи давай. Жрать собираешься?       — Не-а.       — Ну и дурак. — Ларионова махнула рукой и отправилась в гостиную: дорисовывать картину. Самойлов зачем-то отправился за сожительницей.       В центре комнаты стоял мольберт, вокруг которого небрежно были разбросаны кисточки и краски. Кое-где мужчина обнаружил пятна, но, впрочем, ему на это всё равно. Таня сама их прекрасно удалит, когда станет убираться.       — Чё рисуешь? — спросил Глеб. Скорее, для галочки, не из-за истинного интереса.       — Картину, — резко бросила Ларионова, вновь принявшись за её создание. Самойлов поджал губы и нахмурил брови, скривив слегка забавную (но противную для Тани) рожицу.       — Логично. — И всё-таки музыкант решил взглянуть на холст. Нашёл даже для себя кое-что действительно любопытное, странное. Девушка рисовала молодого Вадима с длинными кудрявыми волосами, мужчину, похожего на заросшего щетиной Радченко с более короткой стрижкой, и светлого голубоглазого мальчика лет пяти — кудрявого, как и два других персонажа. Чем-то последний напомнил Глебу самого себя… — Эт кого ты рисуешь? — решил уточнить он. Таня едва заметно усмехнулась.       — Ты бы над душой-то не стоял. Я твой перегар долго вдыхать не намерена. Иди отсыпайся. — Самойлову стало резко опять на всё наплевать, и он, беразлично пожав плечами, отправился в спальню.       Довольно быстро Глеб оказался погружён в сон, крепкий и глубокий. Через некоторое время в комнату зашла Ларионова, чтобы как раз в том убедиться. «Спит словно убитый, » — тихо сказала она сама себе, вернувшись к необычной картине. Кисточкой художница зачерпнула красного цвета и провела краской по холсту. Герои картины оказались внутри круга. Губы Тани что-то прошептали, и девушка полностью закончила работу. Немедленно начала убирать образовавшийся творческий беспорядок, чтобы вся квартира вновь выглядела опрятно.

***

      Самойлов-младший очнулся. Очнулся на холодном полу пустой комнаты, окрашенной в унылый серый цвет.       — Где я? — пронеслось в голове, тяжёлой и дико болящей из-за принятого вчера алкоголя. Вдруг перед мужчиной появилась Таня. Как по щелчку пальцев возник этот хорошо знакомый силуэт. На лице — противная насмешливая улыбка. —…Это сон, да? — Глеб стал агрессивно бить себя по щекам, пытаясь поторопить пробуждение, а Ларионова смотрела и лишь смеялась. Ни капли не сдерживала себя. «В тебя дьявол вселился?» — Ясно… — Музыкант с горечью принял тот факт, что происходящее с ним сейчас похоже на реальность. Странную реальность. Или, может, всё-таки совершенную, очень реалистичную иллюзию? «Глюки, однозначно». — А. Это шизофрения, я понял. — Самойлов схватился за голову, понимая, до чего допился.       — Да-да, Глеб, «белочка» * к тебе прискакала. Поздравляю. — Таня, наконец, прекратила смеяться. — Ох, шутки шутками, но объяснить ситуацию тебе немного надо. — Ларионова прочитала страх и растерянность в глазах мужчины. — Вижу, ты напряжён. Однако спешу успокоить: всё это не выдумка, не шизофрения, а твоя реальность. Я — настоящая Таня, ты — настоящий ты. А где мы находимся, кстати, неважно. Это не должно тебя интересовать. — Глеб ничего не смог ответить и только поднял бровь, находясь в полном непонимании. — Ты растерян, что вполне логично. Но поверь: тебе не стоит сильно переживать. Всё сейчас происходит не просто так… — Девушка подошла поближе к Самойлову, села рядом с ним на пол. — Давай поговорим. Ты ведь никогда не хотел открыться мне, сообщить о чём-то важном, очень волнующем. Совершенно зря не доверял мне… А вдруг я могу помочь? — Глеб аж рот открыл от удивления.       — Ты серьёзно, блять? Я нахожусь непонятно где и непонятно почему! Ты мне ситуацию объяснить отказываешься! И хочешь, чтобы я тобой просто поговорил?! Что за чертовщина?! — Музыкант сделал глубокий вдох-выдох, нашёл в себе силы более-менее успокоиться. — Господи, то ли я с ума схожу, то ли этот грёбанный мир, что вокруг меня…       — И всё тебя в нём так раздражает, верно? — Таня положила свою руку на руку Самойлова. Это был успокаивающий жест, выражающий желание поддержать. Он вроде даже сработал, и Глеб разговорился.       — Да. Да, меня всё, чёрт побери, раздражает! Что ни происходит! Где моё удовлетворение от жизни… — Мужчина ненадолго замолчал. — Я возненавидел всё и всех, даже себя самого. Я ненавижу свою работу, хотя возможность творить — святое для меня! Чтобы получить бабло для нормального проживания я вынужден соглашаться на самое отвратительное: использовать нагло то, что мертво, что должно быть отпущено, но не забыто, не лишено уважительного отношения! Эти ностальгические концерты… Я их ненавижу, ведь я вновь вынужден был плотно общаться со своим братом, которого тоже, блять, ненавижу! Он высасывал из меня энергию, убивал меня изнутри своим желанием быть во всём лучше, быть во всём лидером! За что, за что мне такой брат, скажи, Господь?! Или, может, зря я родился… Родился такой: слабый, странный шизофреник, которому ничего, кроме написания песен, нормально не даётся?! Я не знаю. Может, уж вовсе мне не жить… — Самойлов затих, выплеснув весь негатив, сидевший внутри него. Этого Ларионова и добивалась.       — Хочешь сказать, абсолютно всё и все на тебя давят?       — Да. Без исключения, чёрт побери! — Таня медленно покивала головой, о чём-то раздумывая.       — Что же, Глеб Рудольфович Самойлов… — Девушка встала с пола и начала расхаживать по маленькой комнате, медленно произнося один за другим вопросы, не требующие ответа. — Не хочешь, чтобы Вадим был тебе братом? Не хочешь быть тем, кем являешься? Не устраивает твоя реальность? — Ларионова резко повернулась к Глебу. Начала говорить тише, привлекая ещё больше внимание к своим словам, пронзительно смотря в глаза. — Так получи другую, несчастный мальчик сорока пяти лет! Проживи жизнь по-новому, по-иному, где всё другое и все другие…       —…Чего?! Тань, ты чё несёшь вообще… — Мужчина был в состоянии шока и совсем запутался в собственных мыслях, догадках.       — Ах, да можешь и не вникать в смысл слов! По щелчку пальцев ты вычеркнешь из памяти наш разговор. Раз и навсегда. — После этой фразы щелчок раздался, и Ларионова растворилась в воздухе.       …Глеб исчез тоже…