В звенящей темноте

В темноте звенящей можно обжечься нелепо, Распасться на сотню искр простых. Тот, кто тебе нужен однажды окажется тенью, И не построит с тобой восхитительный мир. Мы вместе с тобой обойдём пол планеты, Продумаем мы варианты исхода, И если сегодня говорить бесполезно, Я попробую завтра, минуя невзгоды.

⚫

Настоящее время.

       В этой комнате мне чертовски тесно и неуютно. Воздух будто спёртый, а над головой жужжит муха. Я пытаюсь её поймать, но хватаю пальцами воздух, разрезая его на равные невидимые отрезки. Пятый год пошёл, как произошло главное событие в моей жизни, которое не улетучится из моего сознания никогда. Оно врастёт в меня, словно корни древа в плодородную рыхлую почву, оставив там свои посевы, засыпая микротравмы души густым чернозёмом.        Я привстаю на кровати, нащупывая кулер с водой, поставленный рядом с постелью для облегчения его ночных похождений. Он сейчас спит и, возможно, видит сны, но какие я никогда не узнаю, ведь он не расскажет их мне. Крайнее время он молчит, ну как крайнее… Последние пять лет так точно. Я прибегаю к различным попыткам провести диалог, задабриваю его различными вкусностями, включаю ему любимую музыку, да я делаю всё! Всё, что могу. Я не отступаю от своих попыток поговорить с ним больше двух секунд в сутки, когда он просит подать ему ложку за обеденным столом или помочь встать в ванну, дабы не поскользнуться.        В доме им изучен каждый уголок и ориентируется он свободно, пусть иногда спросонья и умудряется вписаться в дверной косяк, если встаёт в туалет ночью, а я в это время сплю. Он у меня большой молодец. Мой брат — молодец. И он слеп.

⚫

5 лет назад.

       Вокруг меня лежит куча записей, тетрадей и блокнотов, они сложены неровными стопками, определяющими мою учебную загруженность. Я упорно учусь на пятом курсе университета, дополнительно хожу на медицинские курсы, и сессия даёт о себе знать в полном объеме. Особенно, когда ты хочешь стать медиком, а твоя будущая профессия — врач офтальмолог. Синяки под моими глазами благополучно выдвинули право собственности на мои веки и успешно там поживают. Юнги сказал, что я похож на милую панду с АлиЭкспресс. Мне бы впору на него обидеться, но я и правда не тяну на пухлого милого медвежонка с чёрно-белой шёрсткой, а скорее на побитую собаку, грызущую свою кость тихонько в уголке.       Сегодня папа обозначил нам с Юнги некие границы и причислил ряд обязанностей, от которых мы просто не можем отказаться. Если честно, то я собирался, но завидев реакцию брата и его слезящиеся глаза — я передумал. Например в четверг, я отвечаю за кухню и покупку продуктов, а Юнги за стирку и уборку. Я не люблю готовить, повар из меня такой же, как из Юнги прачка, потому мы решаем делать всё вместе, деля все дела ровно пополам. Мои отношения с братом заслуживают отдельной графы в разделе: «Самое любимое». К этому разделу ещё я отношу своих родителей, пусть у меня нет биологической матери, но зато есть эта женщина — мама Юнги, а, значит, она одна из лучших людей в моей жизни.        Наша, с Юнги, комната небольшая, но уютная. С самого детства мы ютимся на небольшом диванчике, касаясь друг друга частями тела. Достаточно сложно в пубертатный период сдерживать свои гнетущие порывы не прикоснуться к сахарной коже сводного брата, но каждую ночь я держусь, как от огня бегу и стелю себе импровизированное спальное место на полу, крутя варианты ответов в голове, что мне сказать Юнги, если он вдруг спросит почему я ушёл. Но он не спросил ни разу. Как я и говорил, взаимопонимание у нас на сотом уровне.        Вот и этот день не отличается ничем от любого другого, если не брать в учёт то, что родители уезжают к друзьям на годовщину свадьбы, а мы с Юнги остаёмся одни. — Юнги, ты остаёшься за старшего, — наставляет отец, помогая маме сунуть руку в рукав флисового пальто. — Я справлюсь, присмотрю за Чимином, — соглашается Юнги, кивая, покосившись на меня.       Смотрит он не зря, ведь с уходом родителей наши отношения принимают иной смысл, совсем не братский и не дружеский. Мне кажется, что Юнги этого опасается, но всё равно поддаётся, хоть я и не особо настаиваю на нашей близости. Мы хотим этого оба. — Девочек не приводить, вечеринки не устраивать, — отец поднимает вверх указательный палец, и рассмеявшись, целует сперва Юнги в щёку, а потом меня. Мама повторяет те же самые жесты в наш адрес, и они покидают дом.       Для того, чтобы никогда в него не вернуться.        В первом часу ночи раздаётся звонок в дверь, я ворочаюсь в объятиях брата, бегло оглядывая пространство вокруг, а когда мозг даёт команду проснуться, то бегу открывать. За дверью стоят полицейские, разглядывающие меня сонного и растрёпанного. Их лица преисполнены скорбью и какой-то… Болью? Может быть, но в этот момент мой мир рушится, а Юнги, спустившийся вниз, начинает паниковать ещё до истолкования печальных известий.        Родителей не стало. Они попали в автокатастрофу по пути домой, столкнувшись с фурой, перевозившей пиломатериалы. Мгновенная смерть на месте не дала и шанса на излечение и жалкие попытки выкарабкаться из цепких лап смерти. Хоронили мы их вместе, стоя на кладбище, оплакивая прошлую жизнь и горячо любимых людей.        С тех пор я не узнавал Юнги, он замкнулся в себе и очерствел по отношению ко мне. Что бы я не делал и как бы не пытался наладить с ним контакт, он не давался и уходил в спальню родителей, полностью игнорируя меня. Мне приходилось совмещать учёбу в медицинском с работой уборщиком в школе, а Юнги кое-как пытался писать книги, чем раньше занимался регулярно и с невероятным успехом. Денег катастрофически не хватало, пищу покупали на заработанные гроши, а вещи носили месяцами, подштопывая и застирывая. Моей учёбе не было ни конца ни края, а Юнги свою забросил, положившись на случай и свой талант. Я ему твердил, что зря он это делает, пусть образование будет, это ведь очень важно в нашей жизни, но он не слушал, отмахивался и отбрыкивался от меня, как от прокажённого. Его можно было понять. А меня понимать было больше некому.        В один из дней произошло чудо. Юнги подошёл ко мне и шепнул на ухо, что сильно в меня влюблён лет с четырёх, ну, а я ответил ему горькой взаимностью. Ведь то, что я испытывал и до сих пор испытываю к нему — может приравняться к вечности, а само моё состояние можно прописать в моей медицинской карте, как пожизненное заболевание. Я его обнял и крепко прижал к себе, вовлекая в непродолжительный поцелуй, переходящий в невинный петтинг. То, как он гладил мои волосы, пока мои руки были заняты исследованием его тела, то каким пристальным взглядом он смотрел мне в глаза, убаюкивая меня перед сном и то, как он целовал мои губы, накрывая своими сухими, горячими и потрескавшимися, не шло ни в какое сравнение с тем, что я представлял ранее. Было бы несправедливо сказать, что я не любил его всю жизнь. Я любил его даже больше, чем живу и существую в этой Вселенной. Я люблю его от бесконечности до бесконечности. Я люблю его так, как любят матери своих новорожденных детей и как никто никогда не сможет себе позволить. Я просто люблю его.        Наше детство процветало и радовало красками. У нас было всё, что мы могли пожелать, ведь родители зарабатывали очень хорошо, позволяя покупать, что было угодно нашим маленьким душам. Так продолжалось всю мою сознательную жизнь, а то, что мы спали на диване было только нашей индивидуальной прихотью, потому что Юнги с детства боялся темноты и не мог засыпать один. Я чесал ему голову и перебирал пряди слегка жестковатых волос, подвывая в такт ветру за окном его любимые песни. В некоторые разы на меня накатывало вдохновение и я импровизировал, сочиняя небольшие стихотворения. Юнги был в восторге и тогда быстро засыпал с улыбкой на губах. Такие моменты я обожал больше всего.        Плохие времена пришли одновременно с тем, как Юнги диагностировали затяжную депрессию. Я подозревал, что с ним что-то не то, но он по-прежнему не давал залезть к себе в голову и покопаться в ней, а сам он разговаривал неохотно, но продолжал спать со мной в одной постели. До секса дело, естественно, не доходило. Я просто засыпал, откидывая голову на подушку после напряжённого учебно-рабочего дня и храпел на всю комнату, а вот он… Он не спал, мог ночами лежать и смотреть в потолок, постепенно доводя себя до болезненных стенаний и разочарования, утирая слёзы наволочкой. Я просыпался раза по три за ночь, успокаивал его, прижимая к себе, и только тогда он засыпал в моих объятиях, что-то несвязно бурча. Наутро же всё повторялось и так по кругу. Типичный день сурка, я от этого очень уставал, но виду своего не показывал. Я ведь его люблю.

⚫

Настоящее время.

       Мучаясь от сегодняшней бессонницы, и выйдя на кухню, я потираю ушибленный накануне бок рукой, внизу живота очень тянет, и я понимаю, что наша спонтанная драка с Юнги даёт о себе знать. Вероятно, что у меня отбита печень или почки, ну или что-то вроде того, Бог его знает. В конце концов, я глазной врач, а не тот, кто занимается лечением внутренних органов. И не быть мне врачом в принципе, если я не смог помочь самому дорогому человеку в своей жизни.        В холодильнике я нахожу вчерашние пулькоги, яблоко и жухлый апельсин. Странный набор продуктов, но когда в желудке воет кит — сойдёт и это. Усаживаясь за стол, подворачивая одну ногу под себя, а вторую укладываю на стул, стоящий под столом. В новостных лентах социальных сетей пишут всякую дрянь, а мои глаза пробегаются по каждой быстрой вспышкой, понимая, что здесь я точно не найду для себя ничего нового и полезного. Стоит мне лишь притронуться к еде, как я слышу недовольное урчание и шорканье. Юнги ходит неслышно, медленно скользя ногами по ледяному полу, его широкие домашние штаны путаются внизу, но он привыкший и старается переступать через ткань, нащупывая одной рукой стену, по которой и идёт до кухни. — Ты чего проснулся? — уточняю я, глотая комок в горле.        В ответ молчание и пустой взгляд, устремлённый в мою сторону. Его лицо выражает ровным счётом ничего, абсолютная пустота. Мне от его присутствия становится тепло, а ему, видимо, холодно, так как он кутается в свою пижамную рубашку, натягивая края рукавов на запястья. — Кушать будешь? — я продолжаю свой монолог, выдвигая ногой стул, на котором она лежала. — Присаживайся. Чуть левее.        Юнги садится и молчит, лишь руки укладывает на столе, словно ученик примерный в школе. Я пододвигаю к нему пулькоги, вкладывая в его руку свои палочки. — Тарелка левее твоей руки буквально на два сантиметра. Приятного аппетита, — я с теплотой наблюдаю за тем, как он кушает. Меня греет та мысль, что он буквально впервые самостоятельно подошёл ко мне сам и «попросил» покормить его. — На десерт яблоко и апельсин. Доешь мясо — получишь фрукты.        Честное слово, я нянчусь с ним как с дитём малым, но я привык и иногда меня это забавляет. Детей у меня быть не может, зато есть большой взрослый ребёнок, который в течении пяти лет мне сказал от силы два слова. Я и не претендую на благодарности, я делаю то, что должен. Я хочу этим заниматься, я хочу вселять в него надежду, я хочу, чтобы он чувствовал себя нужным и, конечно, я считаю, что иногда можно меня наградить хотя бы сухим чмоком, но довольствуюсь хотя бы тем, что мы не спим порознь, как это было в первое время. Мне тяжело, но ему ещё тяжелее. — Я пойду схожу в душ, освежусь, а ты кушай. Вернусь через пять минут, как раз успеешь, — наказываю я, удаляясь в ванную комнату, где меня ждёт безудержный град слёз, острое лезвие от одноразового станка и стерильный бинт. Он об этом не узнает.        Я не хочу казаться жалким в его глазах, мне это не льстит. Он не должен знать того, что я полосую свои руки и ноги от того, что не могу держать в себе все свои мысли и чувства. Я — живой человек, которому хочется зарыться в волосы любви своей жизни и топить своё влечение только в нём. Может быть, я дурак, но никакие третьи лица меня не интересуют. Я задумывался о многом за эти годы. Мне однажды пришёл в голову вариант сдать Юнги в интернат для инвалидов и начать жизнь с чистого листа. Я тогда был дико зол на самого себя, просто невероятно разгневан, что от этих поганых мыслей меня вырвало на собственную грудь и живот. Юнги в тот момент сидел в кресле, слушая аудиокнигу «Код Да Винчи», где главный герой разгадывал головокружительные головоломки, а я как самая последняя мышь раздумывал над избавлением от него. Мне стыдно до сих пор, я признаю это. Его слепота по прогнозам всех гениев медицины, в том числе меня, получившим образование в этой области, заключается в том, что излечиться невозможно, но с этим можно жить. Последней его фразой перед затяжным пятилетним молчанием была фраза: «Ну да, тебе легко говорить, не ты же ослеп и не имеешь возможности увидеть своего любимого человека. Никогда, Чимин, никогда. Подумай об этом, родной». Тогда я не придал значения его словам, он всегда был очень упрям, словно козёл, а я не пёр напропалую, а лишь мягко и утончённо с ним беседовал.        Драка случилась по моей вине. Конечно, как всегда по моей. Я в очередной раз не сдержался. В тот злополучный вечер я вернулся с работы и застал его за сожжением семейных фотографий из альбома. Я не представляю, где он достал спички, как он умудрился поджечь бумагу, но мысль о пожаре и нашей смерти меня пронзила острейшей стрелой, и я, не раздумывая, кинулся тушить это дело, пока огонь не разросся, а его со всей силы ударил в скулу. Он помычал, подержался за щёку и накинулся на меня в ответ, колошматя куда попало, ведь сослепу места для битья он не выбирал. Боль — последнее, о чём я думал в тот момент, ведь с этой прекрасной дамой я сросся всеми конечности, а мои предплечья, живот и бёдра уже были исполосованы зажившими и не очень рубцами. Он сумел остановиться только тогда, когда я замер и почти не дышал, боясь того, чтобы он не сорвался на себе. Я очень надеюсь, что он выплеснул всю обиду на мне в тот день. Ему было спокойнее.        Я набираю в ванную едва тёплую воду, сыпя морскую соль с ароматом пихты. Поверьте, аромат дурацкой соли это далеко не самое главное. Мне стало нравиться причинять себе боль, оставляя рваные раны на коже, которая до сего момента была объективно красивой и без изъянов. Если бы Юнги только знал, если бы он хоть раз за эти годы прикоснулся ко мне, обвёл мои шрамы пальцами. Я — эгоист. Мне и доли той боли не испытать, что чувствует он, но я продолжаю жалеть себя и думать, что, причинив себе боль физическую, я заглушу моральную. Если бы только это было правдой. Вся моя настоящая жизнь построена на лжи и присыпана битым стеклом, как сахарной пудрой.        Рука уже так не дрожит, а ноги крепко сомкнуты. Это двадцать третий порез на коленной чашечке. Там, где кости — всегда больнее. Я веду лезвием по своей изуродованной коже, а она как масло расходится под напором острия. Опускаю исполосованную ногу в солёную воду, шипя от боли и неприятных ощущений, но мысли на мгновенье меня отпускают.        Не успев сделать следующий надрез, я слышу неловкое копошение и скрип открывающейся двери. Я рефлекторно прячу лезвие под воду, хоть и понимаю, что он не увидит. Юнги опирается на стену и неуверенно перебирает ногами, всё ещё боясь через что-то споткнуться. — Ты доел? — спрашиваю я, стараясь подавить волнительные колебания в голосе.        Молчит, но неловкий кивок оправдывает его. — Справь нужду, а потом можно снова лечь спать. Мне завтра предстоит сложный рабочий день, а у тебя завтра тоже много дел, наверняка, — пытаюсь я разрядить обстановку, пока Юнги пускает струю, попадающую точно в цель. — Ты большой молодец, любимый.        Неуверенный хмык Юнги — подтверждение того, что он удивлён. Я около трёх лет не обращался к нему ласково и не говорил подобных вещей, что никогда не будет мне оправданием. Но я устал, также как устают матери, ухаживая за детьми. Тем не менее он мне не отвечает, выходя также наощупь из ванной.       Мне становится снова чертовски грустно, но резать себя больше не хочется. Единственное, чего я сейчас хочу — поцеловать. Впервые за эти годы коснуться его губ, а если не даст губы, то поцелую туда, куда достану, пусть брыкается и бьёт меня. Я заслужил такой участи, а он нет. В моей тугой голове сейчас одни сожаления, что мы столько лет играем в молчанку, и я, дурак, столько лет избегаю с ним близости. Я хочу помнить всё, что нас связывало раньше, и я буду помнить те дни, когда мы были по-настоящему счастливы.

⚫

5 лет назад.

— Боже, Чимин, пожалуйста сделай так ещё раз, — Юнги стонет, упираясь лбом в запотевшее зеркало, а я загнанно дышу ему в затылок, плотно прижимая его тело к стиральной машинке. — Ещё чуть-чуть и я кончу, любимый. Начни насаживаться сам, — я всегда честно говорю о том, что чувствую, зная, что его это чертовски заводит.       Родители уехали, у нас полная свобода действий. Я смотрю на него как на испугавшегося щенка, а он лишь хлопает глазками и делает вид, будто не понимает чего я сейчас хочу. Чего хотим мы оба. Очень хотим. Наш секс всегда восхитителен, всегда взаимен и очень горяч. Сейчас я беру его раком, в ванной на стиральной машинке, что под воздействием двух тел изрядно поскрипывает, а зеркало порядком запотело от играющего градуса в помещении. Сегодня был мой день заниматься стиркой, а Юнги просто пришёл мне помочь. Помог. Нам обоим понравилась эта взаимная помощь. К слову, ужин и обед готовили мы также: резко, со стонами и вдвоём.        Я смотрю на себя в зеркало и замечаю, что на моих скулах играют желваки от напряжения, а его влажная чёлка липнет ко лбу, что создаёт взрывоопасную картину. Юнги создан для любви, для нежности и для страсти. Я хочу дать ему всё, что он пожелает. И я дам. Я сдержу своё слово.        Он выстанывает что-то непонятное, пока мой член скользит по простате, заставляя его спину выгнуться по-кошачьи. Несильный шлепок по ягодице приводит его ненадолго в чувство, а я ощущаю, как мои яйца бьются об его. Мне нравится чувство единения с Юнги, я люблю ощущать себя его частью. Я набираю быстрый темп, вцепившись руками в его бока до белых отметин, оставляя следы от отросших ногтей, что быстро и беспрепятственно сойдут в этот же час. Я кончаю с гортанным хрипом прямо в него, искренне жалея, что он не может родить мне ребёнка, пока моя сперма вытекает из растраханного ануса. Я хочу сорваться и слизать её с моих любимых молочных бёдер, но в последний момент он разворачивается и целует меня так, словно это наш последний поцелуй. С диким рвением и отчаянием; с грустью и надрывом; с бессилием и страстью; с любовью и безумием. Я поддаюсь на его ухищрения, подсаживая его на стиральную машинку, что буквально ещё не отдохнула от предыдущего захода, и стараюсь вновь привести его член в возбуждённое состояние, двигая по нему ладонью с нужной амплитудой. Его тело мне безукоризненно подчиняется, а я подчиняюсь ему, и псом верным к его ногам стелиться готов, если он скажет мне опять: «Ко мне».       Плохо ли любить своего сводного брата? Нет. Грех ли это? Нет. Обречены ли наши отношения? Нет. У нас с ним нет никаких запретов на то, чтобы любить друг друга и отдаваться полностью.       Именно в этот день наших родителей не стало. Отсчёт нашего горя только начался.        В один из дней, на сороковой день после похорон родителей, Юнги напился, сильно напился, что ноги не несли его домой, а он буквально сам вставлял себе палки в колёса, глотая всё больше алкоголя на ходу и падал на заледеневший асфальт. Тогда он и встретил вершителей своей судьбы: маргиналов, лишивших его одного из главных органов чувств — зрения. Казалось бы, чего стоит кошелёк с тысячью вон, часы на руке и мобильный телефон? Ему удалось спасти жизнь, но он остался на всю жизнь инвалидом. Инвалидом, который не ограничен в своих возможностях; инвалидом, который может бороться за свою жизнь; инвалидом, который заслуживает того, чтобы я всегда был с ним рядом.       Первое время нам было очень тяжело. Юнги редко разговаривал, постоянно просил оставить его в одиночестве и редко отвечал на мои ласки. Я его, конечно, понимал, но не мог поверить, что такой врач как я не может помочь своему любимому человеку. Через мои связи мы договорились на консенсус со светилами офтальмологии, но это не дало результата. Зрение восстановлению не подлежит. Ему предоставили путёвку в санаторий для инвалидов, где специально обученные сотрудники учили слепых приспосабливаться в обществе, вести полноценный образ жизни и даже заниматься своим хобби. Он пошёл в категоричный отказ. Я потратил много сил на уговоры, мольбы и всяческие попытки, но, увы, его характер мне не всегда был под силу.       Смириться я не мог, моя нервная система засбоила и призвала мозг удерживать всю боль в себе. Я выплёсквал злость, ломая карандаши на работе, срываясь на своих пациентах и даже пытался напиваться, но вовремя останавливался, так как на моих плечах теперь лежал немыслимый груз ответственности за другого человека, хоть меня никто и не просил об этом. Я хотел ощущать себя обязанным, но я верил, что мы справимся, пусть двоим будет очень больно.        Первый мой порез пришёлся в области предплечья, я тогда не думал ни о чём, а только о собственном успокоении. Каждодневная рутина, пустое лицо Юнги, обессиленное и непроницаемое, и собственные мысли загоняли меня в медвежий капкан, защёлкивая затвор на полную. Я кричал так громко, что соседи с других этажей, вероятно, оглохли, но каждый из них знал, что произошло с нашей семьёй, и лишний раз к нам никто не совался. Тогда наши отношения ещё теплились хотя бы чем-то приятным, но Юнги не мог прийти мне на помощь. Он тогда ещё плохо ориентировался в пространстве собственного дома и боялся во что-то врезаться, да и я бы себе этого потом не простил. Я вышел из ванны спустя 15 минут и оправдался перед Юнги тем, что просто ударился локтем о бортик ванны. Он мне не поверил.       Да и я сам себе в тот момент перестал верить. Капкан захлопнулся. Моё моральное здоровье пошатнулось.

⚫

Настоящее время.

      Наступило болезненное для меня утро. Спать хочется больше, чем жить. Лучи солнца, что проникают через неплотную штору, бегут по моему лицу, прячась под подушку. Будильник разверзается миллионом оттенков шума, а я глаза открыть не могу, пытаясь попасть по нему, окаянному, рукой, но несправедливо промахиваюсь. В конце концов мне удаётся выключить трезвонящий аппарат и погрузиться обратно в сон, предварительно отправив сообщение на работу о том, что я заболел.       Я не помню как вышел вчера из ванны и как добрался чуть ли не ползком до кровати, но мысли о поцелуе меня не покидали ни на одну жалкую минуту. Я думал лишь о возможности и правильно выбранном моменте. Но какой же я дурак, раз могу думать, что для проявления любви нужен подходящий случай. Это совсем не так. Бред сивой кобылы, не меньше. Разве любовь выбирает момент когда нам влюбляться? Или может выбирает момент когда погибают родные люди? А может быть когда парень, только начавший жить, теряет зрение? Кто даст ответы на эти вопросы? Я по сей день чувствую себя ничтожеством, не сумевшим помочь второй части своей души. Я почти всегда так называл Юнги. Моя душа. А ведь правда, он является непоколебимой моей страстью и моим всемирным злом, которое я в себе убить никогда не смогу. А стоит ли мне пытаться?       Когда я вернулся ночью в постель, то Юнги уже спал в своей любимой позе, лёжа на спине, раскинув руки и ноги в разные стороны. Сон его потревожить я не решился, да и зачем это нужно. Собственно говоря, я просто напросто испугался прикасаться к нему спустя столько лет отчуждения, хоть и спали мы всегда в одной кровати. Спать раздельно — табу. Мне очень любопытно, что он ко мне испытывает и испытывает ли, всё-таки пять лет молчания срок немалый. Юнги определённо задолжал мне разговор или даже сто тысяч разговоров за каждый прожитый день.        Проснувшись в первом часу дня, я сперва не понимаю в каком месте я очухиваюсь, мозг играет со мной в свои злые и коварные шутки. Оглядевшись вокруг себя, я понимаю, что нахожусь у себя в спальне, но совсем один. Сбоку нет моего источника тепла, а сам Юнги куда-то подевался, хотя почти никогда не покидает днём спальню. Я думаю, что он может встать в туалет, но и звука никакого я не слышу оттуда, так как обычно он делает всё очень громко, хотя вроде бы не глухой. И это мне кажется чертовски странным. Я встаю с кровати и иду босиком на кухню, совсем позабыв про тапочки. То, что я там вижу ненадолго дезориентирует меня, а ноги подкашиваются. Я просто не верю своим глазам.        Юнги стоит у стола, щупая и раскладывая слайсы сыра и колбасы на хлеб. Благо, что за эти годы я взял в привычку покупать уже нарезанные продукты в упаковках, избавляя Юнги от ощущения беспомощности. Я считаю, что с инвалидностью можно жить, даже если ты слеп. Технологии не стоят на месте, множество разнообразных способов взаимодействия с окружающим миром уже придуманы другими людьми. Слепота не ограничивает, она лишь даёт возможность чувствовать то, что нельзя было увидеть глазами.       Сердце в моей груди заходится необоснованной тахикардией когда он поднимает голову на источник шума, то есть на меня. Я знаю, что он чувствует мой взгляд на себе. Даже будь я тоже слепым, наша телепатическая связь не теряла бы силы. Я замечаю едва уловимый кивок на тарелку с бутербродом, которую он аккуратно ставит на стол, прощупывая поверхность, чтобы ничего не мешалось. — Доброе утро и тебе. Это мне? — уточняю я, усаживаясь за стол. Он молчит, но свой кивок я получаю, потому беззвучно плачу, стараясь закатить обратно свои мужские скупые слёзы.       Нет ничего, что он бы не почувствовал во мне, потому он шаркает по полу до меня, всё это время опираясь на стол, я решаюсь подать ему руку, касаясь его прохладной ладони. Тогда он с непривычки хватает меня за предплечье, которое я не привык перекрывать одеждой, находясь дома и буквально отшатывается, врастая ногами в пол. Порезы. Уродливые полосы рубцов, выпирающие как толстые упитанные змеи на моей коже. Он ощупывает меня, пальцами надавливает, пытаясь понять, что это такое, я наблюдаю обеспокоенно, но руку не вырываю, хоть очень и хочется. Ещё больше хочется сорваться и убежать из дома, но я не оставлю его одного, пора бы и ему узнать о том, что не ему одному очень больно.       Его любопытную руку сменяют губы: сухие, горячие, потрескавшиеся. Как и всегда. Какими я их помню с тех времён, когда у меня была возможность целовать их ежечасно. Мои глаза давно на мокром месте, а сейчас водопад слёз неконтролируемо протекает из век, спадая осадками на осунувшиеся щёки и скулы. Меня трясёт, волнительный мандраж стреляет по перепонкам и я глохну на какое-то время, когда голос его слышу. Он с хрипотцой от долгого молчания, но такой же невероятно красивый, а тембр затуманивает моё сознание, и мне остаются считанные секунды до падения в обморок. Я держу себя в руках. В своих и его руках, ведь он тоже меня инстинктивно удерживает за руку, склонив голову. — Не делай так больше, — отрезает он, а я не верю своим ушам, — я тебя люблю. И не хочу, чтобы тебе было больно.        Теперь молчу я, как в самых лучших традициях разных сопливых дорам. Хоть его глаза и не видят, но я улавливаю в его мимике беспокойство и сострадание, где-то проскальзывает чувство вины, спрятанное под мнимой маской безразличия. — Я…я…я, — заикаясь, пытаюсь сказать, но он уже не слушает, а лишь спускается на пол, обвивая руками мои ноги, где под штанинами пижамы сокрыто бо́льшее количество шрамов, некоторые из них свежие и заклеены стерильным лейкопластырем. Я явно ощущаю его поглаживания по моей коленке, которую я вчера изрезал и стараюсь не попискивать, моля всех Богов, чтобы этот момент длился вечно. — Я тебя тоже люблю, Юнги. Мы не виноваты, что это с нами произошло. Просто давай будем стараться налаживать наши отношения? Обет молчания снят? Ты будешь со мной разговаривать? Я же с ума сойду, душа моя, — меня разрывает на части от осознания того, что он сам заговорил со мной, и шквал вопросов сыплется на его голову бурной лавиной. — Не так быстро, — посмеиваясь, отвечает он, а я несдержанно его целую в макушку, поднимая с пола. Я в глаза ему смотрю, в которых жизнь теплится. Он хочет жить. Я хочу жить. — Сколько ты это делаешь? — Юнги приподнимает свою руку в воздух, и слепо касается моего плеча. — Пять лет твоего молчания, Юнги. Пять лет, — я вздыхаю и упираюсь в его несвежие волосы, перебирая пальцами хрящики ушей, которые не имел возможности трогать всё это время. — Пять лет вместе, Чимин. Ты не отказался от меня ни тогда, ни сейчас. Как такое возможно? — Юнги говорит тихо, настолько тихо, чтобы я слышал и акцентировал своё внимание только на понимании сказанных слов. — Любовь способна творить странные вещи с нами. Я о многом думал за эти годы. О многом, но никогда бы не смог оставить тебя, я бы себе не простил, — я укладываю голову ему на костлявое плечо, пытаясь поцеловать за ухом, но он странно дёргается, отвыкший от ласки. — Ты как дикий лесной котёнок. Привыкай ко мне снова. Научись меня любить заново. — Я бы никогда не смог разлюбить тебя, никогда, — весь покрытый мурашками Юнги, разворачивается к моему лицу, тычась наугад куда-то в область уголка губы, а мне плакать снова хочется.       И я плачу.       И он плачет.       Мы плачем оба. Самый страшный кошмар позади. Недопонимание, что рушило нашу жизнь наконец позади.