Драма жизни (в двух частях)

Заходящее солнце запуталось в многочисленных проводах над городом и теперь билось, словно в тисках, зависнув в нескольких метрах от земли. Не выпутаться. Не улететь обратно в небо, не упасть на дно своенравного океана. Точно так же Сацуки не могла избавиться от нежелательного общества особенно настырных парней, страстно желающих познакомиться; они подсели с обеих сторон в электричке, почти безликие из-за слепящего в глаза солнца, прерываемого фонарными столбами и высотками, беспардонные и, кажется, глуховатые. Обычные отморозки; Момои оценила диспозицию: пожилая равнодушная женщина в другом конце вагона, несколько офисных работников, тоже холодных и беспристрастных, четыре остановки до станции, где они договорились встретиться с подругами, чтобы пройтись по магазинам, но теперь Сацуки уже сомневалась в своих планах, потому что отвязаться от незнакомцев казалось все более трудной задачей. Хорошо, что сердце пока не частило, а голова работала как следует, и Момои могла мыслить здраво. Перед самой остановкой один из парней пытался положить широкую лопату-ладонь на колено, но девушка больше не намерена была терпеть: она вскочила и вылетела из вагона, как только двери открылись. Осталось найти человека, который быстро въехал бы в ситуацию и немного подыграл бы, или полицейского, или работника станции, или… Мысли оборвались; на плече уже лежала чужая рука, сзади звенели недовольные и издевательские голоса, но Сацуки увидела впереди знакомую спину и устремилась вперед до того, как в ее голове успели сформироваться сомнения и контр-аргументы: — Хайзаки-кун! — окликнула бывшего знакомого девушка, нагоняя затормозившего с окликом Шого. Лицо у него было зверское, когда парень обернулся, но у Момои не то чтобы были богатые альтернативы, а парни сзади при взгляде на возможного оппонента стушевались, остановились, а потом, ворча и недовольно сплевывая, и вовсе попятились, наблюдая за развитием событий. — Какие люди, — язвительно протянул Хайзаки, когда Сацуки замерла совсем рядом и перевела дух, одновременно раздумывая о том, что делать дальше. — Что, отбилась от своих охранничков? Или охранять твои честь и достоинство больше некому? — Ну тебя, — отмахнулась девушка, несмотря на недружелюбный и даже откровенно враждебный вид Шого испытывая облегчение, гуляющее по крови задорными пузырьками и где-то в сердце вызывающее оживленное копошение. — Как у тебя дела? Надо было потянуть время, чтобы придурки ушли, потом поехать восвояси… — Момои-тян, я не понял, тебе поговорить не с кем? — огрызнулся Хайзаки, развернувшись и направившись с платформы; но по голосу Сацуки поняла, что лед почти тронулся: — Просто рада видеть старого знакомого, — почти не лукавя, призналась девушка, стараясь не отстать. Преследователи, поняв, что ловить нечего, остались позади. — Мы не знакомые, — отрезал Шого, но потом, словно опомнившись, облизнул Момои совершенно бесстыдным взглядом и осклабился: — но я готов исправить это прямо сейчас. Сацуки закатила глаза и улыбнулась, чувствуя почти ностальгию: — Буду считать, что таким образом ты согласен принять мою скромную благодарность за мое спасение, Хайзаки-кун. Я помню, что ты любишь фри. Пошли, поболтаем? — Я не твоя подружка, Момои-чан, — с затаенной угрозой сообщил Шого, щурясь. — Чтобы пить с тобой чай, когда тебе припрёт, и трындеть о бабской херне. — Я тоже, — заверила парня девушка, удивляясь самой себе (и зачем ей надо было настаивать на том, чтобы еще немного времени провести с Хайзаки?) — не твоя подружка. Можешь считать, что крадёшь меня со встречи с одноклассницами, или крадешь у меня деньги на еду, или как тебе будет удобнее. И не пойми меня неправильно, я просто не хочу остаться тебе должна, а потом обнаружить, что ты уже шантажируешь меня чем-то совершенно отвратительным. Ясно? — это было вполне приличным объяснением по меркам Сацуки, и совесть оно успокаивало отменно. Хайзаки посмотрел на девушку как на дуру, но покорно пошел следом за ней к сверкающему огнями в сгущающихся сумерках кафе — если даме угодно было произвести насилие над собой и остаться разбитой и одураченной, то кем был Шого, чтобы мешать ей? Сацуки сидела напротив, заедала пережитый стресс огромным пирожным и даже — о чудо! — молчала, не пытаясь выпытывать про школу, новых друзей и баскетбольный клуб. Хайзаки был одновременно удовлетворен и задет; хотелось сказать что-то колкое и болезненное, подцепить, чтобы добиться реакции, вызвать на отсутствующем лице эмоции. Шого, легко подцепив с вершины пирамиды сливок вишенку, отправил ее в рот, и довольно ухмыльнулся, глядя на возмущенное лицо Момои. Вот теперь всё было как надо. — В расчете, — бросил он, уже встав и отвернувшись, и вышел в ночь, мягко опустившуюся на город. Сацуки из окна наблюдала за тем, как он ушел, за проводами, по которым еще каплями стекал закат, и за медленно разгорающимися фонарями. Ей было странно спокойно, и одновременно немного тоскливо — по несбывшимся хорошим отношениям, по упущенному времени средней школы, когда все они были наивнее, а потому дружнее. И злости в них не было, и презрение появилось много позже… Момои вздохнула, собралась и весьма символично вышла в уличную темноту вслед за Хайзаки.