tokio hotel - invaded.
- я ухожу от тебя. - совершенно равнодушным тоном, с пустым не читаемым лицом и стеклянными, не движущимися глазами проговаривает дазай.
чуя смотрит на него снизу вверх. у осаму половина лица перебинтована и спрятана тёмными волосами цвета горького шоколада. рыжий моргает пару раз, прокручивая в голове сказанную шатеном фразу и пытаясь понять её смысл. его отвлекает исходящий от дазая запах миндаля, дорогого алкоголя и сигарет, кажется с запахом вишни. голова кружится от этого запаха, который, кажется, впитался настолько глубоко, что циркулирует в его теле вместо крови.
он так сильно привык к этому запаху.
- чуя. - зовёт его шатен.
и рыжий снова моргает, заглядывая в один единственный видный тёмный глаз. на дазае белая рубашка, чёрный галстук и всё то же привычное чёрное пальто, в чьи рукава осаму никогда не просовывал свои длинные, опять же, перебинтованные руки, оставляя вещь висеть на плечах, как на тремпеле. его лицо ни разу не намекает на то, что сейчас он шутит. да и с таким он бы никогда не стал шутить. ранить
дорогого человека
без причины не в его правилах.
- почему. - одними губами спрашивает чуя. он практически не моргает. лишь смотрит своими потемневшими глазами на парня, ни на секунду не сводя взгляда, словно пытается запомнить каждый миллиметр его лица. вот только это лицо настолько ему въелось в мозг, что теперь вряд ли чуя когда-нибудь сможет его забыть. даже через сто лет. даже если у него будет амнезия. лицо дазая всегда будет в его воспоминаниях. оно будто татуировка или шрам в его душе, что останется на всю жизнь.
- так будет лучше. для тебя и для меня. - осаму медленно поднимает правую руку и костяшкой указательного пальца дотрагивается до бледной щеки своего парня.
бывшего.
- для меня не будет лучше. - еле слышно. чуя даже и не думает плакать. не думает загораться яркой вспышкой истерики. не думает повышать голос и осыпать шатена беспрерывными оскорблениями. не думает отколотить его так, чтобы выбить эту дурь из его головы. он стоит спокойно и практически не двигается, что совсем уж не свойственно для него. хотя сейчас он скорее просто не осознаёт всю серьёзность ситуации. возможно это произойдёт в тот момент, когда наконец
поймёт, что дазая
больше нет рядом.
- чу, послушай-
- я не хочу ничего слушать. - у рыжего губы сухие и шершавые. искусанные, обветренные.
дазай смотрит на них, и подмечает какие же они сегодня бледные. бесцветные.
- нам необходимо разорвать наши отношения. не потому что я тебя разлюбил, а потому что так нужно. - осаму полностью накрывает своей прохладной ладонью чужую щеку, аккуратно погладив большим пальцем под глазом.
- ты любишь меня сейчас? - чуя с завидным барану упрямством продолжает смотреть в глаз шатена, пытаясь заглянуть как можно глубже, чтобы понять что у него на душе. но там кроме кромешной черноты нет ничего. абсолютно. и это больно колет в области сердца, потому что осаму таким был всегда.
дазай не отвечает. он лишь опускает руку и испускает короткий выдох, борясь с желанием
обнять любимого. чуя и без ответа всё знает, а если нет, то так будет к лучшему. как думает дазай.
- я не хочу, чтобы ты уходил. - снова еле слышно шепчет.
шатен всё-таки не удерживается, вот так просто позволяя себе проявить слабость.
дурак. он делает шаг вперёд, сокращая расстояние между ним и чуей.
последний раз. ведь ничего не будет от последнего раза, верно? он снова накрывает чужую щеку своей ладонью, чуть приподняв аккуратное личико, чтобы было удобнее, после чего наклоняется и прижимается своими губами к губам рыжего. тот стоит неподвижно, но дазай не обращает на это внимания, начиная двигать губами. медленно,
нежно и
трепетно, целуя своего парня.
бывшего и какое-то время ответа не следует, но разве чуя смог бы долго противиться этому, да и зачем это делать, когда дазай сам проявляет инициативу? осаму чувствует как накахара прикрывает глаза, опуская дрожащие ресницы. он с такой же осторожностью отвечает на чуткий поцелуй.
так чувственно они ещё ни разу не целовались. поцелуй становится слегка липким, но дазай продолжает сминать такие
родные, тёплые и сладкие губы своими, слушая еле слышные характерные звуки, отчего
у обоих по телу проходятся мурашки. они не обнимаются, не прижимаются к друг другу, не углубляют поцелуй и не распускают свои языки. и чуя вдруг понимает, что
последний поцелуй самый прекрасный из всех, но и вместе с тем самый горький.
дазай отстраняется от рыжего с тихим чмоком и смотрит на него. на щеках румянца не наблюдается, а в глазах грусть, печаль и тоска. сейчас голубые глаза были тёмными и напоминали цвет океана в штормовую погоду - такие же тёмно-синие, такие же глубокие и холодные. одинокие. брошенные. рука соскальзывает с щеки и осаму впервые за всё это время открывается. это не подачка, и не желание вызвать жалость и показать, что не одному тут рыжему сейчас пиздецки хуёво. он решает это сделать, потому что чуя единственный человек, который достоин увидеть его разрушенный мир, где остались лишь развалины и опустевшие серые улицы, над которыми вечность висят тяжёлые тёмные тучи, угнетая и раздавливая с каждым разом всё сильнее и сильнее. дазай доверяет, поэтому с решимостью стягивает с лица бинты и теперь двумя глазами
настоящими, прозрачными, как вода в кристально-чистом озере, смотрит в такие же искренние глаза накахары и показывает всё, что на самом деле сейчас чувствует, отбросив эту глупую маску хладнокровия, куда-то в сторону.
и чуя видит, округлив глаза от удивления. видит въевшуюся боль. кошмарную растерянность. глубокую ненависть. ноющую тоску. слабую беспомощность. ненужное сожаление. и
страх. ужасающий и огромный. страх, который обжигает и оставляет жуткие следы ожогов.
чуе не одному так страшно. он с силой сжимает руки в кулаки, игнорируя боль от того, что отросшие ногти впиваются в мягкую плоть, оставляя кровавые полу-месяцы на ладонях.
дазай практически незаметно дёргает уголком губ. оставаться здесь ещё хоть на минуту уже не было необходимости. пытаться оттянуть наступление неизбежного по-детски глупо, а дазай хоть и глупый, но уже давно не ребёнок, а потому должен отвечать за свои слова и действия. он молча разворачивается к входной двери и собирается уже выходить, протянув руку к дверной ручке, как слышит за спиной тихое, сдавленное, но более чем уверенное:
- ты пытаешься меня спасти, чтобы защитить от себя, но что ты скажешь на то, что если тебя не будет, то тогда
никто не сможет меня спасти от самого себя. ты как всегда принимаешь решения самостоятельно, убеждаясь в том, что так будет лучше, словно ты не способен совершать ошибки. тебя не останавливает даже тот факт, что так ты будешь причинять нестерпимую боль и страдания, сделав всем только хуже, а не лучше. оставляя дорогих тебе людей ты не спасёшь их и не защитишь. думаешь, что это правильное решение, вот так вот уйти? тогда это просто эгоизм чистой воды. ты словно думаешь о других, но на самом деле думаешь лишь о том, как бы сбежать от ответственности. это подло, дазай. ты не единственное в моей жизни, что так опасно. и если рядом с тобой я чувствую себя под защитой, то без тебя я чувствую себя добычей, что дрожа от страха стоит посреди открытого поля, пока со всех сторон скалятся голодные хищники.
дазай стоит неподвижно, так и застыв с протянутой к двери рукой. он молчит, ведя внутреннюю борьбу. нет.
чуя не понимает. дазай опаснее всех этих хищников всех вместе взятых.
- мне совершенно плевать на то, какой ты там маниакальный и больной. мне плевать, потому что я люблю тебя даже вот таким, понимаешь? - рыжий по прежнему не повышает голос. потому что говоря спокойным тоном, он лишь доказывает правоту своих слов. потому что повысив голос хоть на октаву, это станет показателем страха. а чуя в действительности не боится. - дазай. я не боюсь тебя и твоих несносных тараканов. - чуя хмурится, замечая, что плечи осаму по прежнему напряжены, что указывает лишь на то, что шатен не собирается отказываться от своих идиотских принципов.
даже если я и эгоист, я всё ещё убеждён в том, что так будет лучше. прости, чуя, но тебе не место рядом со мной. мне не место в твоей жизни.
дазай, наконец, отмирает и молча открывает двери, выходя из чужой квартиры. он считает это победой, когда не оборачивается и не смотрит в последний раз на чую, иначе он бы не справился. на душе скребут кошки, и он облокачивается спиной о дверь, что закрыл за собой, как только оказался за порогом квартиры,
в которую больше никогда не вернётся. он знает, что накахара не из тех, кто бросится за ним и будет умолять вернуться. он знает, что чуя, скорее всего возненавидит его спустя какое-то время. возненавидит так, что случайно встретив его, сделает вид, словно они никогда не были знакомы. дазай в свою очередь лишь посмотрит на него пустым взглядом и так же молча пройдёт мимо, словно никогда не был его
причиной для улыбки, словно рыжий для него никогда не был
причиной остаться в живых.
в конце концов никто из них не обещал быть рядом до последнего вздоха и любить бесконечно.
чуя с минут пять стеклянным взглядом смотрит на закрытую дверь, пытаясь взять себя в руки и выйти из этого оцепенения. где его экспансивность? где его гнев, ярость и злость? где это всё, когда он так желает выпустить это наружу, разрушая всё, что попадётся на глаза? почему сейчас он ничего не чувствует? внутри лишь мёртвая пустота и глухая боль, но не от которой хочется истерически смеяться, обжигая щёки собственными слезами. эта боль, которая разрастается медленно, цепляясь когтями за лёгкие и сердце, заставляя хрупкие органы саднить. чуя припадает спиной на холодную стену позади себя и медленно съезжает по ней вниз. это не конец жизни, и дазай не единственный человек в этом мире, но почему же так пусто?
когда мы сильно привязываемся к людям, разве не уходит вместе с ними какая-то частица нас, когда уходят они?
чуе кажется, что вместе с дазаем ушла не просто его частица, а он весь, иначе как ещё объяснить это опустошение. он чувствует себя пустой ненужной устричной раковиной, из которой выковыряли тело и жизнь. чуе ни в коем случае не хочется сейчас пойти и вскрыть руки из-за осаму, или упасть с балкона. сейчас так странно, потому что ему ничего не хочется. даже напиться до потери сознания, выпив несколько бутылок припрятанного дорогого вина
"для трудных моментов жизни". это раздражает, потому что он не чувствует себя жалким и слабым, но и сильным и гордым назвать себя язык не поворачивается. дазай не игрался им, а потому чуя не кукла, но почему же, чёрт возьми, он чувствует себя таким бездушным?
сколько прошло времени, он понятия не имеет. кое-как доползает до своей кровати, держась за стены и мебель, пока ватные ноги подкашивались. заваливается на кровать и
в голове проносится мысль, что он устал и хочет спать, но этого он
не чувствует. он думает, что если он сейчас уснёт, то проспит как минимум пятьсот лет. возможно с завтрашним днём, когда придёт осознание, он наконец почувствует хоть что-нибудь. наверное лучше всего почувствовать ненависть. тогда в гневе он разнесёт всю квартиру, в которой каждый сантиметр напоминает о дазае. а пока он прикрывает глаза, видя перед собой эти вечно пустые глаза, и чувствует как приятно саднят губы от недавнего поцелуя.
иногда мы причиняем боль тем людям, которых любим больше всего.
